В общем, как говорил один персонаж, кажется, у Тынянова, «вгладь ничего-с...»

- А если - того... городской крестный ход провести, - неожиданно низким, словно в водопроводе труба загудела, косматым голосом предлагает отец Ягупий. Маревин видит его здесь в первый раз. Священник в черной рясе, с большим, поверх нее, серебряным крестом на груди, с раскидистой, слегка раздвоенной бородой. - Как возвестил при стоянии во храме Христа Спасителя святейший наш патриарх: «Молитесь, братья, Тому, Кто хранит нас всех, ибо безграничны любовь и милость Его... Ищите и обрящете... толцыте и отверзится вам»...

Он размашисто крестится, за ним, помешкав, щепотями осеняют себя мэр и полковник, а затем, спохватившись, через секунду, начальник полиции.

- Паства за этот месяц выросла у меня аж в двадцать раз, - со скромной гордостью сообщает отец Ягупий. - Люди чувствуют, что наступают Божьи последние дни. Так давайте соберемся, как братья и сестры любящие, пройдем семьями по проспекту Ленина, смиренно и соборно помолимся всей душой, Бог милостив, окажет снисхождение к нашим грехам... Я вот тут и заявочку на мероприятие написал. - Он извлекает откуда-то сложенный вчетверо лист бумаги, разворачивает, с умильной улыбкой протягивает его мэру. - Терентий Иванович, проявите добросердечие. На Бога и на вас уповаем, на кого нам еще уповать? Опять же слышали, наверное, как после молитвы старца Феофилакта, это в Ферапонтовом ставропигиальном монастыре, исчезла дьявольская дыра возле Бродянов. Испарилась якоже смрадное наваждение. И сколько еще отмечено подобных случаев. Где вера истинная, туда дьяволу хода нет.

- Статистика этого не подтверждает, - невнятно бурчит физик из-за экрана.

Отец Ягупий, ничуть не сбившись, тут же подхватывает:

- Так что статистика? Статистика, она, извините, человеком произведена. А милость - она от Бога... Соблаговолите, Терентий Иванович, подписать...

Мэр вроде бы приходит в себя.

Берет бумагу, размашисто вычерчивает что-то в нижнем правом углу. Толкает листок обратно отцу Ягупию:

- Печать поставьте у секретарши...

- Вот и славненько... - отец Ягупий плавной походкой удаляется из кабинета, неся обеими руками бумагу - торжественно, как царский указ.

- Ох, напрасно вы, Терентий Иванович, - негромко говорит начальник полиции. Вытирает лысину большим цветастым платком. - Нутром чую, как бы оно не того...

Мэр вскидывается:

- А какие у меня основания, чтоб запретить? Вообще отец Ягупий - человек мирный...

- Мирный-то мирный... Пока в силу настоящую не вошел...

Мэр хлопает по столу пятерней:

- Все!.. Закончили!.. Ты, Иван, лучше порядок в городе наведи!..

Кажется, что вздрагивают даже лампы на потолке.

Физик, повернувшись к Маревину, шепчет:

- Как ни странно, в этом есть некий... смысл. Молитву тоже можно рассматривать как своего рода творческий акт... Если, конечно, правильно ее исполнять...

Маревин еле заметно кивает. Спорить ему не хочется. Он старается быть как можно более незаметным. Исчезнуть из поля зрения. Его покалывают изнутри тоненькие иголки стыда: ничего не смог, не оправдал возложенных на него надежд, не сотворил чуда, которого так трепетно ждали. Ему хочется провалиться сквозь землю. Или уехать, кто ему запретит? Но это вообще будет тягучий позор.

К счастью, совещание на этом заканчивается. То есть, мэр по инерции еще что-то бурчит на тему: собраться... сконцентрироваться... приложить все силы... но это уже обязательный руководствующий аккомпанемент. Так это всеми и воспринимается. Физик по-прежнему отгораживается своим ноутбуком, полковник Беляш тоже пролистывает что-то на экране айфона, выложенном на стол. Только начальник полиции, фамилию которого Маревин опять-таки подзабыл, изображая внимание, упирается оловянным взглядом в лицо начальства.

Маревин здесь никому не нужен. Он тихонечко поднимается и вслед за отцом Ягупием выскальзывает в приоткрытую дверь.

На улице, впрочем, не лучше. День жаркий, солнце, очистившись от тумана, пытается заполнить собой безжизненную пустоту. Город пребывает в оцепенении, редкие прохожие косятся на Маревина как на негра, свалившего им на голову из какой-то там богом забытой африканской страны.

Он по-прежнему чувствует под ногами зыбкость земли.

Уже никто ничего от него не ждет.

Он здесь чужой.

Он из параллельного мира.

Лучше бы его не было вообще.

Звякает извещение телефона.

Хорошо еще, что телефоны сегодня работают: последнее время случаются какие-то внезапные сбои.

Это Лара:

«Ты где?»

«Недалеко от тебя»

«Отлично! Приходи. Надо поговорить».

