И вот тут возникает еще один странный момент.

Имеется в виду возникновение разума.

Странность же его заключается в том, что хотя разум и давал роду хомо стратегические преимущества: благодаря ему хомо сапиенс стал видом, безраздельно доминирующим на Земле, царем природы, создав цивилизацию и культуру, но тактические преимущества разума далеко не столь очевидны. Выживание хомо эректус, человека прямоходящего, непосредственного предшественника человека разумного, вполне могли обеспечить и развитые инстинкты: стайная охота, которая существовала уже в мире животных, использование примитивных орудий, что освоили еще австралопитеки.

Судя по всему, разум не являлся эволюционной необходимостью.

Более того, образование второго канала наследственности, то есть передача навыков жизни не через инстинкты, автоматически, а через процесс образования и воспитания, отягощало вид хомо сапиенс большими дополнительными усилиями. А увеличение размеров мозга, тоже связанное с разумностью, сделало роды у женщин трудными и опасными, к тому же ребенок, по сравнению с потомством животных, появлялся на свет недоношенным, совершенно беспомощным, он требовал долгого детства, непрерывной заботы со стороны матери, таким образом женщины в значительной мере выключались из хозяйственной деятельности племени.

То есть нагрузка в связи с появлением разума была очевидной, а преимущества - эвентуальными, сугубо предположительными. Тяжелое обременение им ощущалось уже сейчас, а позитивный эффект должен был обнаружиться лишь в отдаленном будущем.

И если рассматривать данный процесс в рамках классической теории эволюции, то совершенно неясно, как такой признак, не дающий немедленных преимуществ для выживания, мог вообще закрепиться в результате естественного отбора.

Невольно приходится вновь обращаться к идее провиденциализма: некая Сила, стоящая вне всяких материально-физических категорий, буквально проталкивала человечество по предначертанному пути, конечная цель которого пока скрыта от нас или, быть может, вообще - выше нашего понимания.

- Ты что тут делаешь?

Вопрос - глупей не придумаешь. Но Маревин растерян. Вот уж не ожидал гостей.

Тем более - гостьи.

Тем более - бог знает какой.

Девушка поднимается на ноги - с площадки лестницы перед дверью, на которой расположилась.

- Жду вас...

Это - испуганным шепотом.

Она стоит на ступеньку выше него, лица их сейчас примерно на одном уровне. Маревин машинально щелкает клавишей, желтым маревом загорается лампочка под потолком. Он поспешно выключает ее. Уже смеркается, накрапывает мелкий дождь, в стеклянной галерее, при свете они будут видны, как внутри фонаря. И все же у него отпечатывается на сетчатке глаз: прямые волосы, вроде каштановые, вроде чуть ниже плеч, темный блеск глаз в щелях прищуренных век, невесомое, на бретельках, платье сильно выше колен, предназначенное подчеркнуть, а не скрыть телесный ландшафт.

Вечно акцентированный, бессознательный женский призыв.

- Зачем? - спрашивает он.

Хотя немедленно понимает зачем. Есть такой сорт девушек, мотыльков, в беспамятстве летящих на соблазнительное сияние литературы. Восторженные идиотки, считающие, что этот огонь их подхватит, что он их высветит, вознесет. Что благодаря ему они тоже начнут сиять. Ясно, что и гостья, нежданная, скорее всего из таких. Уже осознавшая, но по молодости переоценивающая силу девичьих чар. Думает, что если она обольстительно улыбнется, если предложит ему то немногое, что девушка может дать, он торжественно возьмет ее за руку и введет в сверкающий Храм Искусства.

Идиотка, как есть.

А вот тебе - хрен!

Все будет наоборот.

Он сейчас возьмет ее за ухо и выведет отсюда - сразу и навсегда.

Маревин мысленно стонет. Как это ужасно не вовремя! Он измотан напряженной долгой поездкой к Проталине, где на обратном пути полковник Беляш, пощелкивая плотно сложенными в скелете костями, безостановочно наседал на мэра, требуя объявить в городе чрезвычайное положение, а Терентий Иванович всячески от этого уклонялся, не отказывая напрямую, но и не давая согласия, напоминая своими увертками резиновый мяч: нажмешь на него - вмятина, отпустишь - восстанавливает ту же форму. Дело тут, как Маревин в конце концов догадался, заключалось в чисто бюрократических хитросплетениях. Полковник не мог объявить чрезвычайное положение сам: город, в отличие от заводского поселка, в его юрисдикцию не входил, а без формального объявления, без согласия гражданских властей нельзя было начать принудительную эвакуацию.

- Я вам предлагаю реальный план: и людей спасем, и производство не остановится, - повторял он мерно и ровно, будто с силой вворачивая в стену шуруп. - А так что? Заводы - ёк, гигнутся, страна останется без огневого щита. Думаете, нас за это поблагодарят?

