Малость успокоенный потерей того, чего у меня и не было — жены в мире, где я раньше никогда не жил, — я вышел на улицу и остановился, думая, что делать дальше.

Надо было идти на работу, да и о ночлеге тоже стоило позаботиться — моя или не моя, наша с Катей квартира, которую она таким широким жестом отдала мне (вообще-то это и так была моя квартира, от родителей, с деньгами мне тогда помогли, до Кати ещё), была в тот день самым последним пристанищем, куда бы я стремился попасть. Так что на данный момент я лишился и жены, и квартиры. Усижел, оказывается, не самым лучшим образом исполнял желания своего хозяина. Можете вспомнить, при желании, целую кучу соответствующих тому анекдотов.

Туда же, в небытие, я бы мог тогда отправить и свою работу в редакции — сумка с деньжищами, от которой с таким презрением отказался Эдуард, позволяла мне прожить весь остаток жизни безбедно и не ударяя палец о палец, но, во-первых, я привык работать в редакциях, пусть не на положении «золотого пера», но все-таки с очень неплохой репутацией, мне просто интересно было работать там, и увольняться я совсем не хотел. К тому же я не очень доверял этой сумке — ее могли отнять, хотя бы тот же Лысый с командой своих Сашков, она могла просто исчезнуть при любом очередном Переключении, или могла, пусть даже и не исчезнув, оказаться набитой не деньгами, а каким-нибудь совершенно помоечным барахлом, или...

— О боже! — сказал я.

Я огляделся по сторонам, рядом никого не было, присел на корточки перед сумкой, развязал клапан и испытал секундное облегчение, увидев, что деньги на месте, сверху, по крайней мере.

Но это ничего не значило — после Переключения деньги вполне могли стать фальшивыми. Сейчас я понимаю, что думал не о том, но тогда я вообще не знал, о чем думать, я был растерян. Я разорвал банковскую упаковку на одной из верхних пачек с долларами, взял оттуда несколько сотенных бумажек и заторопился к ближайшему обменному пункту — это неподалеку от автобусной остановки и моего дома, да и курс там всегда был хороший.

Деньги я менял, крепко держа в руке усижел, почему-то было довольно страшно, а страх был не тот, не смертный, а какой-то мерзкий и липкий, будто я совершал гадость и боялся, что попадусь.

Все обошлось, доллары девочка приняла, сначала сотню, потом все три, я вытер пот со лба и почувствовал себя дураком.

Смешно, я тогда и не подумал о пятитысячных рублевых купюрах, которых в сумке тоже хватало, да и после обменника тоже не сразу подумал, почему-то тысячи в кармане казались мне намного надежнее, чем миллионы в той сумке. Ну, не знаю.

Потом я пошел в редакцию. Шло к вечеру, я мог бы и вообще проигнорировать, но за неделю образовалась пара мелких дел, которые я обещал исполнить, так что было бы неудобно.

Тогда опять возник вопрос с сумкой, потому что с ней я выглядел бы у нас совсем по-дурацки, но ее некуда было деть, не в камеру же хранения, это было бы вроде как свою жизнь положить в дупло дуба, про которое знают все. Тут я немножко преувеличил, но суть та же, не мог я от этой сумки избавиться, так с ней и пошел. Надо было бы в какую-нибудь гостиницу устроиться, да времени не было, его всегда нет, и чем дальше, тем, я замечаю, с этим дефицитом все хуже.

Так что, приготовившись к насмешкам, я поплелся в редакцию, благо было недалеко. У меня судьба такая — город огромный, а работа всегда в шаговой доступности, всегда недалеко, с того самого момента, как я вообще на работу пошел и получил трудовую книжку, друзья даже завидуют, только где они сейчас, эти друзья?

Я их не обвиняю, да что вы, ни в коем случае, просто я сейчас и сам их боюсь из-за этого усижела — вдруг и они страшным образом изменились.

