То есть я, конечно, сделал единственно правильною в том моем положении вещь — ничего, кроме нового Переключения не могло сохранить Кате, да скорей всего и мне тоже, жизнь, эти ребята так просто от меня не отстали бы. Кстати, и в новом мире могло статься так, что и Катя мертва, и моя собственная безопасность под той же самой угрозой — это я очень хорошо понимал, но лучше хоть такой шанс, чем никакого. Но все-таки усижел, если верить Эдуарду, не просто переправлял меня в другую, черт возьми, вселенною, он еще и мои желания должен был исполнить!

Точней, я это чуть позже понимать начал, а в тот первый момент я не понимал ничего и ни о чем не думал вообще, кроме как убежать от этого страшного Лысого, его Сашков и его царственного ножа. Даже про Катю совсем не думал, был только кошмарный ужас от брякнувшегося тела с распахнутым горлом и непредставимого потока крови. Я просто стоял, прижавшись к двери, даже не сообразив, что хорошо бы ее запереть, благо ключ с собой, и бездумно смотрел на сумку с деньгами, нахально разлегшуюся на полу, перегораживая почти весь коридорчик. Да еще опять мигал свет, придется потом электриков вызывать.

Потом, немного отдышавшись, я обратил внимание на то, что в квартире моей, за дверью, что я спиной прижимал, тихо, что никто не рвется за мной в погоню, и это значило, что усижел сработал как надо, и я перебрался в тот мир, где прежние угрозы — может быть, может быть!!! — не работают. И никто за мной не гонится. И Катя, возможно, жива.

Я взялся за ручку двери, глубоко вздохнул... все равно было страшно, так трудно было пересилить себя, я даже зажмурился, когда все-таки заставил себя повернуть ручку и открыть дверь.

Дверь, кстати, была закрыта, пришлось доставать ключи. Я открыл, и через прихожую снова увидел в большой комнате свою Катю. Она лежала на том же диване для телевизора и читала журнал, она так и не привыкла к электронным книжкам, хотя это так удобно, главное, чтоб коленом не наступать.

Я даже вспотел от облегчения — жива, черт возьми, жива!!! И уж по крайней мере здесь-то, в этом-то мире, я пока в ее смерти даже боком не виноват!

Увидев меня, она нервно моргнула, вскочила с дивана. Как-то немножко театрально вскочила, мне показалось.

У моей Кати изумительная фигура. Когда она лежит на диване, когда потягивается, когда колдует на нашей кухне (колдует средне, с моей мамой никакого сравнения, но вполне и даже очень вполне съедобны ее гастрономические победы, если только с моей мамой не сравнивать), когда идет, чуть-чуть склонясь и держа за руку нашу Анечку, когда... ну, в общем, в любой ситуации ее тело неподражаемо, восхитительно и чертовски желанно.

Глаза! Нет, я хорошо понимаю, что говорить о неповторимости и особой прелести глаз любимой женщины — это все равно, что рифмовать кровь и любовь. Но у Кати и впрямь был какой-то особенный разрез глаз, они кажутся трагическими, хотя ни к трагедиям, ни к желанию изобразить их это не относится, Катя совсем другой человек.

У нее есть особенность, которую многие назвали бы недостатком внешности — большой подбородок. Мне, наоборот, кажется, что он придает ее лицу особенную прелесть, я иногда таю просто от этого подбородка. Еще он подчеркивает ее неповторимость. Люди, я заметил, по внешности делятся на некоторое количество типов, иногда со спины на него смотришь и точно угадываешь, как этот человек выглядит спереди. Женщин с таким типом внешности, как у моей Кати, я не встречал никогда.

Но дело даже не в том, я это сразу почувствовал, на той самой предновогодней вечеринке, где мы познакомились. Красивых женщин много, а Катя — одна, и подбородок, кстати, ее неповторимость подчеркивает. Вы усмехнетесь, скажете, что для всех влюбленных его любимая — единственная и ни на кого не похожая, мол, тоже мне, открытие сделал. Но только из всех женщин, из всех людей, которых я в жизни встретил, нет никого на нее даже близко похожего на нее. Царственна, умна, непредсказуема, в меру стервозна, море чувствительности, океан сдержанности и при том самые неожиданные экспромты... каюсь, при всех моих немыслимых литературных талантах никогда мне свою Катю не описать так, чтобы вы ее увидели, как вижу ее я.

Иногда я считаю себя по этому поводу самым счастливым человеком на свете, иногда самым несчастным. Но даже в последнем случае я свое ярмо не променял бы ни на какое другое, даже и не надейтесь.

И вот эта Катя, немножко театрально вскочив, вдруг спрашивает меня:

— Привет. А где шляпа?

Меня уже эта ее театральность немножко насторожила, а шляпа добила просто. История повторялась.

Я настороженно посмотрел на дверь в маленькую комнату.

— Шляпа? Какая, к черту, шляпа? — сказал я. — Ты одна? У тебя гости?

Она не ответила, повела глазами в сторону, и я понял, что снова влип. Тут же скрипнула дверь маленькой комнаты, и из нее, разводя руками в шутовском извинении, вышел... Эдуард. Я даже сначала не узнал его, слишком был настроен на встречу с Лысым и его Сашками.

Эдуард, кстати, тоже был без шляпы, только с нашлепкой на темени.