- Насчет щита вы преувеличиваете, - отвечал ему Терентий Иванович, вроде мягко и вежливо, но давая понять, что за этой внешней податливостью - металл. - Дело ведь не только в нашей стране. Вон, послушайте, что сообщают в дневных новостях: рост Проталин ускорился по всему миру. Ненамного, всего на три десятых процента, и тем не менее - установленный факт. Ученые утверждают, что это закономерность: чем больше масса Проталин, тем они быстрее растут. Тонет весь мир, с кем вы собираетесь воевать?

- Меня не интересует весь мир, - настаивал полковник Беляш. - Мы отвечаем не за него, а за вполне конкретный участок. Солдат на передовой не обязан знать, что происходит на всей линии фронта. Его долг - до конца защищать свой окоп. И, может быть, именно на этом окопе, на этом отчаянном рубеже наступление противника удастся остановить.

Оба они время от времени апеллировали к Маревину - чисто условно, поглядывая лишь вскользь, не ожидая поддержки. Тот в ответ неопределенно кивал: слышу, слышу, но своего мнения не имею.

Меня тут нет вообще.

А после того как полковник Беляш, так ничего толком и не добившись, уехал к себе, Терентий Иванович, потоптавшись у входа в мэрию, неохотно сказал - выдавил, странно озираясь по сторонам:

- У вас могло сложиться превратное впечатление. Но тут не борьба амбиций, тут дело сложнее. Если Беляш получит в городе власть, а в случае чрезвычайного положения он таки получит ее, то выгребет Красовск подчистую, оставит одни руины, в переносном смысле, конечно, а копошиться на этих руинах придется нам. - И добавил, вздохнув глубоко, чуть ли не простонав. - Надежда, Андрей Петрович, только на вас.

Ну что тут можно было сказать? Маревин вообще не хочет вдаваться этот административный конфликт. Он всю дорогу, как раз для того, чтобы не встрять меж двух жерновов, листает свой телефон, и у него голова распухает от хлещущего из сети кипения новостей. Оказывается, на первом плане сейчас отнюдь не Проталина, не новое расширение бездны и не судьба нашей Земли. На первом плане сейчас уникальная операция, которую для спасению десятка жирафов проводит в Восточной Африке французский спецназ. Вся сеть, сто миллионов в прямом эфире, ахая, стеная от умиления и пуская слезу,  наблюдает, как перепуганных длинношеек, поднимают в громадных неводах на вертолетах и, буквально вырвав из пасти Проталины, перевозят в ближайший национальный парк. Спасены! Всеобщий вздох облегчения, всеобщий безграничный восторг. Президент Маркой, комкая белоснежный платочек, обещает, что этот день навсегда останется во французской истории. «День жирафа» - так он предлагает его назвать. И уже мельком, в подбор, не более чем на десять секунд о менее важных событиях: колонны беженцев на дорогах, бредущих неизвестно откуда неизвестно куда, внезапный прорыв Проталины к самому центру Бордо, столкновения полиции со студентами в Нанте, баррикады в Сорбонне, очередной двухсоттысячный марш «Черных американцев» на Вашингтон, войска перед Белым домом приведены в состояние боевой готовности... И как вишенка на сливочном торте - выступление Генерального секретаря ООН: «Не стоит впадать в растерянность. Не стоит в этой ситуации выяснять, кто прав, а кто виноват. Нам следует объединить усилия. У современного человечества достаточно и научных знаний, и производственных мощностей, чтобы предотвратить катастрофу»... Дружные аплодисменты в зале. Ну да, конечно, сейчас объединятся и быстренько предотвратят. Только вот - жирафов сначала спасут...

А поясняющим комментарием к речи Генерального секретаря звучит статья в «Гардиан», озаглавленная «Ковчег не для всех», где сообщается, что ЮНЕСКО намерено вынести на утверждение Генеральной Ассамблеей ООН вопрос о создании Международной космической станции на три тысячи человек - с громадной оранжереей, там будут выращиваться фрукты и овощи, с колоссальными биореакторами для хлореллы и криля (они станут основой питания), с атомными реакторами, рассчитанными на работу в течение минимум ста лет, с солнечными подстанциями (тоже источник энергии), с генетическими банками земных растений, животных, полезных бактерий. Своеобразный цивилизационный архив. «Мы обязаны сохранить основы земной культуры, земного многообразия, это наш долг». Часть СМИ мгновенно переосмыслила данный проект, назвав его планом по спасению не Земли, а очень узких элитных групп. То есть им, по-видимому, понятно, что все человечество уже не спасти. Спастись бы самим. Ну конечно, а чего еще можно было от них ожидать?

