Темнота осталась темнотой, тишина — тишиной. Только показалось мне, что будто бы пространство раздвинулось.

Вроде получилось, подумал я. И что оно там будет такое?

Я разжмурил глаза, темно, протянул в той тьме руку к выключателю, но наткнулся на гладкую стену, кафель. Кафель?

Где-то рядом громко стукнула дверь, иностранный мужской голос на иностранном языке что-то проворчал недовольно и через пару-тройку секунд вспыхнул свет.

Усижел, или кто там им управляет, обладал, оказывается, некоторым чувством юмора — очередное Переключение перенесло меня в заграничный сортир, наверное, чтобы при случае я мог удовлетворить свою так внезапно возникшую и так же, блин, внезапно исчезнувшую естественную потребность. Я немножко подумал, решил, что мне не надо, нажал для порядка блямбочку спуска воды и поторопись покинул кабинку. Рядом с умывальником стоял представительный мужчина профессорского вида и с большим удивлением смотрел на меня. Он что-то начал выговаривать мне, по-моему, на немецком и, мне показалось, на каком-то не таком немецком, хотя этого языка я не знаю и вообще к языкам у меня никаких талантов, но я понял, о чем он спрашивал — какого хрена я выключил в туалете свет? Я пожал плечами, извинительно улыбнулся и прошел мимо него, волоча за собой сумку. Он что-то крикнул мне вслед, потом умолк.

Это был вокзал. Немножко необычный вокзал, тихий. Народ был, но его как-то даже и не чувствовалось совсем. Разговаривали, но вполголоса и тоже на немножко странном немецком, отчего я окончательно убедился, что я в Европе. То ли в Германии (там же много земель и везде, я слышал, свои диалекты), то ли в Австрии, то ли где-то еще, я в языковой географии не так чтобы очень силен. Магазинчики, аптека, кафешка, лестница на второй этаж, к рельсам, чтоб опять на первый этаж спускаться, но уже в другие места. Я немножко побродил, оглядываясь, наткнулся на камеру хранения и, по кровавом размышлении, решил-таки оставить там свою чертову сумку — все-таки Европа, вряд ли что умыкнут. Достал понезаметнее оттуда пачечку евров, спросил у паренька в форме на своем школьном (точней, институтском!) инглише, сколько стоит, оказалось, пять евров (просто грабеж на наши деньги!), сунул сотню, получил сдачу и отправился на экскурсию с главной целью найти магазин чемоданов и прикупить что-нибудь более приличное, чем моя сумка. Как-то не подумал тогда, что магазин чемоданов на приличном вокзале просто обязан быть. Но я очень спешил посмотреть город.

Европа! Европа после всего того ужаса и куча денег в кармане. Я даже на время забыл разрезанное горло жены, вздохнул вроде бы как свободно и покинул вокзал. Передо мной была площадь и огромные бетонные кадки с огромными же, но живыми цветами — не ботаник, не знаю, что за цветы. По площади в разные стороны тихо сновали трамваи, каждый о трех, а то, кажется, и о четырех вагонах. Я сел в первый попавшийся, билета никто не спросил, да и валидатора не было, коммунизм просто, вот просто так взял и поехал, без мобильника даже, то есть мобильник-то, конечно, должен был присутствовать, но денег там на заграницу мне хватило бы разве что на секунду. Да и звонить-то мне было некуда, вот какое положение грустное у меня было в этом смысле.

Я бродил по этому городу и получал полное удовольствие. Здесь было, как мне показалось, какое-то удивительное соответствие древних, причем красивейших, зданий, вздымающихся костелов и одновременно четвертых снов Веры Павловны из стекла и бетона, которых в нашей родной столице я на дух не переношу. По улицам сновали трамваи и велосипеды, было мало машин. Быстро вышел к реке. Река меня поразила.

Она была средней ширины, типа как наша Москва-река, но мчалась с потрясающей скоростью. Я решил, что это какая-то горная река, огляделся, но горы увидел только там, куда эта река текла. По берегам — там, где я вышел к мосту через нее, — стояли скамейки, их было множество, прямо как стадион, на скамейках сидели люди, они беседовали, пили какие-то напитки, просто смотрели на воду, им, я видел, хорошо было. Я позавидовал им. Мне, с моей сумкой в камере хранения, было не так, чтобы очень чересчур хорошо.

Я бродил бессмысленно по этому городу, впитывал его шумы, запахи, вслушивался в уж точно какую-то немножко странную немецкую речь, зашел в кафешку, что-то съел, это было не очень вкусно, но, как я понял по своим прежним и нечастым поездкам в Европу (Польша, Венгрия, Италия и Испания), даже для Европы довольно дорого. По рекламам и указателям я узнал, как называется город, это мне ничего не дало, назывался он Vedel, я о нем никогда не слышал.

Чемодана я так и не купил. Сам не знаю почему — вдруг не захотелось расставаться с этой сумкой. Просто бродил по городу, время от времени выходя к реке. Один раз вышел на какую-то смотровую площадку, случайно вышел, она была сразу за кафедральным собором, это я так подумал, что кафедральный собор, крупный такой, центрального вида, очень древний, он почти что реял высоко над рекой, гордо так.

Смотровая площадка была чем-то вроде скверика, там было полно народу, самого разного, но удивительно тихого и спокойного, какой-то старичок в прикиде свободного художника сидел на парапете и ковырялся в пальцах босой ноги, рядом громила в белых шортах и футболке обнимал крохотульку-жену и что-то ей показывал на реке, дальше... не помню... кажется, рядом с ними разноцветная компания то ли старшеклассников, то ли студентов расположилась на двух скамейках лицом к реке и чем-то между собой тихонечко болботали. Ну, и так далее. Словом, насмотрелся я на речку и на народ с огромным удовольствием и с чего-то вдруг стал разглядывать задник собора.

Просто стена, очень, похоже, древняя, сложенная из здоровенных камней, но там, на высоте трех или четырех метров, был узкий карнизик, уставленный небольшими скульптурами зверей. Очень разных зверей, чем-то похожих на наших, но каких-то... инопланетных. Подошел поближе, засмотрелся. И вдруг сзади раздался знакомый голос:

— Я смотрю, вы заинтересовались. А знаете ли вы внимательно, как возникли эти изваяния?

Опять! Сердце мое упало навзничь. Я нехотя повернулся. Ну, конечно! Эдуард собственной персоной. А, значит, и Лысый с его ножом и Сашками скоро появится, усижел их притягивает, что ли, можно было бы и раньше понять. И, значит, никуда мне от них не деться.

