Я шел туда, бездумно напевая черт его знает откуда взявшееся когда-то двустишие «от Зацепы до Щипка нет автобуса пока», хотя на Щипке и, кажется, на Зацепе (тут сложно) никогда не был, да и живу по другую сторону Кольца, хотя, в общем, не так уж и далеко, Таганка, но там имелось в виду, что оттуда дотуда идти очень недалеко — вот ни разу по карте не посмотрел! Дошел до дому, вошел в подъезд и вдруг остановился, оглядываясь. Вдруг почему-то мне страшно стало. Как будто кто-то стоит и ждет. Хотя ничего такого не было, где-то хлопнула дверь, загудел лифт.

Стало быть, подумал я, на самом деле все нормально, просто потряхивает маленько от всех этих последних событий. Я еще не подозревал, насколько жутким окажется для меня это Переключение.

Мне лифт был не нужен, мы живем на первом, и пока тот с привычной натугой спускался, я осторожно открыл дверь в карман. И действительно, подумал я, зря я паниковал, карман был пуст.

Единственное что — дверь в нашу квартиру была чуть приоткрыта. Это у моей Кати такая мулька, не закрывать дверь, входи кто хочешь, бери что хочешь, я сначала думал, что это намек на мое безденежье, но потом понял, что это не то и даже не забывчивость, а черта характера (которую она списывает, разумеется, на забывчивость). Примечательно при этом, что уходя, она никогда не забывает запереть дверь. Я этого не понимаю. Я вообще много не могу понять в собственной жене. Но как-то до сих пор жили и даже не слишком жаловались.

Словом, я решил, что с семинаром у Кати все сложилось удачно, что она дома и что стоит устроить ей небольшой сюрприз с дождем из крупных купюр. На всякий случай я запер дверь кармана (чего мы не делаем почти никогда), оставил под электросчетчиками сумку с деньгами, она тут же упала, и тихонько вошел в квартиру.

Катя сидела в большой комнате на диване в своем лекторском прикиде, а не в халате, без книжки, при выключенном телевизоре, то есть абсолютно ничего не делала и мертво смотрела прямо перед собой, что, в общем-то, на нее не похоже.

— Сирпрайз! — идиотским тоненьким голоском по инерции сказал я.

И, конечно, осекся.

Что-то было не так. Черт, все было не так!

Немножко меня не позамечав, она повернула ко мне лицо, такое же мертвое, лишь тень узнавания, и сказала странную вещь:

— Шляпа! Ты опять где-то забыл свою шляпу. Или ты ее выкинул?

Я немножко растерялся. Я никогда не носил шляп, правда, как-то, еще в период между предложением руки и сердца и Загсом, купил такую, типа тирольской, так она меня... тут слово «высмеять» не подходит, она меня... словом, она меня очень настоятельно попросила больше никогда не носить шляп, уж не помню почему — то ли потому что это не модно, то ли потому, что я в ней не выгляжу. Мне, кстати, нравилось, но больше к шляпам я не притрагивался.

— Причем тут шляпа? — сказал я. — Какая к черту шляпа? Анечку кто забирать будет? Время уже.

— Анечка у бабушки, ты забыл? — сказала она ровным тоном, будто читала телефонный справочник.

Только тут я по-настоящему осознал, что после двух Переключений я нахожусь в другом мире, с другими предлагаемыми обстоятельствами, и, слава богу, что у меня вообще есть Катя и Анечка, в этом в садике Анечка или у несуществутощей бабушки (в моем мире у Анечки бабушек вообще не было) — это такая мелочь! Еще я понял, насколько опасны все эти Переключения, понял, что с их помощью можно что-то получить, может быть, даже не очень нужное (пожил я на этом свете немного, но даже за это время понял, что люди чаще всего мечтают о вещах, которые им совершенно не нужны или даже противопоказаны) и при этом потерять все остальное.

И вдруг, тем же телефонно-справочным тоном, Катя сказала:

— Что ж ты наделал, Костик?

Удивиться я не успел. Из маленькой комнаты (у нас двушка смежная) вышла уже знакомая мне троица — Лысый со своими Сашками.

— Действительно, Костик, — вкрадчиво сказал Лысый, впиваясь в меня своими печально-внимательными глазами, — а что ты наделал, скажи нам?

Я понял, что меня сейчас будут бить, и разозлился.

— Опять вы! — сказал я в сердцах. — Ну сколько можно, в конце-то концов? От меня-то что вам нужно? Я вообще здесь случайный человек. И вообще — как вы меня нашли?