— Здравствуйте, Кнстн... Константин Константинович, — сказал он, веселясь. — А мы уж и заждались!

Ничего не понимая, я тупо ворочал головой, переводя взгляд то на Катю, то на Эдуарда. Это был, разумеется, Эдуард, но какой-то совсем не такой, каким я его узнал. Бесшабашный, что ли. И моложе казался, хотя у него с возрастом и раньше не всегда состыковывалось.

Наконец догадался спросить, потому что оба они молчали:

— Что он здесь делает? Как он сюда попал? Он... один?

— Один, один, — успокоил Эдуард. И по-свойски так подмигнул. — Единожды един всегда един. Я это в том смысле говорю, что не в смысле единства наций, а в смысле....

А Катя сказала:

— Костя, нам нужно серьезно поговорить.

Я стоял перед ней, как баран, я еще ничего не понял, но уже погружался в мороз ужаса, только сейчас не Лысый был тому причиной.

— О чем?

Она собралась с силами, выдвинула свой подбородок и сказала:

— Костенька, нам надо расстаться. Извини.

Я сначала не очень понял.

— Как это расстаться?

— Я полюбила другого человека.

— Меня, — вежливо уточнил Эдуард. — Я есть существо, и если хотите, субстанция, которая...

Это было настолько нелепо, настолько невероятно, чтобы Катя моя этого гриба полюбила, что мороз ужаса моментально прошел, и я вспомнил, что нахожусь совсем в другом мире, а не в том, в котором был раньше. И Катя — совсем не та Катя, а кто-то, очень похожий на нее, абсолютно похожий и лицом, и повадками, и даже почти характером, но как-то все-таки не совсем. Даже эта Катя, я уверен, не могла полюбить психа, пусть даже и гениального, единственное, что она могла сделать — так это сказать, что полюбила его и таким образом отвязаться от меня.

С моей Катей мы часто ругались, порой навзрыд, срабатывала, я думаю, неполная притертость друг к другу, браку нашему семь лет всего, можно и не успеть притереться, но тут есть одно очень интересное «но», написанное двадцать восьмым или даже тридцать шестым кеглем. Мы вроде как с ней одно целое составляем, с самого первого мига, с самого первого взгляда, у нас даже телепатия наблюдалась. А измены? Ну, что измены. Я пару раз сходил налево, не очень понравилось, но сходил и даже не слишком-то горевал по этому поводу. У нее, кажется, тоже был по крайней мере один намек на романчик, уж не знаю, чем оно там у них кончилось, может, даже и трахнулись...

Узнай я об этом точно, или, наоборот, узнай она о моих походах налево, был бы жуткий скандал с грязнющими обвинениями, с разрыванием брачного свидетельства, бросанием колец, но я уверен — мы бы никогда навсегда не расстались, мы бы все равно тянулись друг к другу, хоть откуда, и все равно в конце концов оказались бы вместе. Потому что. Если бы, правда, не судьба. Потому что.

А тут была не судьба. Тут был другой мир с другими людьми, пусть даже и очень похожими, но другими. И с Катей этого мира мы уже не составляли одно целое. Полюбила другого человека... Да плюнуть и растереть!

Тогда я сказал:

— Погодите, я сейчас.

Они растерянно посмотрели на меня, а я рванулся в карман, где оставалась забытая мной сумка с деньгами.

Вы не поверите, да я и сам бы никогда не поверил, что могу забыть о таком сокровище, но вот — забыл.

Сумка была там, где я ее и оставил, я схватил ее за ручку и вернулся в квартиру.

— Вот, — сказал я Эдуарду. — Это, кажется, ваше. Типа совет вам да любовь или что в этих случаях говорится.

— Это? — ответил он, удивленно подняв брови. — Простите, Кнст... Константин, но вы что-то перепутали, это не мое, я такого старья не держу. При этом должен вам объяснить, что расцениваю ваше невзаимодействие, как элементарное нежелание проявить некую, я бы даже сказал, насмешку перед лицом народившейся прямо перед вами любви.

И, гад такой, снисходительно улыбнулся. Зануда чертов, как же я его в тот момент ненавидел!

— Ну, вообще-то... — сказал я.

— Костя, ты вообще-то понял, что происходит? — сказала Катя, чрезвычайно удивленная и даже, кажется, огорченная моей спокойной реакцией. — Я хочу развода, тебе ничего не надо будет делать, я все сама, только в суд придешь и что там у них положено подпишешь, квартира твоя, а я к Эдику перееду...

— Насчет Ани, — напомнил я. — Она все-таки и моя дочь...

— Аня у бабушки, у нее пока и останется. Аню я тебе не отдам.

— Это мы еще посмотрим, — сказал я, вспомнив одновременно, что вообще-то у Ани ни одной бабушки нет. Во всяком случае, в моем мире.

— Константин, — укоризненно встрял в нашу перепалку Эдуард, — прошу вас, будьте благоразумны. Я понимаю ваше горе и, поверьте, сочувствую изо всех сил, но... любовь, она и в Африке любовь, примите удар достойно, без ненужных обид и агрессий.

— Я все понял, даже насчет Африки, — сказал я на это. — Развод так развод. Не ваша сумка — значит, не ваша, моей будет, обойдемся без свадебных подарков.

Я взял сумку и ушел.

Только уже на лестнице я малость пожалел того Костю Архаровского, который в этом мире был на моем месте. И еще мне стало интересно, куда он делся.