— Вы же русский? — сказал Эдуард. — Это сразу видно. И даже, по-моему, мы уже где-то встречались, лицо мне ваше странно знакомо.

Я молчал.

Эдуард выглядел великолепно. Белая тройка, белая шляпа типа тирольской, в руках айфон, правда, черный.

— А я тут супругу жду, мы с ней встретиться договорились здесь, сейчас подойдет, сами знаете — женщины, шопинги... Ах, да! Меня зовут Эдуард.

— Эдуардович? — спросил я.

— Почему Эдуардович? — удивился он. — Михайлович, конечно, Михайлович! Нет, определенно мы с вами где-то встречались. Вы не из Москвы случайно?

Я пожал плечами. Он меня не узнавал.

— Меня Константин. Из Москвы, да. Но я вас...

Эдуард с готовностью кивнул.

— Будем знакомы. Да, так я о слонах.

— О ком?

— Ну, вы же сейчас слона рассматривали!

На самом деле я рассматривал не слона, а странное животное по соседству, с телом то ли волка, то ли медведя и с длинной вертикальной шеей, как у жирафа, и с очень странной мордой — то ли ослиной, то ли утиной. Я не стал уточнять.

— И что? — спросил я из вежливости. Мне на самом деле хотелось бежать от него изо всех сил.

— Дело, видите ли, в том, что, как рассказывают историки этого города, когда перестраивался этот собор, в средние века, между прочим, скульптору, которому велено было сочинить эти фигуры, нужно было изобразить животных, которые в этой стране никогда не встречаются. Ну, то есть африканских или азиатских, потому что Америка тогда была еще на подходе и даже Кристофер Мария Гулумбус, ее открывший, тогда еще не родился.

Я раскрыл рот, чтобы поправить Эдуарда насчет Гулумбуса, но тут же его захлопнул. Гулумбус так Гулумбус.

— Да, так вот, — продолжил Эдуард. — Скульптору пришлось основываться на рассказах путешественников, а чаще и вовсе тех, кому эти путешественники про диковинных зверей рассказывали. То есть такой испорченный телефон вышел. Посмотрите, например, какой получился слон.

Слон получился, по-моему, больше похож на слона, чем тот урод на жирафа. Ноги-тумбы, как положено, и на почти шаровидном туловище. Слон, правда, был без клыков и хвоста, а уши — таки действительно огромные уши — свисали вдоль головы треугольными плиссированными юбками, довольно тонкими для слоновьих ушей. Хобот, в принципе, был хоботом, но почему-то очень гофрированным. А так — вполне был узнаваемый слоник.

Эдуард между тем продолжал речи:

— Я не совсем понимаю, — важно говорил он, — зачем этому собору где-то в четырнадцатом, кажется, веке, когда его перестраивали, понадобились изваяния иноземных животных, но это можно хоть как-то объяснить, например, тем, что все они твари божьи, созданы Богом и потому тоже находятся в его юрисдикции, под его протекцией, пусть даже где-то в совершенно диких краях, где о Боге либо нет вообще никакой информации, либо она сильно и преступно, с точки зрения тогдашних христиан, искажена. Мне это объяснение не кажется полным, но оно хотя бы приемлемо. Но что уже совсем непонятно, зачем такому собору пародии на слонов, фальшивые слоны, существа из фальшивых миров? Он, что, и другие, выдуманные миры тоже объемлет? Зачем еще и такой символ?

Дернуло меня это его замечание насчет фальшивых слонов из фальшивых миров. Действительно, показалось мне, это символ, причем относящийся непосредственно ко мне лично.

— Ага! — воскликнул Эдуард с воодушевлением, которое тоже показалось мне немножко фальшивым. — Вот и супруговица моя обозначилась.

Супруговица.

Я резко обернулся. К Эдуарду шла Катя.

Это была самая обычная Катя. Моя Катя, которую я так люблю, у меня сердце защемило, когда я ее увидел. Все, как всегда — темная юбка, светлая блузка (кажется, розовая, точно не помню), причесочка каре, большой подбородок и эти убивающие трагические глаза.

— Эдя!

— Катрина!

Они взялись за руки и посмотрели на меня.

— Представляешь, милая, — с оживлением начал Эдуард, — соотечественника встретил, он из Москвы тоже, и я, кажется, его видел где-то. Знакомьтесь — Константин, Катрина.

— Очпрятно!

— Очпрятно! — ответил я. — Какое странное у вас имя, Катрина.

— Почему же? — удивилась она.

— Был ураган с таким именем в начале века, — пояснил я.

— Да этих ураганов сотни и у всех женские имена — небрежно отпарировал Эдуард, из чего я заключил, что в этом мире Катрина прошла незамеченной. Только вот обзаметил я, мельком обзаметил, что странно взглянула на меня Катрина Эдуардова, Катя моя, при этих моих словах об урагане, словно бы что-то припомнилось ей, что я, Катю свою не знаю? Я уверен был в тот момент — страшное припомнилось ей, а вот что страшное, и сама толком не поняла.

Я вот почему так уверен был именно в такой её реакции на мои слова, с вида невинные — у нас, в моем мире, то и дело случалось с Катей что-то наподобие телепатии или, говоря более научно, импатии, когда читаешь не мысли, а состояние человека и даже то же самое состояние с ним вместе переживаешь. Здесь та же история — её странное недовоспоминание передалось мне, я даже глаза прикрыл от неожиданности. Значит, подумал я, Катя в каком-то смысле остается моей Катей, даже в этом мире, даже на пару с этим уродом Эдуардом, в которого она, похоже, и действительно влюблена, хотя поверить в это почти невозможно. Вот это вот почти!

— Да что мы все об ураганах, самое обычное имя! И даже ни ветерка над этим бурным Руаном. Пойдёмте-ка лучше дерябнем кофейку за знакомство! — воодушевленно заявил Эдуард. — Я тут рядом приметил одно местечко, вполне приличное.

«Рядом» оказалось аж у другого моста — город, куда я переключился, не изобиловал предприятиями общественного питания. По крайней мере, мне лично попадались они нечасто. Но в претензии я не был, мне нравилась неспешная прогулка рядом с Катей, и даже то, что они с Эдуардом держались за руки, словно молодые влюбленные, меня почему-то не раздражало, не обращал я в тот момент на это внимания, пусть их себе, я все равно чувствовал, даже знал, что Катя — моя.