Лысый улыбнулся своей ужасной горизонтальной улыбкой, по-лягушачьи, да так, что у меня сердце упало.

— Как много слов, как много вопросов... — вздохнул он. — Но я, как ты уже успел заметить, Костик, очень вежливый человек, толерантный и... как это? (тут он нахмурился и нетерпеливо защелкал пальцами, сбив на секунду устрашающую картинку). И непредвзятый, вот верное слово. Поэтому я вежливо, толерантно и непредвзято на все твои вопросы отвечу, такого же отношения ожидая и от тебя. Мы нашли тебя по твоей редкой фамилии, так что этот твой вопрос, если говорить вежливо, толерантно и... как это? ... непредвзято, совершенно идиотский. А от тебя нам нужно то же самое, что и раньше — скажи нам, где этот... не очень хороший человек прячется, и мы тебе не причиним неприятностей. Хотя ты мне очень хорошо отвратителен.

Последние слова он прошипел так, что меня просто обдало ужасом. Я мимоходом удивился этому словосочетанию «хорошо отвратителен», не понял его, но понял, что меня и Катю будут не только бить, неприятности нам обеспечат самые неприятные, причем в любом случае. Этот Лысый обладал каким-то особым магнетическим талантом вызывать ужас, причем даже особенно не стараясь, просто единственно своим видом и тоном. Я теоретически не имел возможности не сказать ему того, что ему нужно, но им нужен был, если я правильно тогда понял, Эдик Мужчин, а я понятия не имел, где он сейчас прячется.

— Постойте, — чуть не плача, взмолился я, — погодите, ну что ж вы так-то? Мы-то здесь с Катей каким боком? Да не знаю я, куда он делся, когда вы ушли! Сказал на минутку, а сам исчез, да еще полицию на меня наслал!

— Полицию?! — Лысый иронически усмехнулся, и я вас уверяю, вы бы от этой его иронии просто упали в обморок. Я, например, еле-еле держался.

— Ну да! Просто чудом каким-то...

Тут мне пришло в голову, что я не знаю, с каким из Лысых я разговариваю — с тем, что из казино, или с тем, который по наркоте. Или с каким-нибудь ещё третьим. И замолчал на полуслове. Что-то тут было не то.

Лысый внимательно осмотрел меня с ног до головы, властно помотал головой, опять включил свою ужасающую иронию и сказал:

— Что-то тут не то. Словом, вот что. Или ты сейчас же, по счету пять, говоришь мне, где вы его, гады, прячете, или я выношу тебе первое предупреждение, оно же последнее.

И достал из кармана свой нож, произведение бесовского искусства, которому место разве что в Оружейной палате, но никак не в кармане уголовника.

Нож сверкнул золотом.

В одном я сходился с Лысым — что-то тут было не то, чего-то я недопонял. Я не понимал, почему он считает, что я прячу Эдика от него, причем даже не я, а какие-то непонятные «мы».

— Скажи им, — замороженным голосом вдруг попросила Катя. — Все равно его уже не спасти.

Она смотрела на меня круглыми глазами, будто тайный сигнал мне подавала, а я не понимал, что за сигнал.

— Я... я не понимаю... — растерянно сказал я. — Я никого не... Я даже не знаю, где он, честное слово!

— Ну, пять секунд прошло, — ответил Лысый и снова сверкал ножом, рассекая катино горло. Катя в последний момент своей жизни коротко крякнула, совершенно нечеловеческий, страшный звук был, и тут же хлынула кровь, я никогда в жизни не видел так много крови.

Катя, с запрокинутой, почти отрезанной головой, завалилась набок, было безумно страшно.

— Это было последнее предупреждение. ГОВОРИ!!!

Поверьте, я очень любил и до сих пор люблю свою Катеньку, даже больше, чем Анечку, с той же силой любил, с какой иногда мечтал избавиться от нее, прекрасно понимая, как буду мучиться без нее, но в тот момент я думал не о ней — я вообще ни о чем не думал, так страшно было. До самого конца жизни своей я буду стыдиться этого момента.

Я взвизгнул, подпрыгнул и помчался прочь. Выбежал в карман, захлопнул за собой в дверь, и тяжело дыша, спиною к ней прислонился.

На миг стало тихо — видно, Лысый и его Сашки оторопели от моего внезапного и смешного побега. И в этот миг я — до сих пор никак не могу понять, осознанно или машинально, — снова нажал кнопку, прости господи, усижела.