Степаныч, наш охранник, где мы в журнале расписываемся, удивил меня первым — у него какое-то другое отчество, просто у него, говорят, точно такая же физиономия, как у того, раньшего Степаныча, который был еще до меня, вот и заполучил эту кличку, на которую с удовольствием отзывается. Он посмотрел на меня с неудовольствием и сказал:

— Опять! Ну сколько же можно? Думаете, если шляпу сняли, так и не узнает никто? Эх, ладно уж, проходите.

Я кивнул и прошел. Я понял, что в редакции тоже что-то изменилось, и Степаныч принял меня за кого-то другого, точней, за какого-то другого меня. Еще эта шляпа вылезала изо всех дыр... было очень неприятно, но с этим следовало разобраться, и я поволок свою сумку с миллионами на второй этаж, к двадцать восьмой комнате, где обретались я и Верочка Задорожная, спец по тусовкам и придумыванию писем в редакцию.

Навстречу мне, прижимая к груди целую груду бумаг (это при нашей-то безбумажной технологии!), спускалась заполошная толстушка Ануш. Так-то, по паспорту, ее Анной зовут, а в моменты неодобрения даже и Анной Александровной, но модницы из нашего курятника, ну, то есть, отдела мод, к которым она когда-то прибилась, поморщились от простоты ее имени и стали звать по-иностранному. Почему-то сразу же прижилось.

Я машинально кивнул ей. Лучше бы я этого не делал. Ануш стала столбом и чуть не уронила свои бумаги.

— От это я понима! От это упорство! — сказала она, нет, почти прокричала она, причем самым зловредным из своих голосов. — Даже шляпу свою побросил где-то, а все равно здесь! И чего вы теперь сюда? Все ж вам сказано было! Или я шо-то не понима?

У Ануш было какое-то отдаленное родство с Краснодаром, ездила туда регулярно, но акцент у нее всегда был самый что ни на есть московский, ничего южного, так, немножко певучести, вполне мило. Еще со слов Степаныча заподозрив, что в родной редакции меня ждут сюрпризы, причем, возможно, и неприятные, я предпочел в дискуссию не вступать, а разобраться самостоятельно, поэтому, уже совсем не обращая внимания на таинственную шляпу, ответил Анушке неопределенным и относительно вежливым э-э-э...

— Или вы уже теперь... это... по инстанциям? К главному?

— Я в отдел науки, — как можно бесцветнее ответил я.

— От это я понима! От это я восхища! У Эдика, кроме вас, значит, и дел других нету, кроме как с вами разговаривать, после того, как он с вами уже всё, что надо, поговорил! Нету Эдика, по делам вышел!

Тут я немножко напрягся.

— Ка... какого Эдика?

— Я балдею! Так, Эдуарда Эдуардовича, занаучника ж нашего!

Никогда меня занаучником не называли, и я не слышал, чтоб кого-нибудь в нашей тусовке или вообще где угодно, занаучником называли.

— Какого Эдуарда Эдуардовича? Фамилия!

— Так Мужчина же! Вы ж токо что у него были! Фамилию не запомнили?

У Эдуарда было другое отчество, Антонович, но это было уже неважно. Я довольно грубо оттолкнул Ануш, стоявшую на моем пути, отчего она гневно хрюкнула, и грохоча по ступеням колесами свой злосчастной сумки, ринулся в двадцать восьмую комнату.

Она, как всегда, была открыта — и у меня, и у Верочки были где-то от нее ключи, но мы ее принципиально не запирали, потому что каждый раз ключи забывали с собой взять, что я, что она, а Степанычу никогда не отдавали. Сопровождаемый анушкиными воплями, я ворвался в комнату, она была пуста.

Верочкин стол был, как всегда, девственно чист, на моём царил обычный бардак, словом, все выглядело, как всегда, поэтому я не сразу заметил, что на стене, вместо Высоцкого с сигаретой, висит портрет Эдика, очень даже приличный, с пиджаком и галстуком. И табличку я чуть позже заметил на своем столе, в рамочке: «Э.Э. Мужчин. Отдел науки».