Еще я чувствовал, причем чувствовал импатически, или уверял себя, что чувствую, — что хоть она и влюблена в этого урода, но как-то не по-настоящему влюблена, и жалась она к нему не потому, что ее так уж к нему тянуло, а просто старалась убежать от ненастоящести, от неправильности этой своей любви, изо всех сил доказывала себе, что это именно любовь... и сама не понимала, зачем ей это надо доказывать. И еще, я думаю, она все это доказывала не только себе, но и мне тоже — наверняка она почувствовала тогда нашу с ней связь.

Я не просто так это говорю. Я думаю, я даже уверен, что именно такие чувства она испытывала — уж слишком сильно ощущал я нашу с ней импатическую связь, когда мы в поисках кафе шли вдоль Руана по асфальтовой дорожке, усаженной сказочно раскидистыми деревьями.

Кафе было открытым и называлось «Шагал». На вывеске были изображены летающие влюбленные, книжечку меню начинал шагаловский натюрморт с гранатом, и апофеозом всего, как я потом выяснил, были двери мужского и женского туалетов, украшенные автопортретом витебского гения и портретом его жены Бэлы. Своим художественным безвкусием кафе резко диссонировало со спокойным и по-средневековому (не знаю, как иначе сказать) достойным обликом города — оказывается, Шагала тоже может быть чересчур много. Кафе было как бы не отсюда, его словно перенесли, ничего не меняя, из какого-нибудь дешевого курорта.

— Люблю этот кафе! — с воодушевлением и даже руки раскинув, воскликнул Эдуард, помолодев лет на сорок и пахнув на меня фальшью. — Соединение высокого гурманизма с высоким искусством, что может быть лучше?

Он по-хозяйски сел за столик, широким жестом предложил нам рассаживаться по обе стороны от него, и продолжил:

— Под высоким гурманизмом, друзья мои, я подразумеваю умение человека по-настоящему воспринимать все оттенки, всю гамму вкусовых ощущений, воспринимать их со знанием дела и в определенной последовательности, каждый раз создавать, даже порой из одних и тех же блюд, новую и неповторимую симфонию! Здесь я, разумеется, вынужден уточнить, что речь идет не о классической венской симфонии восемнадцатого века, которая, как известно, состоит из четырех частей, написанных в форме сонат. Я также не имею в виду ее поздние и многочисленные разновидности, нет — слово «симфония» я употребил здесь в более общей форме...

Словом, Эдуард на полную катушку включил свою уже знакомую мне занудность, его понесло, и я понял, что это надолго. Я взглянул на Катю — та сидела с опущенными глазами. К счастью, когда Эдуард перешел от законов симфонии к симфонии законов, подошел официант, длинный унылый парень с пегой косичкой. Эдуард сделал нам знак, означающий «я потом доскажу», и быстро затараторил на их странном шипящем немецком.

— Сладкое что-нибудь будете? — спросил он меня.

— Нет. Только кофе.

Он осуждающе мотнул головой и снова затараторил. Создавалось такое впечатление, что он делает заказ для целой международной конференции, причем на все время ее проведения. В результате мне принесли кофе и круассан. Кате досталось вдобавок потрясающего вида мороженное, а сам Эдуард удовольствовался высоким стаканом простой воды.

Чтобы не дать Эдуарду развивать симфоническую тему, я решил включиться в разговор и задал очень меня интересующий вопрос:

— Вы такая любопытная пара, — сказал я, делая вид, что льшу. — И детки, наверное, имеются?

Катя что-то хотела сказать, но Эдуард её опередил.

— А как же! — похвастался он. — Девочка. Четыре годика. Анечка.

Когда он назвал возраст дочки своей, я насторожился и, кажется, глубоко вздохнул. А когда я услышал имя, то чуть не упал в обморок.

Это, конечно, всё литературные штампы насчет обмороков, сильно забившегося или остановившегося сердца, пресекшегося дыхания и так далее. Однако в тот момент мне замечательно показалось, что все эти физиологические пертурбации случились со мной одновременно сразу все. Так или иначе, я едва сохранил самообладание и, может быть даже, на секунду его потерял.

Эдуард ничего не заметил, а вот Катя... Она не только заметила мое замешательство, она опять импатически соединилась со мной и поняла, что я откуда-то знаю про Анечку. Она даже поняла, что я это понял, поняла даже мою растерянность.

— А что ж вы её-то с собой в путешествие не взяли? — спросил я.

— Анечка сейчас у бабушки, — с готовностью ответил Эдуард. — Очень Нина Сергеевна просила, да и потом... рановато четырехлетнему ребенку по заграницам раскатывать. И не поймет ничего, и не запомнит, да и не дай Бог что случись, это все-таки не дома, не в комнате с проверенными пластмассовыми игрушками.

— Это да, это да! — подтвердил я.

— Я вас где-то видела, — напряженно сказала Катя.

— Я вас, кстати, тоже. Ваше лицо... — начал было Эдуард, но осекся, с необычайным интересом глядя на мои руки. — Что это?

— Извините?

— Я только что заметил у вас в руках очень интересный гаджет, — с тем же воодушевлением, но еще вдобавок и с испугом (во всяком случае, мне так показалось) заявил Эдуард. — Это такая флешка у вас интересная или что-то другое?

— Может быть, вы Анечку нашу знаете? — одновременно спросила Катя.

Я немножко даже и растерялся, потому что понял глубину катиного вопроса, она, я подумал, сказала себе, что такого просто не может быть...

— Анечку? Нет, что вы, откуда! Такого просто не может быть.

Я почувствовал, как она вздрогнула, услышав в точности те же слова, что она только что сама себе говорила. Но я уже отвечал на вопрос Эдуарда. Я решил проверить его и ничего не скрывать.

— Это не флешка, — сказал я. — Совсем не флешка. Это... Это такой интересный гаджет, что я даже не знаю, как вам сказать. Хотя... Может быть, вы слышали такое слово — усижел?

Эдуард аж подскочил на своем стуле.

— Усижел!!! Я так и знал, что когда-нибудь... Я даже не мог надеяться, но почему-то сразу же и подумал, что это вы!

— А у вас самого есть дети? — спросила Катя. Эдуард с досадой взглянул на нее.

— Подожди, Катриночка, тут кое-что важное.

— Есть, — сказал я. — Девочка. Тоже четыре годика.

— Да погодите вы со своей девочкой! — совсем уже раздраженно почти закричал Эдуард. — Тут, может быть, самое главное дело моей жизни, а они про каких-то девочек! Послушайте, послушайте, как вас там?

— Костя.

