И ничего, конечно, не изменилось. Изрыгающий угрозу Лысый наконец пришагал к нашему столику, зверски уставил на меня палец и сказал:

— Ты!!!

Что он имел в виду, я так и не понял, я даже не испугался особо, меня больше интересовало, лежит ли что-нибудь под белой шляпой на середине столика, и я двумя пальчиками поднял эту шляпу.

Нож был там. Вот как вы хотите, как ни тошните от отвращения, но это был именно Убнавчел. То самое сверкающее сокровище, прекрасное и отвратительное одновременно, то самое, что я видел раньше в руках Лысого и которое теперь стало моим. Убнавчел! Совершенно идиотское буквосочетание, оно как нельзя лучше подходило к нему, оно ни в коем случае не мешало ему быть абсолютным великолепием. Я, честно говоря, даже толком и не помню, как он выглядел, этот ножик, пытаюсь вспомнить и всё никак. И он был прекрасен. Это был мой нож и ничей больше!

Иначе как волшебным я этот нож назвать не могу, хотя во всякие там волшебства или чудеса не верю по определению (исключая, конечно, теорию чудес моего голландского знакомого, о котором я уже рассказывал, но там была всего лишь физическая модель, свидетельствующая не столько о чудесах, сколько о несовершенстве существующей физики, допускающей чудеса), хотя бы уже потому, что он отливал золотом, а причин для золотого сияния при внимательном его изучении не было, не было даже ничего желтого ни на лезвии, ни на очень необычной рукоятке из слоновой, кажется, кости.

И это был не кинжал, это был обычный выкидной ножик, хотя и здесь наблюдалась его «волшебность». То есть по-серьёзному его следовало бы смартнайфом, умным ножиком. У него не было кнопки для выкидывания и выбрасывания лезвия из рукоятки, он сам прятал лезвие, когда я собирался укладывать его в карман, и, наоборот тому, выбрасывал его, когда я хотел его кому-нибудь продемонстрировать, а то даже и вопреки моему желанию. Я недолго общался с Убнавчелом, так получилось, но и за это недолгое время я начал воспринимать его живым и мыслящим существом. Так что я думаю, что он попал сюда либо из будущего, либо из какого-то мира, настолько юного и несовершенного, что чудеса происходят там регулярно, одно другого чуднее. Но это было чуть позже. Пока же я еле-еле оторвал взгляд от Убнавчела с его загадочной красотой и уставился несколько испуганно на Лысого. Тот меня не видел. Он видел только нож, вскрытый шляпой, которая лежала рядом, обронённая мной.

— Эп! — сказал Лысый, глядя на Убнавчел и стал шарить у себя по карманам.

— Ускопоб! — сказал он, потухая на глазах. — Рассеглот! Навсегдатор! Где же?

— Убнавчел! — сказал я ему с выражением, — Не узкоглот и не навсегдатор! Убнавчел, дорогой товарищ, именно Убнавчел!

И никакой угрозы от него больше не шло. Он стал никто с именем никак. Или наоборот. Была растерянность в его глазах, жуткий страх, он сдулся, и даже Сашки куда-то исчезли, то есть только что рядом где-то были, но раз — и быстренько куда-то исчезли. И главное, главное, главное! Все, которые были на пятачке вокруг кафе Шагал, и те, которые сидели за столиками, все вдруг стали пристально смотреть на меня. Я же уничижительно посмотрел на Лысого, на этого Александра Александровича и поднял нож, опять же двумя пальчиками, Нож по прозванию Убнавчел. Я взял его осторожненько, не отрывая глаз от этого гада, который к тому времени стал уже вообще почти никто, так, сдувшаяся, испуганная личность, не более, даже лысина его желтой какой-то стала и рот отвис, а я значительно поднял свой Нож по прозванию Убнавчел, перехватил его поудобнее, ощутив ладонью неизъяснимую, интимную прелесть рукояти, взглянул выразительно, о-очень выразительно на эту мразь величественную, Александра Александровича Лысого, и, сам того не желая, вдруг резанул лезвием по горлу Эдуарда по фамилии, ох, блин, черт меня подери!