Если у вас есть знакомый журналист, вы спросите его при случае, часто ли в редакциях сотрудники вешают свои портреты на стенку, а на стол ставят табличку со своим именем? Если такого знакомого у вас нет, то отвечу я — такого никогда не бывает и такое в принципе невозможно. Просто психологически. В гнезде, скопившем множество Личностей, такой выпендреж пресекается очень жестко, вплоть до мордобоя, а любая редакция и есть такое гнездо. Хоть какая редакция, хотя самая захудалая, и уж тем более редакция нашего журнала — пусть он и полуглянцевый, но я, извините, себя уважаю и куда угодно никогда б не пошел.

Это уже не говоря о том, что Эдик Мужчин, хотел он этого или не хотел, тут еще разбираться надо, занял мое место и у любимой жены, и в редакции, которую я тоже не ненавижу.

Так что стоял я в полном обалдении, а тут и разгневанная Ануш. Уж что она мне проорала разъяренно, я даже не услышал, я просто отодвинул ее и пошел вниз, пытаясь понять, что теперь делать. Нет, вру — даже не пытаясь понять.

Мне надо было все обдумать как следует, понять, что делать и куда дальше жить, я слетел по лестничному пролету, туда, где у нас курилка, почти уткнулся лбом в окно, малость бездумно пообзирал пространство, пытаясь прийти в себя, и вдруг замер — у входа в редакцию с самым зловещим видом отиралась уже знакомая троица во главе с Лысым.

Не могу сказать, что я испугался — оторопел.

То есть я как бы и ждал чего-то подобного, но уже устал от них, надеялся, что эти жуткие ребята хотя бы здесь не повторятся. Потому что вот только их для полного счастья и не хватало. Лысый будто почувствовал мое присутствие, резко поднял голову, посмотрел ровно на то окно, где я стоял, и довольно осклабился. Махнул своим Сашкам и устремился ко входу. Бедный Степаныч, подумал я. А сам побежал наверх со свой сумкой, опять отбросив в сторону разгневанную Ануш, которая как раз спускалась ко мне, чтобы, как я думаю, продолжить начатую дискуссию, причем на очень высоких тонах. Тона получились ультразвуковые.

Но теперь я бежал не в двадцать восьмую комнату, где мне совершенно нечего было делать, я бежал — и в тот момент, клянусь, и сам не понимал почему, — спасаться от своих криминальных приятелей в иностранную кладовку.

Поначалу это была обыкновенная кладовка рядом с женским туалетом, туда уборщицы должны были складывать свои тряпки, ведра и щетки. Может, так оно и было в оригинале, но потом все перерешил наш главред, он же шеф-редактор, он же, я извиняюсь, Сфинктор, потому что у него фамилия была Кторов, а уж дальше наши гении слова, которые до меня, сделали этой фамилии такой не слишком приличный апгрейд. Он решил переформатировать свой исключительно полуглянцевый журнал со всеми его полуглянцевыми прибамбасами в более политизированное издание. Ему, конечно, не дали, но он старался, и для начала пошел на хитрость — ввел отдел науки.

Ввести-то ввел, но вот штата для отдела, равно как и денег на штат, все-таки не добился. Ничуть не заморачиваясь этим обстоятельством, наш Сфинктор под созданный отдел умудрился — уж не спрашивайте, каким образом, в России возможно всё, и подозреваю помощь спиртного, — выбить деньги на подписку двадцати восьми самых главных в мире научно-популярных журналов. А это, я извиняюсь, сотни номеров, причем часть из них поступала еженедельно, так что всех их надо было куда-то складировать, и тогда он, естественно, вытурил из кладовки уборщицкие аксессуары, которая уборщицам, числом одна, особенно и не требовалась, потому что хранила эта женщина свой пылесос и ящик с метлами и тряпками тут же рядом, в женском туалете, сразу в уголке за кабинками, и объявил кладовку научной библиотекой. А уж под нее выбил — опять не спрашивайте, каким образом, — единицу смотрителя библиотеки и одновременно редактора научного отдела, то есть меня.