— Вот что, Костя, у меня к вам важное, сверхважное дело, это просто судьба, что мы с вами здесь встретились! Катриночка, дорогая, ты не могла бы нас оставить наедине? Я тебя очень прошу, я тебе потом все объясню!

— Да, конечно, — сказала Катя. — Пойду, у парапета постою, пока вы тут секретничаете, рекой полюбуюсь, уж очень быстро она течет...

Опа поднялась, протянула было руку к кофейной чашке, но в последний момент вроде как передумала и просто уткнула указательный палец в стол и чуть не всем своим не слишком большим весом в шестьдесят два килограмма оперлась на этот палец — совершенно у нее получился неестественный жест. Но очень значительный.

— Мне все-таки кажется, — сказала она, внимательно на меня глядя, — что, по крайней мере, Анечку мою вы уже где-то видели.

— Что вы? Откуда? Вы замечательно ошибаетесь, — с максимальной убедительностью возразил я.

— Катриночка, — повелительно нахмурившись, сказал Эдуард, причем сказал, как мне тогда показалось, очень нехорошим и даже каким-то скрипучим тоном, мгновенно превратившись во вредного старикана, — я ведь, помнится, попросил!

— Да-да, иду, — и покорно ушла, почти убежала любоваться быстрой рекой.

«Моей» она Анечку назвала, «моей», а не «нашей с Эдиком». Или, там, с Эдуардиком.

Эдуард секунды две, внимательно, наклонив голову словно поверх несуществующих очков, смотрел на удаляющуюся катину спину, затем рывком повернулся ко мне.

И очаровательно улыбнулся. Отчего меня, сами понимаете, передернуло, хотя я тоже улыбнулся ему в ответ с не меньшим очарованием. Вроде как верительными грамотами обменялись!

— Так! — с замечательной выразительностью сказал он мне. — Теперь я вас попрошу!

И глазами захлопал, словно это крылья, а не глаза. Мне стало интересно.

И я сказал:

— Интересно!

И тоже попробовал похлопать глазами. Правда, не получилось.

— Для проверки, — сказал он. — Еще раз повторите, как вы назвали гаджет, который у вас в руках.

Я хрюкнул удивленно и повторил:

— Усижел, я же сказал вам! Вы, наверное, должны были бы слышать это слово, правда?

— Вот-вот, вот именно что!

— Ха-ха, — грустно ответил я. Я уже понимал, что сейчас начнется какая-нибудь фигня.

Эдуард доверительно потянулся ко мне через столик и с жаром заявил:

— Я знал, я с удивительной превосходностыо знал, с самого начала уверен был, что когда-нибудь обязательно встречусь с вами. Я знал, что тут все не так просто! Я был уверен, что когда-нибудь увижу человека, владеющего усижелом, и передам ему то, что обязан был передать, и освобожусь от этого бремени! И вот наконец вы, да так неожиданно! Вы поймите, вы ради бога поймите, что для меня встреча с вами — просто счастье, настоящее счастье!

— Гм... — сказал я.

— Ой! — он всплеснул руками. — Я же совершенно не представился.

— Собственно, вы представились, Эдуард Михайлович, — возразил я. И самым хамским тоном добавил. — Фамилии своей только вот вы не назвали, хотя... вообразить себе не могу, зачем она мне может понадобиться.

Мне что-то совсем не улыбалось по второму разу выслушивать тягомотину о неудобствах, связанных с фамилией Мужчин.

— Как знать, как знать, — с некоторой даже ехидцей Эдуард на это сказал. — Фамилия у меня, видите ли, странная, не очень простая, как может показаться с первого взгляда, и понимающему человеку много о чем говорить может.

Я изобразил неподдельный интерес. Спросил:

— И какая же это у вас фамилия?

— Ар-ха-ровский! — раздельно, по слогам и даже с некоторым торжеством заявил свою фамилию Эдуард.

Сами понимаете, я тут же и обалдел. Я, естественно, ожидал другой, куда более странной фамилии, в своей-то я вообще не видел ничего странного — ну, редкая фамилия, даже вообще никогда людей с такой фамилией не встречал, ну так и что? Дайте мне часок времени погуглить, я вам наскребу сотню таких фамилий. А, главное, гад, он все у меня забрал — и жену, и работу, а теперь вот и фамилию ещё тоже — за какой-то уродский гаджет с уродским именем!

Так что я, как сидел с приветливой и глуповатой улыбкой, демонстрирующей неподдельный интерес, так с ней и замер. Подозреваю только, что из глуповатой улыбочка моя стала совсем уже улыбкой кретина.

— Что скажете, а? Вам тоже кажется, что фамилия непростая?

Я выдавил из себя:

— Редкая, во всяком случае.

— А, — немного разочарованно протянул Эдуард. — Вы не поняли. Действительно, это и впрямь не каждый может оценить с наскоку. Тогда смотрите в корень, зрите, пожалуйста, так сказать, в этот самый корень.

И довольно расхохотался, расхихикался над собственной шуткой, слишком топорной, если уж на мой вкус.

— Под корнем я, как вы можете и сами догадаться, имел в виду не суть вещей, а корневую основу моей фамилии.

«Моей», главное! Я чуть зубами не скрипнул от злости.

— А корень моей фамилии — архар, животное, козел, кажется.

— Горный, — сказал я, безуспешно пытаясь нацепить на лицо приветливую улыбку.

— Что, простите?

— Горный, говорю. Козел. Но горный.

— Ах, ну да, конечно, горный козел. Горный, но козел, хе-хе. — Он подождал было моей реакции, желательно веселой, но я, видно, смотрел слишком пристально, ни о какой реакции не помышляя, чем, кажется, если не смутил Эдуарда, то немного озадачил его. Впрочем, разве что на секунду, потому что не больше, чем через секунду он прервал паузу и продолжил как ни в чем не бывало:

— Так вот, от архара идёт фамилия Архаров, был такой в Москве начальник полиции то ли при Екатерине, то ли при Павле.

— При Екатерине, — уточнил я. Про Николая Петровича Архарова я много ещё в детстве читал — интересовался, конечно, по причине сходства наших фамилий. Поэтому странно было мне, что Эдуард этот, если в этом мире это действительно его фамилия была, прямо с рождения, а не только что взятая, даже не знал, в какое время жил тот Архаров. И это притом, что сама-то эта фамилия явно интересовала его и даже наводила на какие-то мысли, которые мне в голову, похоже, не приходили. Впрочем, подумал я тогда, новый мир и новые нестыковки — ничего нового.