Не лучше вести и из родимых осин. Откликаясь на призыв президента РФ «принять все меры для подъема российской культуры, особенно художественной литературы, считать это национальной задачей номер один», в Петербурге начинает вещать новый телеканал «Просвет», «целью которого будет знакомить читателей с лучшими образцами современных стихов и прозы». Вот и ссылка на пресс-конференцию организаторов. Ну, посмотрим, кто там. Боже мой! Весь обезьянник наш сюда набежал. Унылый Виталя Бобков, как всегда, жует что-то невнятное, но вместе с тем ясно, что президента он всецело поддерживает и одобряет. Затем, естественно, господин Залепович, как и подобает живому классику, изрекает нечто туманно-возвышенное, взгляд при этом - в необозримые дали: вижу то, чего не видит никто. Ну и, разумеется, наш Паша Лемехов, куда ж без него, долдонит что-то о духовной аристократии, уши вянут: уже тридцать лет проворачивает через мясорубку этот протухший фарш. Разбуди среди ночи - так и поползет из него. Прочел когда-то «Философию неравенства» Бердяева, главу восьмую, и теперь пересказывает ее своими словами. Самого Николая Александровича, впрочем, ни звуком не упоминает, зачем?.. Н-да, нашелся аристократ!.. И по обыкновению жмется сбоку Санчик Мурсанов, слова ему тут не дают, молодой еще, но в свою тесно спаянную компанию уже принят: недавно получил премию «Созидатель». Квадратно-гнездовое название. Впрочем, выражает тенденцию: в жюри там все тот же неутомимый Бобков. А в плане издательства «Помпус», где Саша Мурсанов главный редактор, стоит очередная книга Витали. Вот как это делается у нас: Бобков вручает Мурсанову премию, Мурсанов издает книгу Бобкова. Называется это тусовка, и главный принцип ее можно сформулировать так: свой в тусовке не тот, кто хорошо пишет, а лишь тот хорошо пишет, кто свой. И телеканал они будут вести соответственно.

Ну их всех к богу в рай!

Маревину неприятно на это смотреть. Он даже чувствует тупое плотное давление за грудиной. Воздух как будто сгущается. Его больно глотать. Стенокардия, что ли? Впрочем, это быстро проходит. Но остается след в виде тревожной неопределенности. Неужели все-таки прав Фиц Зоммерфельд, не побоявшийся написать в своей скандальной статье, что псевдотворчество, которое порождает современная псевдокультура, не резонирует с Логосом, поддерживая его и тем самым порождая онтологическую витальность, а, напротив, истощает и глушит конвекцию Космоса, вычерпывая оттуда энергию. Если так, то и новый телеканал будет делать все то же самое, но, благодаря охвату аудитории, вдвое-втрое сильнее.

Или Зоммерфельд все-таки ошибается?

Логос как феномен полумифический здесь ни при чем?

Черт бы побрал эту копенгагенскую интерпретацию - каждый толкует ее по-своему.

Он уже собирается убрать телефон: хватит, и так двадцать минут потратил на эту тягомотную опупень, но тут вновь тяжеловато поднимается Виталя Бобков и скорбным голосом предлагает вспомнить всех тех, кто отдал жизнь за нашу культуру, за нашу литературу, за наше существование на Земле... И сообщает: пришло трагическое известие... Андрей Зимайло... прекрасный петербургский писатель... прозаик... автор многочисленных книг... наш коллега... наш приятель... наш друг...

Виталя сваливает башку на грудь, словно висельник.

У Маревина сквозь все тело продергивается болезненная тонкая ниточка.

Андрюнчик Зимайло?

Не может быть!

В новостной ленте, в топе сообщений агентств, этого пока нет.

Он поспешно набирает в поисковике название города. Да, действительно... сегодня в четыре утра... совершенно внезапно... никто этого не ожидал... в очередь на эвакуацию Сертопольск даже не был внесен... кольцо Проталины сформировалось возле него едва ли наполовину...

И вдруг - буквально за пятнадцать минут.

Хлоп!.. и вместо Сертопольска - черное бездонное озеро.

Ничего себе!

Значит, нет больше Андрюни Зимайло.

И хоть Маревин этого чморика презирал - за его глупость, за его крикливую необразованность, энтропию тот, например, произносил, исключительно как энтрОпия, за его вечное напыщенное хвастовство, дескать, вот-вот, уже завтра, напишет гениальный роман, даже кличку ему прилепил капитан Лебядкин, так его с тех пор, за глаза, разумеется, и называли, но все же ниточка дергается, грозя порвать что-то внутри.

Какая все-таки литература жестокая вещь! Зимайло, конечно, беспросветный дурак, но ведь как он, несчастный, мучился в последние годы: книг нет, денег, соответственно, тоже нет, никто, кроме узкого круга таких же обмылков, его за писателя не считает, на мероприятия не приглашают, вообще не зовут никуда, и - страшная зависть-ненависть к тем, кто обладает хоть какой-то известностью. Забвение для писателя - это ад. Ирша как-то по секрету рассказывала: сидели у него теплой компанией, выпивали, закусывали, телевизор еще зачем-то врубили, и вдруг, надо же, - оп, ты, выступаешь на каком-то круглом столе; Андрюнчик прямо-таки закричал, замахал руками: переключите!.. Ну что, переключили на соседний канал, а там - оп, снова ты, беседуешь с некой критикессой о литературе. Так Ирша клялась, что Андрюнчик прижал ладони к лицу, раскачивается на стуле, слезы сквозь пальцы текут, бормочет, всхлипывает, ни слова не разобрать... Зависть - она, как проказа, выедает человека до мозга костей.