Слушайте, послушайте, это же был просто ужас предельный! Я не понимал, что произошло. Нож сам, клятвенно уверяю, без малейшего моего участия, перерезал горло Эдуарду Михайловичу Архаровскому, причем перерезал как воду, тот толком и удивиться-то не успел. Голова его, точно так же, как и катина голова в том страшном мире, где жену мою убил Лысый, вот этим же самым ножом убил, без колебаний и сожалений, так вот, голова эдуардова точно так же, как и тогда, повалилась вбок, открывая ворота нереально мощному и бурному кровавому потоку. Посидев несколько секунд с полуотрезанной головой, Эдуард Михалыч упал на землю, и страшный ох в тот момент раздался из всех неперерезанных глоток.

Никогда не убивайте людей. Не только потому, что это грех смертный, не только потому, что невыносимо это — уничтожать человеческую душу (кто бы мне разобъяснил, наконец, что это за существо такое, человеческая душа?), — не только потому, что убийство изменяет душу убийцы, в клочья рвет, как выразились бы сегодняшние экстрасенсы, в мелкие клочья раздербанивает ауру человека, до полной заморозки чувств, до мальчиков кровавых, а еще и потому, что убив, человек присваивает себе функцию Бога, и в какой-то степени становится Богом, но не настоящим Богом, а тем, искусственным, фальшивым Богом, который, как и фальшивый слон Веделя, соответствует не миру, не логике, а только лишь вашему собственному представлению о том, что такое Бог есть. И это самое страшное. Как я уже говорил, в тот период своей жизни я был неверующим, но, принимая на секунду систему символов, отношений, иерархий и предрассудков, свойственную людям воцерковлённым, могу лишь сказать, что став фальшивым Богом, человек на самом деле становится Дьяволом, уровень фальшивости какового непредсказуем.

Все вокруг пребывали в полном обалдении, включая Лысого и исключая Катю, которая стояла спиной ко мне и наконец-то не испытывала никакого ужаса, никаких мрачных предчувствий, просто стояла и смотрела на воду. Откуда-то вдруг появились полицейские. То их вообще не было видно, я уж подумал, что здесь, в этом благословенном месте их вообще нет, а тут сразу двое в чем-то, похожем на форму. Пусть издалека, пусть с одышкой, но бежали эти ребята, нацеливаясь именно на меня, да было бы и странно, если бы они нацеливались на кого-то другого. Хоть я тоже пребывал не в лучшем состоянии чувств, все-таки понял, что с полицией мне сейчас лучше не связываться, и опять нажал свою заветную красную кнопочку, теперь уже с нормальным паническим желанием избавиться от всего этого.

Избавился, конечно, на раз. Хоть ножик свой по прозванию Убнавчел, да еще и окровавленный, я по забывчивости так и продолжал держать в руке, они на меня и внимания не обратили. Тут же зацапали бедного невинного Лысого, но, видно, к подобным жутким преступлениям в этом предельно благопристойном городе не привыкли, а если бы даже и встречались с подобным, то действовали бы по раз и навсегда утвержденному законом порядку. Что они и сделали. С полным уважением ко всем человеческим и нечеловеческим правам.

Это были увесистые ребята в черных брюках и синих рубашках без рукавов, совершенно полицейских рубашках. Один положил руку на плечо Лысому (при этом он полуповернулся ко мне спиной, и я увидел на той спине надпись Police), а другой довольно грозно, однако вежливо, стал что-то ему втолковывать по-немецки, на этот раз уже без акцента. Лысый злобно поглядел на плечо, тут же позабыл про свою потерю и отсутствие Сашков, нехорошо прощурился, а прощурившись, вдруг взорвался серией молниеносных движений, точных и наверняка хорошо отработанных, я такого даже в кино не видел. Уже через пару секунд полицейский, осмелившийся коснуться Лысого, корчился на земле, баюкая сломанную руку, а второй огромной синей птицей падал сверху на толпу остолбеневших зевак.

С бесконечной злобой Лысый быстро огляделся, еще раз зыркнул на меня, да так, что меня в ужас бросило, несмотря на все мои усижелы и убнавчелы, и побежал прочь, высоко вскидывая колени. У любого другого это выглядело бы смешно, только не у Лысого. Народ испуганно расступился, и он исчез между деревьями.

