Я стоял у окна с усижелом в руке, минутка все тянулась и тянулась, и я постепенно стал понимать, то, что понял почти сразу, но не поверил. Да что там «понимать» — я почему-то был просто уверен, что Эдуард уже не вернется, что он возвращаться сюда даже не собирался. Но я все ждал чего-то, ну потому что ну чушь полная, с какого черта ему оставлять мне свои деньжищи и свой усижел, предоставляя мне делать с ними все, что мне заблагорассудится.

Ощущение, скажу я вам, было то еще.

И оно длилось до тех пор, пока я, уже безо всякой надежды, не глянул в окно посмотреть, не идет ли назад, паче всякого чаяния, этот загадочный Эдуард Мужчин. Я еще тогда подумал невпопад, что странность фамилий сближает.

Эдуарда я не увидел, увидел другое. Четыре машины, с двух сторон въезжавшие во дворик перед домом — два черных джипа и еще парочка иномарок помельче с мигалками наверху.

Из них, похоже, что по команде, выскочили люди в одинаковом черном, точь-в-точь не только по фильмам, но и по комиксам даже (хотя по идее, на этих ребятах естественнее смотрелся бы камуфляж), и быстрым шагом направились к подъезду, профессионально распределяясь вокруг него, хотя, конечно, об их профессионализме я тоже мог судить только по сериалам.

Это за мной — подумал я и невольно обернулся в сторону кухни, где на столе, на самом виду, валялся брикет с наркотиком, беспомощно выругался в адрес подлого Эдуарда, который наверняка и навел на меня полицию, подхватил сумку, напялил ее себе на плечо наподобие рюкзака и молнией вылетел из квартиры. На лестничной клетке я придал себе рассеянный, полупьяный вид и начал спускаться. Третий этаж — это невысоко.

Они поднимались и на обоих лифтах, и по лестничным маршам бесшумно, неотвратимо, с хорошо поставленной угрозой в осанках. При встрече со мной каждый из тех, кто поднимался по лестнице (их было трое или четверо, точно не помню), внимательно вглядывался в меня и тут же отводил взгляд — вид стопроцентного ботаника, из-за которого надо мной посмеивались даже в редакции, а теперь еще и полубомжа, с ужасной, словно с мусорки, сумкой на плече, очень хорошо соответствовал панельному дому, в котором я находился, но никак не подходил хотя бы под приблизительное описание крутого наркодельца — уж в чем, в чем, а в том, что эти парни в черном идут «на наркотики», что лежали на кухонных весах в квартире моего друга и подельника Эдуарда, я был теперь уверен на сто пятьдесят процентов. Они просто не видели меня, точней, увидев, тут же обо мне забывали. Видно, Эдуард, сдавая меня наркополиции, просто не сообщил о том, как я выгляжу.

(Здесь небольшое а про по. Позже, немножко обдумав ситуацию, я понял, что так в принципе не могло быть, что при операциях подобного рода у членов группы захвата должно работать непременное, въевшееся в спинной мозг правило — «всех впущать, никого не выпущать». Это правило должно работать без исключений, хоть на старушку с мопсиком, хоть на малышку с бантиком, и уж тем более на человека с большой сумкой, как бы нелепо он и его сумка ни выглядели. И я ещё тогда подумал, что это странно, что те захватчики были похожи не на прожженных профи, а скорее на не очень профессиональных актеров. Хотя актерами они тоже вроде не были.)

Так я спустился почти до первого этажа, когда поравнялся с последним оперативником, самым из них старшим, лет под сорок, не меньше. Он тоже глянул на меня и тоже отвел взгляд, как и все другие, но когда мы разминулись и когда я уже подходил к выходу, остановился на лестнице, повернулся и, перегнувшись через перила, снова уставился на меня.

Я почувствовал этот его поворот спиной, но шаг не ускорил, и (как это говорится, с сильно бьющимся сердцем, хотя оно, похоже, вовсе остановилось) на дрожащих ногах продолжил движение к выходу.