Эдуард между тем продолжал:

— Да, при ней, кажется, но не в том суть, а суть в этом окончании «ский».

Чем это ему окончание не понравилось, раздраженно подумал я, но промолчал. Эдуард принял позу именитого лектора и провозгласил:

— Известны ли вам, уважаемый Константин, в каких случаях фамилия человека заканчивается на «ский»?

Отвечать я не собирался, да он и не ждал ответа.

— Первой приходит в голову Польша, там почти все фамилии с таким окончанием, хоть и без и краткого на конце, но это, похоже, не мой случаи — хотя бы уже потому, что архары в Польше не водятся.

Аргументация была слабоватенькой, но я её принял, потому что и сам когда-то приходил к такому же выводу. Так что я согласительно кивнул.

— Далее у нас имеется православный генезис — целый набор церковных фамилий, связанных с христианскими праздниками — Рождественский, Успенский, Преображенский, Вознесенский, Крестовоздвиженский и так далее. Тоже не мое, нет в ихних календарях праздников, горному козлу посвящённых. Хотя... — тут Эдуард на секунду задумался, да как-то странно задумался, словно бы и с испугом даже, на меня глянул вдруг с подозрением, потом вдруг успокоился. — Нет, ну конечно же, не моё.

И продолжил, пристально в меня вглядываясь, словно желая мысль некую, невысказываемую, передать мне (мне тогда замечательно нехорошо стало от этого его взгляда):

— И остаётся тогда только третье, потому что о четвёртом варианте я никогда не слышал, — это еврейское происхождение моей фамилии.

Опа, подымал я, а вслух спросил с вежливым уважением, вспомнив кипу на том, первом чайнике Эдуарде:

— Так вы еврей?

Он только что руками не замахал, такое предположение отрицая:

— Что вы, ни боже мой, я не то что не еврей, я даже не антисемит! Родители мои утверждали, что я чистокровный русак с небольшой примесью чешской крови. И потом, я же не закончил ещё, не сказал вам, что и еврейский вариант не объясняет моей фамилии. У них, у евреев, я имею в виду, фамилии, которые заканчиваются на «ский», всегда, имеют географическое происхождение — Русский, Белорусский, Гомельский, Одесский и так далее. Чтобы типа знали, что вот человек, еврей, и что он оттуда-то. Но ведь нет такой страны — Архария. И городов таких нет, ни Архаровска, ни Архарова, ни ещё какого-нибудь с корнем «архар».

— Ну, может, деревенька какая-нибудь? Архаровка, там, или Архарово, или ещё как нибудь...

— Нет, не проходит. В таких фамилиях фигурируют только страны и крупные города, но уж никак не деревни, разве не так? Их ведь, как я понимаю, обзывали по месту, откуда они пришли. Из страны, из города известного, из губернии, но уж никак не из деревни, о которой никто ничего не знает.

— Н-ну-у-у...

Не нравилось мне все это. Я не понимал, к чему здесь такой подробный и уж никак не профессиональный разбор фамилий, почему Эдуард так при этом пристально, так ждуще пялится на меня.

— Не понимаете, — с немного наигранной печалью заключил он. — А жаль. Потому что вы — один из немногих в мире, кто способен это понять.

— Понять что?

Он неуютно, с тоской и отвращением покривился, потом сказал:

— Я человек из другого мира. Я человек с несуществующей здесь фамилией, с фамилией, которая просто не могла бы возникнуть здесь, потому-что здесь ей просто неоткуда возникнуть.

Скажите, пожалуйста! Какие страсти на ровном месте! Почему-то ужасно разозлило меня это его «я человек из другого мира». Если уж на то пошло, это я че...

— Я, если хотите, может быть, даже и не из другого мира, может, и мира-то такого нет, где моя фамилия настоящая, с происхождением! — он все больше возбуждался, все больше перегибался ко мне через столик, вдохновенно, сияя своими мальчишескими глазами на лице, которое вдруг стало пусть не старческим, но очень пожилым, таким же, как у того чайника в древней шляпе, который когда-то заявился ко мне в редакцию, — я как тот слон, который возник из настоящего слона, но в пересказе, слон из испорченного телефона, фальшивый слон... Не должно быть такой фамилии в этом мире! А, следовательно, и меня не должно быть.

С определением «не от мира сего» по отношению к себе (ну не к нему же, если анализируется моя собственная фамилия!) я еще как-то мог смириться, тем более, что мама (земля ей пухом!) вечно тыкала мне в нос мою якобы неприспособленность к реальной жизни и именно такими словами позиционировала меня в моменты высшего раздражения, хотя я-то как раз считал свою «неотмирность» скорей комплиментом, чем упреком, пусть даже и незаслуженным. Но сравнение с фальшивым слоном мне активно не понравилось. Еще чего! Я себя фальшивым никогда не считал, и если бы кто-нибудь обозвал меня фальшивым, я бы посчитал это обвинением в профнепригодности. Потому что журналист, как я понимаю, должен уметь хорошо писать, то есть хорошо и понятно рассказывать письменно о том, что узнал, и при этом быть совершенно искренним, ему должно быть по-настоящему интересно то, о чем он пишет, ведь только в этом случае интерес возникнет и у читателя. Ничего не выйдет, если он только притворится, что ему интересно. Искренность, исповедальность, если хотите, и только так! Черта с два я фальшивый, какая бы у меня фамилия ни была! Это Эдик этот, черт его раздери, может претендовать на звание короля фальши, это Эдик фальшивый слон... о чем, собственно, он меня с такой многозначительностью и поставил в известность. Туг я совсем запутался и попытался сделать внимательное лицо. Эдуард между тем продолжал:

— И поскольку вы хранитель усижела, то и вы тоже должны быть человеком не от мира сего.

Я скромно пожал плечами.

— Вот, например, как ваша фамилия?

— Арх... э-э-э... Архипов, у меня, к сожалению, самая простая фамилия.

Уж и сам не знаю почему, но я решил не сообщать Эдуарду, что мы с ним в этом мире однофамильцы. Секундой позже я сообразил, что на самом деле своей фамилии в этом мире я не знаю, и вполне могу носить даже фамилию Мужчин, поскольку она здесь освободилась. Я легко мог проверить это обстоятельство — хоть паспорта у меня с собой не было, ни гражданского, ни тем более заграничного, но в кармане, как, возможно, помнит читатель, я всегда носил журналистское удостоверение. Во всяком случае, я так думал тогда, что оно у меня в кармане. Признаюсь, мне так не понравилась перспектива, пусть даже и самая маловероятная, носить фамилию Мужчин, что за все время моего ведельского Переключения я ни разу не поинтересовался, как меня здесь зовут. Просто боялся, чего уж тут. Тем более, что события в недалеком последствии стали развиваться так стремительно и ужасно, что о такой мелочи я даже и подумать не мог.