Я спрятал в карман нож, нацепил Эдуардову шляпу (лишь позже я заметил, что она в его крови чуть не насквозь вымокла), и, держа наготове свой «усилитель желаний», поднялся со скамьи, осторожно обошел труп Эдуарда, стонущих полицейских и направился к Кате, которая стояла у парапета, глядя на труп и обеими руками прижимая к груди крохотную черную сумочку.

И это была какая-то совсем не такая Катя, которая когда-то была мне женой. Во-первых, у меня с ней не было никакого импатического контакта, во-вторых, совсем другие глаза, равнодушные глаза человека, прожившего совсем не катину жизнь, причем человека, совершенно постороннего для меня, даже большой подбородок теперь только портил ее и не придавал никакого особенного шарма, просто чересчур разросшийся подбородок, почти уродство. Меня, однако, она хорошо знала.

— Видал? — сказала она. — И это называется цивилизованная, добропорядочная Европа! Нет, сегодня же в Париж! Или нет, завтра с утра, скоростным. В отеле забронируешь апартамент подешевле, да не вздумай у Северного вокзала, как в прошлый раз, там еще и не такого насмотримся. Пошли отсюда.

Голос у нее был катин, но с неприятным истерическим подвизгом, и она не производила впечатления умной женщины. Уже и это было предельно странно, так вдобавок к тому она еще и командовала! Моя Катя деликатна, умна и никогда не позволит себе командовать, ох, да что там! Моя Катя просто удивительная женщина, единственная во всем свете, мне ли не знать! Единственная и уникальная, таких не бывает. Вот, например, в совсем уже юности я пару раз был сильно влюблен, то есть, конечно, не пару раз, но я говорю о самых замечательно страшных влюбленностях, так вот тогда, если дама моего сердца вдруг пропадала куда-то, неважно куда, я начинал по ней тосковать и на улицах то и дело натыкался на женщин, похожих на нее, все время пугал. А с Катей, когда мы однажды рассорились с ней всерьез (это было в самом начале, когда мы еще только начали притираться друг к другу), до того, что разбежались даже в разные стороны, я, конечно, стал тосковать, мечтал хотя бы на миг увидеть ее, например, по дороге с работы, намеренно выискивал ее фигуру в уличных толпах, но ни разу никого, даже отдаленно похожего не увидел — сильное тогда было чувство потери, даже, может быть, сильней, чем сейчас.

Мы спустились к реке, сели в паром — большую деревянную лодку, раскрашенную немного аляповато для этого города, которая передвигалась через реку вдоль протянутого наискосок троса, причем не пользуясь ни мотором, ни мускульной тягой, а исключительно за счет силы течения. Паромщику, профессорского вида надменном мужчине лет за пятьдесят, достаточно было нужным образом повернуть киль (в данном случае он просто нажимал на кнопку, то есть моторчик все-таки был!) так, чтобы течение погнало лодку к другому берегу. Паромщик нехотя выдал нам пару билетиков, что-то буркнул и застыл в неприязненном ожидании. Я сначала подумал, что он, как это принято у российских таксистов, ждет еще клиентов, но нет — судя по тому, как он время от времени вскидывал левую руку, чтобы посмотреть на часы, он ждал времени, обозначенном в несуществующем расписании. Я посмотрел наверх; на площадке перед кафе заметна была полицейская суета. Три копа стояли у парапета, смотрели вниз, на нашу лодку и о чем-то оживленно переговаривались. Я занервничал.

— Господи! — недовольно сказала Катя. — Откуда ты эту уродскую шляпу взял, ты же никогда шляп не носишь! Да еще и заляпал чем-то.

— Я нечаянно, — ответил я, снимая шляпу и пытаясь засунуть ее в карман. — Лежала на моем столике, вот я и...

Паромщик умно посмотрел на кнопку и наконец нажал на нее большим пальцем. Лодка пошевелилась и медленно-медленно стала отходить от причальчика. Катя странная была какая-то, ну совсем странная, она уже, кажется, и забыла про всю эту жуть на смотровой площадке. Она вдруг всполошенно всплеснула руками:

— Ой, вот забыли в тот антикварный сходить. Ну, в тот, где хозяйка эта мерзкая старушенция, которая ходит за тобой и смотрит, как бы ты у нее не спер чего-нибудь. Я там приглядела фигурку одну старинную... Сейчас в гостинице соберемся с чемоданами и я туда смотаюсь, пока не закрыто. А ты уж будь добр, миленький (злобно губки поджатые!), подготовь все к отъезду, лайк?