Сфинктор наш вообще необыкновенный человек, хоть иногда и дурак полный, но что-то в нем есть такое, что я думаю — он умрет не своей смертью. Хотя... Словом, я бежал именно туда, потому что кроме как туда в нашем здании бежать мне от этих гадов было просто некуда.

Бежал, блин, в некотором удивлении, потому что Ануш наша, после того, как я ее оттолкнул, вдруг на лестнице запела мне в спину. Я не сильно ее оттолкнул, честное слово, не могла она удариться головой, но, может быть (я не утверждаю!), я ей какое-нибудь толкательное кун-фу причинил, в какую-нибудь специальную точку в ее организме угодил, которая ее мозги, если не повредила, то возбудила в нем латентные песенные потребности... А, может быть, что скорее всего, Ануш из этого мира предпочитала в стрессовых ситуациях что-нибудь спеть. Ну, не знаю. Во всяком случае, она вдруг довольно немузыкально завизжала:

— Зи-има прабижыит и веснаа прабижыит, и лето убежыит, коа мнеэ ты прижмеошься, пцелуешь ты меня. Оййй! Пцелуешь. Ты. Меня.

Я вздрогнул, но продолжил свой путь, добрался в этом сопровождении якобы песни Сольвейг до кладовки, повозился с ключами, открыл дверь, включил на секунду свет. Там все было как всегда — полки с пыльными журналами, маленький стульчик и минимальное место, чтоб разместиться. Я закрыл дверь изнутри, выключил свет, сел, чуть не промахнувшись, на стульчик и начал ждать. Музыка продолжалась — Ануш явно была знакома с текстом, но, похоже, не очень близко. Я, признаться, с ним и сам не очень знаком. Так, слышал.

— Цветыы все увяануут, паад снегом все умруут, — пела Ануш, все ближе и ближе приближаясь к моей каморке, что меня несколько напрягало. — Оййй! Ой да под грязным снеээгом все умрут...

И когда она приблизилась ко мне, послышались совсем другие шаги — грузные и во множестве. Это, я так понял, шагал сюда Лысый со своими Сашками.

И я не ошибся. Тут же его голос раздался. Прямо рядом с моей каморкой.

— Слушай, тетка, — проскрипел он. — Прекрати выть. Тут парень такой без шляпы не пробегал?

— А? — сказала Ануш.

Судя по всему, она не сразу отошла от своего музыкального упоения, но отойдя, должна была отреагировать резко. Во всяком случае, в моем мире она всегда позиционировала себя девушкой, как во временном, так, полагаю, и в биологическом смысле, а при ее скандальном характере теткой нашу Ануш мог назвать только самоубийца.

— Чё молчишь, тетка? — сказал Лысый. — Оглохнула уже совсем? Я тебе отлично вопрос задал!

— Чё-то я не пОняла, — сказала Ануш самым мерзким из своих голосов. — Это вы сами ослепнули, теткой деушку назвать. Вопросы он мне отлично задает! Я тут на работе, а вы, я не знаю где. И, между прочим, я с такими хамствованниками вообще не разговариваю, у меня другой круг общения. Идите себе!

Лысый грубо выругался. Потом сказал:

— Тетка, не нарывайся. Я спросил, а ты ответь. Парень такой. Без шляпы. Наверно, с сумкой.

То ли он ножик свой драгоценный достал, то ли просто посмотрел на Ануш по-своему, но настала неприятная пауза. И спустя эту паузу, она дрожащим голоском ответила, что если они про сумку, то им надо в другую сторону, в комнату двадцать восемь, потому что я только в ту комнату и рвусь, к Эдуарду Эдуардовичу, а его уж и давно нет, еще с обеда ушел.

