Ну и так далее, не слишком обременительно, но и особого интереса у Маревина не вызывает. Ясно, что ей надо выговориться. Тем более что рядом - известный писатель. Есть чем гордиться. «Сколько их, женщин, на руках которых умер Шопен». Опосредованный, но древний инстинкт: статус самки в обезьяньей стае зависит от статуса самца, при котором она «состоит». Маревин украдкой посматривает на часы.

Пора это заканчивать.

Только - чем?

Слов действительно нет.

Или, быть может, повторить акт любви?

Он колеблется.

И тут как спасение раздается откуда-то с пола писклявое мяуканье телефона...

На выезде из города джип слегка притормаживает, к ним присоединяется военный пикап серо-зеленого цвета, с четырьмя автоматчиками на борту. Все четверо - в шлемах, в бронежилетах, у каждого над левым плечом - штырек полевой рации. Теперь они возглавляют процессию.

На вопросительный взгляд Маревина мэр объясняет, что лично он ни в каких призраков, выходящих из бездны, не верит, в косматых инопланетных монстров - тем более, это все лабуда, но вот, - кивок на полковника Беляша, - Артем Богдасарович распорядился.

Полковник, не поворачивая головы, говорит:

- Есть приказ министра обороны от третьего августа о мерах безопасности в районах появления Аномалий. И есть инструкция министерства обороны от того же числа о порядке действий в этих районах при возникновении критических ситуаций.

- Значит, у нас критическая ситуация? - осторожно спрашивает Маревин.

Полковник молчит, лицо у него отрешенное, а мэр после неловкой паузы говорит:

- Сейчас подъедем, все сами увидите. Тут, в общем, недалеко. Лучше посмотреть собственными глазами...

В голосе и вообще в атмосфере салона чувствуется напряженность: вот-вот начнут проскакивать по всему джипу грозовые разряды.

Что случилось?

Маревин не понимает.

Впереди показывается блокпост. Двое караульных всматриваются в их кортеж и без разговоров, откозыряв, поднимают шлагбаум. Маревину так и хочется поинтересоваться: зачем эта очевидная показуха? Ведь сплошного оцепления Проталины нет, блокпост можно запросто обойти стороной. Вон тут какой лес кругом. Но он не спрашивает, потому что знает ответ: есть приказ министра от третьего августа, есть непререкаемая инструкция военного министерства, вообще - есть головы, сделанные из мореного дуба, и никакой здравый смысл их не пробьет. Хорошо еще, что паника насчет Вторжения улеглась. Он отчетливо помнит те панические, оголтелые месяцы, когда «Кембриджская четверка», тогда, собственно, она и заявила о себе в первый раз, в манифесте, озаглавленном ни много ни мало как «Час “Ч” наступил», возвестила, что Проталины являются особыми подпространственными червоточинами, иными словами - порталами, ведущими в иные миры, а несколько популярных сайтов, подхватив эту мысль, как по команде, закричали о межзвездной экспансии. Сумасшествие охватило тогда, казалось, весь мир: ждали, что вот-вот из непроницаемой тьмы хлынут на Землю полчища инопланетных чудовищ - на грозной технике, которую ни один земной снаряд не пробьет, паля из бластеров, сверкая несокрушимой броней... К Проталинам стягивались войска, двигались в клубах выхлопов танковые колонны, из ближайших пунктов эвакуировалось гражданское население, срочно перенацеливались ракеты с ядерными боеголовками...

Странно, что никто тогда не нажал на кнопку «пуск».

А что сейчас?

Джип тормозит на границе живого леса. Дальше тянутся мертвые, бледно-пепельные, осевшие книзу стволы - ветви обвисшие, с листьев покапывает тягучая слизь. Это так называемая «серая зона», вроде бы безопасная, анализы производились не раз, но и долго в ней находиться все же не рекомендуется. Солдаты, попрыгав из кузова, тут же развертываются охранным полукольцом: двое впереди, оружие наготове, один справа, другой слева - настороженно зыркают по сторонам. Идти, к счастью, всего метров сто. Лес расступается, открываются на той стороне долины Могутка и Крутояр - громадное пространство, наполненное солнечным воздухом.

- Ну вот, смотрите, - несколько сдавленным голосом произносит мэр.

- Могу дать бинокль, если надо, - в свою очередь, суховато предлагает полковник Беляш.

Все хорошо видно и без бинокля: черный язык Проталины вплотную подошел к железной дороге. Он еще не слишком широкий, но уже очень отчетливый, словно пролили на траву и кустарники загустелую тушь. Причем основание языка разбухает и лагуной неземной черноты протягивается в сторону города.

- Прыгнула, сволочь, сразу метров на двести, - говорит Терентий Иванович. - Это буквально за последние двадцать четыре часа. Представляете? Если она и дальше будет продвигаться с такой же скоростью, то к нам, извините, придет пушной зверь песец. Через неделю будем в полной блокаде. Выходит, рано обрадовались. - Он поворачивается к Маревину. - Что скажете? Вы же у нас главный эксперт.