Еще повезло в том, что Эдуард не стал зацикливаться на моей фамилии, его распирало желание поговорить об усижеле, и он быстренько сменил тему.

— Ну, Архипов, так Архипов, немножко неожиданно, но не удивительно. И даже закономерно, — заключил он. — И хватит о фамилиях, это всего лишь штрих, мелкий штрих в огромном и даже, я бы сказал, грандиозном полотне, центром, сердцем и главным содержанием которого является усижел, тот самый маленький гаджет, который так бездумно и бесцеремонно вертите в своей правой руке.

— Да-да?

— Для начала несколько вопросов. Понятно, что с этой штукой вы не родились, а каким—то образом приобрели. Очевидно также, что вы не нашли усижел на улице и вряд ли получили по почте. Одновременно я убеждён — и о том свидетельствует заметная совокупность признаков, — что не вы создали этот усижел сами, вам его кто-то дал. Кто?!!!

И палец указательный, словно перст обвиняющий, мне в лицо, и жгучий неожиданно взгляд, и не высказанный, но ясно читающийся, категоричный, с угрозой, подтекст: «Говорить правду! Правду мне! И вилять не вздумай!».

— Вы, — ответил я заворожённо. И вилять, кстати, я совершенно не собирался. Сейчас, вспоминая тот эпизод, я вдруг подумал, что отвечать на этот вопрос правдиво я решил спонтанно, сам не зная почему, словно бы даже и не я сам принимал такое решение, а кто-то мне велел сделать так, не называя причём причин. То же самое, подумал я тогда, произошло и с моим решением не называть Эдуарду свою фамилию, вполне бы я мог и назвать её, даже интересно было бы посмотреть на его реакцию, но вот, не назвал почему-то, причём не назвал с полной уверенностью, что это единственно правильное решение. С той же уверенностью я ответил и на этот вопрос Эдуарда, когда он спросил о человеке, передавшем мне усижел. «Вы», — сказал я ему в полной уверенности, что поступаю единственно правильно.

Известие это оказалось для Эдуарда полной неожиданностью, он буквально оторопел.

— Я? - переспросил он, смешно уставившись на меня.

— Ага. Вы.

— Как я?

— Да уж даже и не знаю, сам в догадках теряюсь, — мне было приятно видеть его растерянность, чувствовать своё над ним превосходство. — А вы уже и позабыли про это?

— Я... — растерянность и даже чуть ли не паника, охватившие Эдуарда, сменились вдруг искрой понимания, он удовлетворенно улыбнулся. — Хм... Выходит, в других мирах у меня другая роль, а? Это навевает надежду. Но пока я в этом мире, уважаемый Константин, я должен довести свою миссию до конца.

С этими словами он внимательно на меня посмотрел.

— Так вот вы какой, человек, которого я сделал носителем усижела. Любопытно, чем вы так провинились перед людьми и, не побоюсь этого слова, Природой? За что вы так наказаны оказались?

Вопрос был совершенно неожиданным. Сам того не сознавая, я в глубине души считал, что уж если мерить такими мерками, то здесь уместнее было бы не наказание, а поощрение, словно судьба, или кто там ещё вместо неё, выделила меня из всех прочих и дала мне в награду способность без всяких усилий исполнять собственные желания, пусть даже их исполнение и чревато было потерями, потерями ужасными, но уж это я виноват в тех потерях. Хотя...

— Я ни в чем и ни перед кем не провинился, — хмуро ответил я. — Вы, возможно, будете смеяться, но окружающие всегда считали меня хорошим человеком.

— Как интересно, — с задумчивым видом сказал Эдуард. — Хороший человек с усижелом. Абсурд, а? Впрочем, не мешает выяснить для начала, что это за зверь такой — хороший человек? Что вы-то сами под этим термином понимаете?

Мне меньше всего хотелось обсуждать с Эдуардом философские вопросы, меня интересовало только то, что он знает об усижеле, поэтому я сделал вид, что считаю его вопрос риторическим, то есть не требующим ответа, и промолчал, хотя он очень выжидательно смотрел на меня.

Выдержав соответствующую паузу, то есть поняв, что я отвечать не намерен, он сказал:

— Вопрос, как я понимаю, ответа вашего не заслуживает, хотя, может быть, и напрасно. Я почему-то уверен, что у вас есть своё понимание этого термина, менее примитивное, чем что-нибудь наподобие «хороший человек — это человек, который мне нравится».

— Хороший человек — понятие социальное, — почти против своего желания втягиваясь в совершенно ненужный спор, ответил я.

И замолчал. Мне совершенно не хотелось расшифровывать дальше и раскрывать перед ним душу, этот человек мне активно не нравился. Точней так — был в той отвратительной, но в общем сносной эклектике, составляющей ведельского Эдуарда, осколок, чрезвычайно меня притягивающий, и вот это-то обстоятельство, что есть что-то в нем притягательное, раздражало меня больше всего.

Он посмотрел на меня сочувственно и грустно.

— Вот оно что. Вас авансом наградили этим подарком, усижелом, я имею в виду. Ваше преступление вам еще предстоит.

Ого, ничего себе, подумал я, неожиданно вдруг поверив.

— Поэтому задача моя существенно упрощается. Существенно!

При этих словах он грозно погрозил пальцем куда-то в сторону, бесталанный мелкий шут в белой шляпе, скрывающей колпак клоунский. Катя, я почувствовал, очень нервничала у парапета перед быстро бегущей рекой Руан, и всё обернуться на нас боялась. Чего она боялась тогда?

— Мне радоваться надо, что упрощается, — Эдуард между тем продолжил с невеселой улыбкой, — а я вот почему-то невесел. Итак!

Мгновенно возбудился при этом, только что в ладоши не хлопнул, привлекая мое внимание.

— Итак, уважаемый Константин, уважаемое «понятие социальное», мне поручено сообщить вам некоторые подробности о тайнах предмета, который вы совершенно справедливо называете усижелом.

— Кем? Кем поручено?

— Э-э-э! — он криво усмехнулся и шутливо мне пальчиком погрозил, снова разбившись на отдельные составляющие и откровенно обнажив передо мной всю непереносимую фальшивость свою. — Вы этого человека замечательно знаете. Не говорите мне, что вы не знаете этого человека!