Что случилось?

Торопливым шагом он пересекает знакомый безжизненный двор и по коридору, все такому же полутемному, заставленному коробками, добирается до кабинета.

Лара его уже ждет. Сегодня она в легкой блузке, сквозь которую просвечивает бюстгальтер, и в короткой юбке, туго обтягивающей бедра.

Одежда официантки.

В лице - легкое отчуждение.

Или ему просто кажется?

- Привет!

- Привет.

Нет, точно, голос тоже холодноватый.

И все-таки сначала они совершают привычный эротический ритуал, почти без слов, лишь дыхание, лишь ноги, руки, лишь разгоряченные дозволенностью всего движения тел. И только после глубокого вздоха, свидетельствующего о наступившей расслабленности, Лара, уткнувшись носом ему в плечо, негромко спрашивает:

- Ну так как? Что вы там, у себя, решили? Будет эвакуация или нет?

Маревин чуть фыркает.

Вот, что значит провинция. Совещание еще, можно сказать, не закончилось, а уже всем все известно.

Мгновенная беспроволочная связь.

Лара приподнимает голову:

- Я - серьезно.

- Ничего не решили, - осторожно произносит Маревин. -Беляш и Елтух снова, как бараны, уперлись рогами.

- И кто победил?

- Никто.

- А ты сам что думаешь?

Маревин трется плечом о нее теплый нос.

Успокаивая:

- А я уже давно ни о чем не думаю. Честное слово. Ни одной мысли в башке.

Лара резко садится:

- Я тебя - спрашиваю!

- А я тебе - отвечаю...

Лара пронзает его непонятным взглядом и вдруг, как подброшенная, буквально через секунду, оказывается у письменного стола, с грохотом выдвигает один из ящиков, запускает руку глубоко внутрь него, что-то там поспешно нашаривает, а когда распрямляется, у нее - направленный на Маревина пистолет.

Ничего себе!

Маревин, в свою очередь, приподнимается на локтях.

- Где взяла?

- Где, где... Купила...

Она стоит без всего, обнаженная, с пистолетом в вытянутых руках, сжимая его ладонями, - скрин-кадр из американского боевика.

Или как на обложке низкопробного детектива.

Хотя - нет, сейчас обнаженка на книжных обложках запрещена.

- Зачем тебе пистолет?

- Оглянись вокруг - что происходит. Думаешь, полиция нас защитит? Слышал, ночью бензоколонку ограбили?

- Какую бензоколонку?

- На Самохвалова. Ввалились четверо, хозяина ткнули ножом... И в «Иван-чай», к Бусе, это приятельница моя, травами торгует, отсюда три минуты ходьбы, тоже перед закрытием ввалились какие-то отморозки, парочка в поросячьих масках, с обрезками труб, шарахнули ими по стойке, выгребли кассу, Буся пискнула что-то, так ей - кулаком в лицо, губа у нее теперь - вот такая, треснула губа, зашивать в больнице пришлось... Думаешь, их нашли? А еще поросята эти предупредили, что теперь Буся, будет каждый день половину выручки им сдавать.

- И к тебе приходили?

- Пока нет. Но жду. - Она ощерилась по-кошачьи и прошипела. - Я не для того ставила свое дело, чтобы всякие чмошники доили меня, как козу.

Тряхнула пистолетом.

Маревин кивнул:

- Пользоваться умеешь?

- Надо на курок нажимать.

- Не на курок, а на спусковой крючок, если уж правильно... И вообще: никогда не наводи оружие на человека, если не собираешься в него стрелять.

- Какие познания!

- В университете у нас была военная кафедра.

- Научишь меня?

- Ты в полицию обращалась?

- Ой, не смеши! Ты Буракова нашего видел? Это у которого через слово «ядрена вошь». Да он хрен у себя не найдет. Знаешь, что он по поводу бензоколонки сказал? «Никогда такого не было, и вот - опять»... Процитировал, значит... Так что? Научишь меня стрелять?

- А ты уверена, что готова убить? Я имею в виду - убить человека, по-настоящему? Увидеть, как у него мозги во все стороны полетят? Или как у него хлынет кровь из груди? Как он будет корчиться и кричать?.. Кстати, пистолет ты все-таки опусти.

Лара бросает пистолет обратно в ящик.

С грохотом задвигает его.

- Жаль, думала, что научишь. А я тебе позвонила чего: хотела предупредить, будь осторожней. Начали поговаривать, будто это ты во всем виноват.

- Что за чушь!

- Не знаю, чушь или нет. А только вот говорят... И так, учти... очень нехорошо говорят...