Меня передернуло, это уже совсем не Катя была. И вообще никто, таких не бывает, разве что уже совсем полные дуры, чтобы так сразу и напрочь забыть о пережитом ужасе на площадке перед кафе, от которого меня не переставало трясти, да еще шляпа эта, да нож в кармане... Мне вдруг вспомнились шахматные этюды, ну, такие простенькие двух— или трехходовки, которыми я увлекался в молодости, пока не понял, что в шахматах я никто. Так там были такие конфигурации, до которых в нормальной игре от е2-е4 и дойти-то непонятно как, если вообще возможно, то есть я подумал, что это, может быть, мир не только с фальшивыми слонами, а мир, возникший только что, мир без прошлого, мир, пусть и существующий, но просто по законам логики или физики не имеющий права на существование. Хотя кто их там разберет, эту логику или физику...

Тут же мне захотелось убраться отсюда куда угодно, лишь бы не здесь. Я схватился за усижел, но страшно стало, вдруг еще хуже будет, сунул вдруг руку в карман, где нож, да вовремя опомнился, представилась моя Катя, как ее голова сваливается набок, и этот ужасный кровавый хлын.

— Костик, ты опять надрался? — спросила Катя с презрением.

— Немножко, — ответил я ей, — только чуть-чуть.

А у самого губы дрожали от невесть откуда взявшейся ненависти. И опять ножик помстился.

— Да похоже, что не чуть-чуть. Вот козел! Вот орясина промерзглая, и где он только берет на своё зюзю, ведь все кроны у него забрала, и карточку тоже! Вечером не дам, даже и не мечтай, эту Олечку свою трахай, скотина стоеросовая!!!

И взгляд у нее был такой злобный, что меня только что не стошнило.

В моей жизни никаких Олечек, равно как и дам с другими именами, после Кати и близко не было. Если не считать Тани, но это было нечаянно, один раз, по обоюдной дурости, и ни мне, ни ей не понравилось. Про вторую даже и вспоминать нечего, полная была дурь. Но с этой, подумал я, хоть Оля, хоть Зина, хоть Гюльчатай, лишь бы только.

В этот момент паром стукнулся о причальчик, надменный паромщик пробурчал что-то, и я в сумасшествии выскочил на берег.

— Ты куда, идиот? Руку-то подай! Куда пошел, сволочь пьяная?

— Да пошла ты!

— Да куда ж ты денешься, паспорт твой у меня, забыл?

— Засунь его себе в жопу свою корявую, если места хватит!

С этими непростительными словами я от Кати сбежал. Непростительными потому, что у Кати фигура великолепна, так же, как и она сама, даже у этой Кати все на месте, и ничего корявого в ней нет по определению. Нельзя было так про Катю, пусть и такую. Просто вырвалось. Этой надо было просто сказать, что она дура, и всё.

Уж не знаю, что она делала, без меня оставшись, я лично бежал к банхофу, то есть к вокзалу, я запомнил название, да и потом это было совсем по-немецки как-то, хотя я по-немецки, кроме ауфвидерзейн или Гитлер капут, ни слова не знаю, да и не стремился знать никогда, не нравился мне этот язык. Вот банхоф почему-то запомнил. Хотел было по мобильнику найти его, но мобильника вдруг в кармане не оказалось, да и вряд ли он мне помог бы, русский мобильник без роуминга.

Я пробежал немного, выскочил на мост, он был почти рядом (и чего было паромом плыть, для красоты, что ли? Так не с этой же дурой красоту воспринимать), стал мотаться по городу, приставать к людям — банхоф, банхоф, — и, спасибо им, скоро вышел к вокзалу.

Сумку мою двухколесную мне выдали без вопросов, и я, втихомолку проверив содержимое, побрел к заветному туалету. Там опять никого не было, я выключил свет, зашел в кабинку, заперся почему-то, и молитвенно подняв голову кверху, нажал заветную кнопочку.

И оказался, как и хотел, дома, в своей родной редакции, в том самом чуланчике, только руку протяни в знакомом направлении и включится свет. Я протянул руку.

И включился свет.