— Откуда мне знать? Лысый, что ли?

Эдуард укоризненно поморщился от такого непочтительного обозначения.

— Александр Александрович действительно лыс, — недовольным тоном подтвердил он, — но это не делает его... Впрочем, неважно! Важно то, что он именно мне эту миссию поручил.

— Я весь внимание, — сказал я абсолютно серьезно. А сам мимоходом подумал, что три Сашка в одном флаконе, даже если один из них лысый, а если с отчеством считать, то и вообще четыре, — это немножечко чересчур.

— Итак! Для начала просто для обозначения того, что вы наверняка и без меня знаете, скажу вам, что усижел — это усилитель желаний... Прекрасное слово! — тут Эдуард знакомо подобрел глазами и чуть не причмокнул от удовольствия. Затем поднял лицо кверху и прижмурился, словно бы вспоминая. — Он, как мне было сказано, усиливает вероятность исполняемости (тут было применено сокращение. Уси — усилитель. Жел — желания. Остроумно!) желания в наиболее активной фазе этого желания почти до ста процентов, а в случае невозможности исполняемости такового, оставляет всё по-прежнему, ничего не меняя. Дело в том, как вы наверняка знаете, что усижел ищет, скажем так, параллельные миры, где ваше желание реализовано. Уж не знаю почему, и Александр Александрович тоже не в знании, но, скорее всего, происходит это по той причине, что усижел порой не в состоянии найти параллельный мир, в точности соответствующий оставляемому, за исключением наличия в нем исполненного желания (подчеркну, все это возможно исключительно при наличии нажатия на кнопку активации гаджета). Мы считаем, что несмотря на невероятно огромное количество миров, каждый миг умножающееся и потому не поддающееся даже приблизительному подсчету, и которое давно перевалировало за гугол, то есть за десять в сотой степени, что представляет про себя самое большое число, удостоенное официального имени, требуемого при данном конкретном желании мира, то ли по причине неполноты имеющегося множества параллельных миров, то ли невозможности их осуществления вследствие наличия неизвестных нам с Александром Александровичем природных запретов, то ли вследствие технического несовершенства самого гаджета, что представляется нам равно невозможным и наиболее вероятным.

Такую головоломную фразу повторить без диктофона, сами понимаете, невозможно, так что сейчас я ее сам сконструировал, пытаясь точнее передать смысл сказанного и лексику Эдуарда. Он между тем продолжал, все больше прижмуриваясь:

— Так или иначе, но мир, в который попадает обладатель усижела при наличии нажатия им кнопки активации гаджета (далее будем называть его «облус» — тоже красиво, даже и латынью попахивает, хотя на самом деле это просто сокращение от первых букв двух слов — «обл», то есть обладатель, соединяется с «ус», то есть усижел. Все гениальное просто! Это я сам придумал!), исполняет желание по возможности более полно, однако в силу неточного совпадения мира два миру один, то есть того мира, в который облус (в данном конкретном случае это будете вы) попал и того, какой он покинул, нажав кнопку, обозначенную мной выше, он, облус, возможно, начинает испытывать неудобства от этого несоответствия, и тем самым становится обвеваем новым желанием, которое, приобретя наиболее активную фазу, побуждает облуса вновь прибегать к содействию усижела. В результате возможен порочный замкнутый круг, который ни в коем случае допускать нельзя, но и не допустить очень непросто.

Катя все больше и больше тревожилась, она почти в панике смотрела на посеревшую от спешки воду, я не понимал, чего она так боялась. Даже мысли о ее страшном предчувствии, о причине его, у меня не было, я принимал это как данное, не спрашивая. Я не то что чувствовал ее, я почти видел то, что видела она, когда Эдуард втолковывал мне принципы действия усижела, это очень отвлекало и не давало сосредоточиться. Он там что-то говорил о необходимости стремиться к тому миру, с которого начал перебираться в другие, но если усижел назначен мне в наказание, то в начальный мир мне никак не попасть, потому что, по усижеловой логике, этот самый начальный мир меня отрицает, и единственное, чего «облус» способен добиться в этой ситуации, чтобы не слишком отдаляться от «точки отрицания» и не попасть в совсем уже жуткие, абсурдные миры, миры насквозь фальшивых слонов, — это кружиться вокруг нее, каждое свое желание обставляя именно стремлением добраться наконец к своему первому дому. И это, утверждал Эдуард, занятие закономерное, единственно правильное, но абсолютно неблагодарное, порочный опять же круг, из которого есть единственный способ выбраться. И единственный способ, говорил он, это соединение Трех. При этом поднял кверху указательный палец, подчеркивая, что эти самые Три непременно пишутся с большой буквы, и я вспомнил, что когда-то, в другом мире, он точно таким же жестом выделил слово «Переключение». Этими своими Тремя он окончательно нарушил мой контакт с Катей и переключил внимание на себя.

— Какая еще святая троица? — спросил я ироническим тоном, поскольку был неверующим в этот период своей жизни.

Эдуард усмехнулся, обнажив зубы.

— Это вы хорошо сказали. Действительно, Троица. Бог, то есть я, ибо даю вам знание, Сын, то есть вы, то есть облус, который это знание принимает, ну, а Александру Александровичу остается роль Святого Духа, посредника, так сказать, то-то он порадуется, узнав. Однако я имел в виду совсем другое. Сказано мне было, что есть три артефакта, которые все должны собраться вместе в руках одного человека. Первый артефакт — усижел, и обладатель его, то есть облус, то есть в данном случае вы, должен забрать остальные два артефакта в свою собственность. Имя этим двоим — Шляпа по имени Шляпа, и Нож по имени Убнавчел. И в момент соединения этих артефактов место, в котором оно произошло, становится для облуса точкой притяжения, а точки отрицания, если они уже имеются, равно как и другие точки притяжения, в тот же миг перестанут быть таковыми. И будет вам, как говорится, счастье, хе-хе.

— Что за чушь, — сказал я.

— Может быть, и чушь, — с готовностью согласился Эдуард, — только это информация, которую я должен вам замечательно передать и тем самым от нее навсегда избавиться.

Туг он осекся, задумавшись. Или как бы задумавшись, не разберешь из-за разящей от него фальши, он этим самым своим качеством утомлял очень. Потом решительно, или как бы решительно, мотнул головой:

— Хорошо, скажу! Скажу вам еще одну особенность того, что должен вам передать. Мне было сказано, что это Знание, которое может принадлежать только одному человеку, то есть это даже и не информация вовсе, которая, как известно, остается и у сказавшего, и у услышавшего ее, это какое-то непонятное Знание, которое, как вещь, может быть в руках только у одного человека, Знание, о котором я замечательно и навеки забуду, как только передам ее по адресу. И поскольку оно меня гнетет, это Знание, позвольте мне от него избавиться наконец!