Маревин смотрит как зачарованный. Он впервые видит Проталину не по фотографиям, не по телевизору, не по роликам, которых в сетях пруд пруди, а воочию, непосредственно, прямо глаза в глаза. Эффект совершенно иной. Тут уже не загустелая тушь, не черная краска, выплеснутая на землю, или как еще ее можно было бы охарактеризовать, тут, несмотря на спокойную, тяжеловесную, почти зеркальную гладь, нечто отвратительно-чужеродное, неестественное, абсолютно несовместимое ни с чем, что он знал до сих пор - будущая могила Земли, беспредельное зло, пленкой растекающееся по миру. Она даже чувствует слабенький химический запах, едва уловимый, но неприятно впитывающийся в сознание. И пусть сотни анализов, пусть тысячи взятых из воздуха проб не обнаружили до сих пор никаких посторонних веществ, многие, живущие рядом с Проталинами, также жаловались на него. Возможно, чисто психологическое явление. А возможно, и не чисто психологическое. Вон Яков Границкий на недавнем симпозиуме в Локарно прямо сказал, что Проталины - это не «квантовая деградация материального», как полагают эксперты ЦЕРНа, не «второе поколение кварк-глюонных, редуцирующихся до виртуальности черных дыр», а другая жизнь, принципиально иная форма ее, которая тоже присутствует в нашей Вселенной, и как всякая жизнь проявляющая себя в неудержимом распространении. То есть это все же Вторжение, но не агрессивной техногенной цивилизации, чего поначалу мы боялись больше всего, а некой «плесени», бактериального мата, колоний простейших, не обладающих ни разумом, ни сознанием. И если эти колонии победят, если они нас сожрут, а ни на что иное простейшие не способны, жизнь во Вселенной отнюдь не исчезнет, она лишь переродится в нечто совершенно иное.

Из-за запаха, вероятно, он пребывает в каком-то странном оцепенении и не сразу улавливает, что вокруг него разгорается серьезный административный конфликт. Начинается он, как Маревин соображает, с какого-то экскаватора. Какой еще, ради бога, там экскаватор? Экскаватор-то, объясните, пожалуйста, здесь при чем?.. Ах, да!.. Прищурившись, он наконец замечает неподалеку от ближнего края Проталины зубастый вздернутый ковш с комками грязи на нем и массивную ярко-желтую громодень с  гусеницами почти утопленными в земле. Понятно, пытались отсечь Проталину рвом с водой, была одно время достаточно популярна такая гипотеза: поскольку Проталины не образуются на дне морей, рек, озер, что-то там, как считают физики, связанное с поверхностным натяжением, сложнейшие математические расчеты, аналитическая топология, Маревину ее не понять, Созой де Камп, кажется, это установил, то их расширение можно предотвратить водной преградой. Где только тогда, как проклятые, не копали! И ладно бы там Париж - Париж, и так устоит, но вот Пуатье, например, окружили специально прорытым водным каналом. А уж трехсоткилометровый, глубиною в шесть метров, титанический ров, протянувшийся по границе Саудовской Аравии с Йеменом, вообще своего рода рекорд. Но затем - и довольно быстро - выяснилось, что это все ерунда, водная преграда не помогает, Проталины запросто образуются на другой ее стороне.

И вот, пожалуйста, работяги, которым было поручено огородить рвом Красовск, бросили ценную технику.

Попробуй теперь ее оттуда достать.

Неудивительно, что мэр возмущен.

Однако экскаватор послужил лишь запалом. Уже через пару минут оппоненты, схлестнувшись, сползают с него на совершенно иную тему. Полковник, тыча пальцем в склон Крутояра, говорит, что там - посмотрите - начали возводить общежития для переселенцев:

- Рассчитываем принять минимум три тысячи человек. Но можем и больше, тысяч пять-шесть - в крайнем случае палатки для них поставим...

А мэр, энергично жестикулируя, перебивая его, утверждает, что ни о каком переселении речи не может быть. Стоит заикнуться об эвакуации, и город в три дня опустеет.

- Представляете, какая начнется паника? Уедут не только обычные граждане, между прочим, имеющие на это полное право, но и специалисты, которые вам так нужны. Ничем их будет не удержать!..

Столкновение у них яростное, как неуправляемая ядерная реакция. Слова так и брызжут, ладони острыми взмахами режут воздух на части. Причем тлеет во всем этом некий едкий подтекст, который ни Терентий Иванович, ни полковник Беляш предпочитают наружу не выводить, он и поддерживает огонь разногласий.

В конце концов оба поворачиваются к Маревину. Звучит требовательный вопрос, смысла которого он в первую секунду не понимает.

Мэр повторяет каким-то клокочущим голосом.

Видимо, с середины:

- ... во многом, Андрей Петрович, зависит от вас... Что мы еще можем для вас сделать?

Это уже почти крик.

Маревин от неожиданности отступает на шаг.

Смысла вопроса он все равно не улавливает.