Маревина слегка прошибает. Он вспоминает, косые неприятные взгляды, которые скользили по нему сегодня на улице. Как женщина, попавшаяся навстречу, вдруг вздрогнула и испуганно от него отшатнулась. Как двое парней, вывалившихся из магазина, синхронно повернули к нему маски застывших лиц. Однако как быстро все изменилось. Что, впрочем, естественно и даже закономерно. Великие надежды, как правило, превращаются в великие разочарования. А великие разочарования быстро перерастают в ненависть к тому, кто разочаровал. Так было с Керенским, которого сперва называли «светлым ликом России», так было с Горбачевым, которому поначалу бешено и безоговорочно рукоплескали, так было с Ельциным, а если обратиться к древней истории, так было и с самим Иисусом Христом. От спасителя и пророка до «распни его!» - всего один шаг. Конечно, он, Маревин, не Иисус Христос и даже не Ельцин, не Горбачев, но типология, сюжетное развитие ситуации - один к одному. Если уж гибнет мир, то кто-то в этом должен быть виноват.

Мелькает у него мысль, что на данную тему можно было бы написать, пожалуй, вполне приличный роман. Провинциальный город, который гибнет по каким-то причинам и из которого горожанам выхода нет. Эпидемия там, например, чума, загадочный вирус, жесткий санитарный кордон. Ой, нет-нет, он спохватывается, чума уже была у Камю. Неважно, причину можно будет придумать потом. И вот главного героя выдвигают на роль спасителя, чудо он там, вроде бы, какое-то совершил, хотя сам вполне обыденный человек и прекрасно знает, что не было у него никаких чудес, просто так получилось, совпадение обстоятельств. Он отказывается, он сам разоблачает себя, он кричит отчаянным криком: я не тот, за кого вы меня принимаете!.. Однако все жаждут чуда. Голос его тонет в истерических воплях: спаси нас, спаси!.. Его буквально водружают на пьедестал... Ну а потом неизбежное разочарование: город по-прежнему вымирает, всем ясно, что главный герой не бог, он их обманул. Никакие оправдания не помогают. Волна ненависти обрушивается, погребая его с головой... Эффектное может получиться повествование. Тут нужен только какой-то незамысловатый, но яркий финал. Скажем, главного героя сжигают на главной площади города, на костре, приносят в жертву, как требует тут же появившийся антагонист. И сразу после этого все заканчивается. Безумие выдыхается, горожане постепенно приходят в себя, оглядываются вокруг, изумляются: что это мы тут такого наворотили? Ну и потом типовая реакция - жизнь продолжается, ничего этого не было, скорее - забыть, забыть...

- Ты слышишь?

Кажется, Лара спрашивает не в первый раз. Хватает его за плечо.

Маревин вздрагивает:

- Что такое?

- Крики... на улице... Ты что, оглох?

И в самом деле сквозь открытую форточку доносится пронзительный вопль. Что-то вроде прерывистого «о-о-о!.. о-о-о!.. о-о-р!..» - кошмарно, от нестерпимого ужаса, как будто человека затягивает в мясорубку.

Фоном к нему - возбужденные голоса:

- Полицию вызовите!..

- Да что же это такое?..

- Ох ты, боже ты мой!..

- Пожарных!..

- Скорую помощь!..

Маревин вскакивает.

Они с Ларой на мгновение замирают.

- О-о-о!.. О-о-о!.. О-о-о!..

Кажется, что еще болезненней и сильней.

А затем Лара хватает со стола юбку и трусики. Рявкает:

- Так. Одеваемся, быстро!.. Говорю тебе: одевайся! Ну-давай, давай, шевелись!.. Что ты сидишь?..

Ричард Фейнман, американский физик, родился в мае 1918 года в округе Квинс (Нью-Йорк) в семье мигрантов из Восточной Европы. Семья его отца эмигрировали в США из Минска, семья матери - из Польши, входившей тогда в состав Российской империи. Отец Ричарда Фейнмана сразу решил, что если у него родится сын, то непременно станет ученым, и потому целенаправленно развивал интерес мальчика к познанию мира, очень подробно отвечая на все его ребяческие вопросы и приучая работать со справочными материалами.

Образование Фейнман получил в Массачусетском технологическом институте, а затем в Принстонском университете и, еще не закончив его, был приглашен принять участие в сверхсекретном Манхэттенском проекте - создании американской атомной бомбы. В это же время он женился на Арлин Гринбаум, в которую был влюблён с тринадцати лет. Брак этот был непростой: Арлин уже к моменту свадьбы была обречена на смерть от туберкулеза. Родители Фейнмана были против, но Ричард настоял на своем, и, работая в секретной Лос-Аламоской лаборатории, каждые выходные проводил с женой, находившейся в больнице города Альбукерке, расположенного неподалеку.

В послевоенное время Фейнман разработал метод интегрирования по траекториям в квантовой механике, а также метод диаграмм, названных диаграммами Фейнмана, в квантовой теории поля, с помощью которых можно было объяснить превращения элементарных частиц; также он предложил партонную модель нуклона, обосновал теорию квантованных вихрей, исследовал феномен сверхтекучести, применив к этому явлению уравнение Шредингера, высказал идею квантовых вычислений и, соответственно, идею квантового компьютера. В 1965 году он вместе с двумя коллегами стал лауреатом Нобелевской премии по физике.