— Мои уши на гвозде внимания этого самого, — раздраженно проговорил я. — Избавляйтесь!

— Спасибо. Подозреваю, вы и сами уже догадались, где искать эти артефакты. Один, а именно Шляпа, находится у меня, и это, по моему разумению, самый загадочный артефакт. У него нет сакрального смысла, я, по крайней мере, его не вижу его. У него нет символического смысла, или он тоже от меня ускользает. Больше того, у него и физического смысла нет — я довольно часто меняю шляпы, но важна лишь та, что в момент встречи с облусом, то есть в данном случае, с вами, находится на моей голове — вот эта шляпа, черт бы ее побрал!

С этим словами он снял шляпу и величественным жестом положил ее на стол прямо передо мной. Я чуть не хихикнул — под шляпой у него, как и того, первого чайника, красовалась такая же полукипа-полутюбетейка. Эдуард веселья моего не заметил, он, по-моему, упивался моментом.

— А нож, как я понял, находится сейчас у Лы... Александра Александровича?

— Убнавчел? Да, он у него. И у него, по крайней мере, есть, если и не сакральный смысл, а сакральное свойство — став собственностью облуса, он становится оружием, убивающим безусловно, навсегда, сразу во всех мирах. Убьете им в одном мире, и никогда уже не встретите убитого ни в каком другом. Страшная вещь! Это-то и не дает мне покоя — не пойму, как можно объединить какую-то ничтожную, копеечную шляпу, лишенную даже подобия смысла, вместе с такой замечательно великой, волшебной и, утверждают (сам я не видел), неописуемо прекрасной вещью, как Убнавчел, я об усижеле и не говорю даже!

— Признайтесь, — уже веселья своего не скрывая (это было странное чувство — безудержное веселье, вдруг охватившее меня, и все это на фоне ужасной тревоги, которая передавалась мне от моей Кати, зябко обнимающей свои плечи и уставившейся бездумно на несущуюся водную ткань... — Признайтесь, Эдуард... э-э-э... Михаилович, название ножу вы сами придумали! Не говорил же вам ничего подобного Александр Александрович, он и слова-то такого не смог бы выговорить. А, Эдуард Михаилович?

Эдуард малость смутился и забегал глазами.

— Ну что вы, Константин, как вы могли подумать такое? Кто я такой, чтобы такие слова великие выдумывать, которые сразу можно хоть в какие библии вставлять? Это, я думаю, такое первоначальное, извечное слово, как его выдумать, что вы!

— А мне кажется, просто выдумать. Мне кажется, Эдуард Михаилович, что это сокращение, и я даже догадываюсь, какое. Скажем, сокращение от "Убивающий навсегда человека». Уб! Нав! Чел!

— Наверняка, — недовольно сказал Эдуард.

— Ну, не обязательно наверняка, но, согласитесь, похоже.

— Не навсегда, а наверняка убивающий. Разве вы не чувствуете?

— Ах, вон оно что, наверняка, значит? Вот теперь чувствую. Так что там с этим убивающим наверняка, который хранится у Александр Александровича? Теперь мне что, по мирам его разыскивать с вашей шляпой наготове?

— Я не договорил, — с еще большим неудовольствием почти вскрикнул Эдуард. — Вы меня все время перебиваете. Теперь я уже точно вижу, что ваше преступление еще впереди. Вы мне не нравитесь!

Его неудовольствие было на удивление лишено фальши. На секунду он мне даже понравился.

— А уж как вы-то мне не нравитесь, — сказал я, — Убил бы прямо!

Я нормальный человек. Как всякий нормальный человек, я эти слова сказал просто так, в запале, ни на секунду не помышляя о реальном смысле подобных слов. И Эдуард воспринял их замечательно совершенно так же. Он снова стал самим собой, его глаза так ожили, засветились таким фальшивым светом, что с тех пор я на дух не переношу лучистых взглядов.

— Вот и отличненько! — сказал он. — Тем больше надежд на то, что мы все-таки закончим нашу беседу. Так вот. С одной стороны, задача ваша сложнее, потому что объединить все три артефакта надо в течение одного Переключения. Больше того, Шляпу и Убнавчел вы должны объединить с усижелом одновременно. С другой стороны, вам, я думаю, не придется долго искать Александра Александровича, он, как, собственно, и я, чувствует появление усижела и, сам того не замечая, оказывается где-нибудь неподалеку. Вот ведь я, например, никогда раньше вас не видел, и, значит, вы только что прибыли сюда с усижелом — а я тут как тут. То же самое... да вот же и он, глядите!

Я и сам уже видел, не заметить Лысого было невозможно. От него несло такой угрозой, что люди, столпившиеся над рекой, инстинктивно шарахались от него, окружая его и его неизменных Сашков пустым пространством. Он повел шеей и вдруг направился прямиком к Кате. Та, впрочем, признаков паники или хотя бы тревоги не выказала, я очень хорошо слышал ее. Лысый подошел к ней и что-то спросил. Она удивленно на него посмотрела и указала пальцем на наш столик, на лице ее было недоумение.

— Нет, — сказал Эдуард, — ну какова харизма!

Лысый кивнул и направился к нам.

— Мне вот интересно, — сказал я, с тревогой глядя на Лысого, — каким это образом я могу забрать у этого... Александра Александровича его ножик. Мне почему-то кажется, что он его не отдаст. Мне даже и смотреть-то на него страшно.

— А усижел вам на что, телеканалы переключать? Вам стоит только пожелать, чтобы его Убнавчел оказался у вас в каком-нибудь неприметном месте, да вот хотя бы под моей шляпой!!!

Лысый, решительно размахивая руками, быстро шел к нам, Сашки его еле успевали за ним. Для чего он шел, я не догадывался, но, скорее всего, не для того, чтобы пожелать нам приятного аппетита.

— Что вы тянете, жмите!

До этого момента я считал, что усижел исполняет только самые сильные, самые панические желания, но с ножиком Лысого все оказалось немножко по-другому. Я прикрыл глаза, вообразил себе этот ножик, без особенного желания я представил его себе лежащим под шляпой Эдуарда, которая, как я понял, тоже перешла в мою собственность, и нажал кнопку.