Зато скомканным и разгоряченным сознанием воспринимает нечто иное.

Нечто уже совсем запредельное.

Он вдруг начинает отчетливо чувствовать зыбкость земли, на которой стоит...

Самое странное, что сразу же привлекает внимание в жизни, зародившейся на Земле, это ее необыкновенная стойкость. Какие бы катаклизмы ни обрушивались на планету, какие бы ни проносились по ней всесокрушающие ураганы, как бы ни растрескивались, с грохотом обламываясь, материковая твердь, трепетный огонек жизни, казалось бы, уже погребенный завалами, неутомимо пробивался сквозь них и начинал светить вроде бы даже с обновленной энергией.

Характерным примером здесь может служить циановый кризис, «кислородная катастрофа», разразившаяся еще в начале протерозоя, около 2,5 миллиардов лет назад. Жизнь тогда чуть не погубила сама себя. Дело в том, что одними из первых биологических образований, появившихся на Земле, были сине-зелёные водоросли, точнее - цианобактерии (цианеи), вдыхающие углекислый газ и выдыхающие кислород. Естественных врагов у них не было и потому цианеи быстро - в геологическом смысле, конечно, - заполонили собой практически весь мировой океан, сделали атмосферу Земли кислородной и тут же начали массово гибнуть, поскольку именно кислород был для них самих ядовит. Фактически они задохнулись в собственных экскрементах. Все, пьеса жизни, на первый взгляд, завершилась, упал занавес, погасли софиты, сцена опустела, здание земного театра погрузилось во мрак. Объяла его вселенская тишина... И вдруг произошло настоящее чудо: резко активировались аэробы, то есть организмы, потребляющие кислород, возникшие в результате случайных, «слепых» мутаций и до того разрозненные, еле тлеющие в мелких «кислородных карманах». Биосфера Земли вывернулась наизнанку. Доминирующее положение в ней теперь заняли эволюционные маргиналы. Кроме того выяснилось, что аэробное дыхание энергетически более выгодно, чем анаэробное, а кислород, накопившись в ощутимых количествах, сформировал в стратосфере озоновый слой, который начал защищать все живое от опасного ультрафиолетового излучения.

Жизнь не погибла, напротив, она двинулась вверх во эволюционной шкале, разворачивая один драматургический акт за другим.

Вместе с тем кислородная катастрофа или кислородная революция, это как посмотреть, явилась, отнюдь не единственной и, судя по дальнейшим эксцессам, не самой масштабной угрозой. Даже утвердившись на всей планете, как бы прочно освоив и заполонив все ее сферы: сушу, воздух и океан, обретя необыкновенное разнообразие форм, жизнь то и дело колебалась на грани тотального исчезновения. В истории Земли, по крайней мере в той ее геологической длительности, в том эоне, который носит многозначительное название фанерозой, известны минимум пять катастрофических вымираний, каждое из которых вполне могло оказаться последним. Наибольшие потрясения вызвало Великое пермское вымирание, случившееся около 250 миллионов лет назад и порожденное падением гигантского метеорита, от которого сохранился кратер диаметром в 500 километров, скрытый ныне под ледяным щитом Антарктиды. Удар был сравним со взрывом тысяч атомных бомб. Волны землетрясений прокатились по всем континентам. Произошел резкий всплеск деятельности вулканов. В атмосферу было выброшено колоссальное количество углекислого газа, а также метана и серы, скачком выросла глобальная температура, началось закисление океанических вод. Тогда с лица Земли исчезло около 90% биологического разнообразия. Для восстановления биосферы потребовалось около тридцати миллионов лет. Правда, все было не так однозначно. Эта катастрофа имела не только негативные следствия: тотальное пермское вымирание как бы «открыло дорогу» для становления архозавров, то есть предков динозавров и птиц, а кроме того тогда же появились и первые примитивные млекопитающие, которым, в свою очередь, «открыло дорогу» последующее, тоже катастрофическое, мел-палеогеновое вымирание.

Словно и в самом деле какая-то незримая сила подпитывала энергетику жизни, оберегала ее, не позволяя совершенно угаснуть даже во времена глобальных космических катаклизмов. И не просто подпитывала и оберегала, а буквально принуждала ее к обновлению, обращая на пользу самые тяжелые ситуации, упорно, ступенька за ступенькой проталкивая ее вперед - от беспозвоночных существ к позвоночным животным, от амфибий к рептилиям, от рептилий к млекопитающим, а далее - к приматам и человеку. Причем процесс шел с нарастающим ускорением: интервалы спокойствия между большими биологическими и далее социальными трансформациями становились ощутимо короче - от сотен миллионов к десяткам миллионов лет, от них - к сотням тысяч и даже просто к тысячелетиям. От гигантских эонов - к эрам, от эр - к вполне обозримым, локальным периодам, от периодов - к эпохам, которые знаменовали собой уже чисто человеческую историю. Как будто незримая сила эта предчувствовала, что время, отпущенное ей, вовсе не безгранично и торопилась достигнуть цели, пока не исчерпала себя.