Я даже знал, куда он ушел.

— Я проверю, — сказал Лысый значительно, да так, что у меня даже в темной каморке волосы зашевелились (до сих пор не понимаю, как это у него получалось, даже интересно, честное слово!), — и если что не так, то я вернусь, и песня, которую ты тут выла, лебединой песней будет тебе. Так что жди здесь и никуда не уходи.

И утопал вместе со своими Сашками.

Ануш с минуту постояла на месте, потом тяжело вздохнула.

— А ведь песня-то хорошая, — тихо сказала она.

Что-то там повозилась на полу, видно, бумаги свои подбирала, которые уронила с испугу, и удалилась неуверенным шагом.

Наступила полная тишина.

Надо было побыстрее убираться оттуда, но страшно было, я никак не мог себя заставить открыть дверь каморки. Вдобавок, наверное, от сильного нервного напряжения (хотя я раньше за собой такого не замечал) внезапно возник острый, почти непреодолимый, пусть простят меня дамы, позыв к мочеиспусканию.

Этого еще не хватало, подумал я, ну, вот что теперь делать? Туалет в нашей редакции был в той стороне, куда упилил Лысый со своими Сашками, и в данный момент недоступен. В отчаянии я вспомнил, что вообще-то у меня в руке усилитель желаний, усижел, чтоб его, и если бы эта штука работала нормально, то есть таки действительно исполняла желания, и я сижу в полной темноте, то если я правильно понимаю его работу, он мог бы превратить эту каморку в сортир, стоит только нажать кнопочку...

Тут я сказал себе:

— Стоп, Сережа!

На самом деле, если помните, я Константин, просто это у меня с детства такая присказка, уж и не помню, с чего взялась. Я сказал себе своё «стоп, Сережа», потому что подумал — если я стою с усижелом в руке в полной темноте и относительно полной тишине, то спектр вариантов для исполнения желаний должен по идее сильно расшириться. То есть если бы я, к примеру, стоял на Красной площади и захотел бы очутиться на Пляс Пигаль, то фиг бы у меня получилось, потому что, насколько я понял, при переходе с карточки на карточку, предлагаемые обстоятельства, то есть видимая мной, ощущаемая мной картинка вокруг меня не должна изменяться. Конечно, можно себе представить (это я сейчас так рассуждаю, а в каморке было мгновенное озарение), что я перейду в мир, где в Париже, на Пляс Пигаль стоят себе мавзолей Ленина, памятник вечной русско-украинской дружбе, Собор Василия Блаженного, а по разным сторонам виднеются стены Кремля и ГУМа, причем неподалеку дерутся на французском отборном мате в дугу пьяные фальшивые Ленин со Сталиным, не поделившие клиентов для прикольного селфи. Кажется мне только, что даже при всей ее многогранности Природа такую ситуацию создать просто не в состоянии. Хотя... что я могу знать об этой самой Природе и какие там у нее в рукаве запрятаны карты? А с другой стороны, если я ничего не вижу и не слышу, то я ведь при желании и кнопочке усижела, могу оказаться хоть где угодно, так?

Словом, озарило меня и позыв к мочеиспусканию мгновенно иссяк, словно и не было его никогда, вот ведь странные фокусы организма! Поднявшись со стула, крепко ухватив за ручку сумку с деньгами, почему-то глаза зажмурив и лице своё, уже сутки небритое, возведя небу, я нажал красную кнопку и стал отчаянно молить усижела или с кем там он договаривается — не вслух молить и даже не шепотом, одними только губами, — чтобы он забрал меня отсюда, куда угодно, а лучше всего и вообще из страны, подальше от Лысого с его обезьянами, умирающей и воскресающей жены и не жены, Эдуарда, занявшего мое место, словом, подальше от всего этого ужаса и абсурда.