Секунды через две он крикнул:

— Эй, ты! Стой! Стой, тебе говорят!

Я нажал на блестящую сталью кнопочку отпирания, замок щелкнул. В панике я толкнул дверь, и, уже выскакивая наружу, услышал его вопль:

— Полиция! Стой, гадина, я сейчас стрелять буду!

Как ошпаренный, я выскочил наружу, и что было духу помчал прочь. Но тот оперативник тоже был резв, не пробежал я и десяти шагов, как дверь снова запищала, открываясь; я обреченно остановился и ничего уже не соображая, а, может быть, просто машинально, в ту же секунду нажал большим пальцем кнопку усижела.

Сзади тут же послышалось:

— Гражданин, можно вас на секундочку?

Голос был вежливый и даже умиротворяющий, ничего похожего на приказ стоять, гадина. Я обернулся. Запыхавшийся, с ужасом в глазах, но оперативник этого как бы и не заметил. Он подходил ко мне со слабой улыбкой, просительно вытянув ко мне руку, типа постой, пожалуйста. Я сказал:

— А? Что?

— Майор Синицын, пятый убойный отдел, здравствуйте, — сказал он, мельком предъявив какое-то удостоверение. — Можно вас на секундочку?

— Убойный? — переспросил я. — Это как?

Я-то переспросил, так как был уверен, что здесь работает наркополиция, но майор видно подумал, что я никогда телевизора не смотрю или просто идиот, поэтому объяснил терпеливо:

— Это такой отдел по расследованию убийств. Мы сейчас будем производить обыск в одной из квартир, и нам нужны понятые. Просто осмотреть место преступления. Это каких-нибудь пятнадцать минут, не больше.

Врал он насчет пятнадцати минут очень фальшиво, но мне было наплевать, я бы и на долю секунды не согласился. У одного минуточка превращается в навсегда, а у другого с секундочкой происходят растяжения времени, прямо специальная теория относительности гражданина Эйнштейна в действии.

— Нет! — решительно сказал я. — У меня нет времени, я очень спешу, иначе конечно бы обязательно. Это же ужас как интересно. Так что извините, но не могу, очень, очень спешу.

Майор Синицын огорченно цокнул языком:

— Надо же, засада какая, где я здесь в рабочее время понятых найду? Невезуха!

Тут он пригляделся ко мне, уже менее вежливо, и сказал:

— Тогда вопрос к вам. Вы в этом доме живете?

— Нет, я совсем по другому адресу. Просто проходил мимо, а тут вы.

Я специально соврал насчет «проходил мимо», чтобы проверить одну мыслишку и посмотреть на его реакцию. С пальцем на кнопке усижела соврал.

— А такого Мужчина Эдуарда Степановича вы случайно не знаете?

— Нет! — решительно и совершенно честно ответил я, потому что случайно запомнил отчество моего Эдуарда Мужчина — Антонович. — Надо же, какая смешная фамилия.

— Ага, только вот нам не смешно почему-то, — сказал майор Синицын. — Ну, нет так нет. А документики ваши посмотреть можно?

Из документиков у меня было только редакционная карточка, такой ламинированный оберег от полиции, с большой цветной фотографией, ФИО, названием журнала, сроком действия, круглой печатью, и подписью шеф-редактора.

— О, журналист! — сказал майор таким тоном, будто никогда живых журналистов не видел (да и не хотел их видеть живыми). — Надо же. Не читал, не читал. У вас ведь, Константин Кнст.... Константинович тоже не из грустных фамилия! Запоминающаяся. Я запомню.

— Фамилия как фамилия, — буркнул я. — В работе, между прочим, кое-какую пользу приносит. Правда, большинство думает, что это мой псевдоним.

Я вызывал неясное подозрение у майора, было видно, что ему не хочется меня отпускать, поэтому я добавил:

— Если у вас все, то я и пойду, наверное, потому что очень спешу. Извините.

— Да-да, конечно, — ответил он.

Подозреваю, он еще долго смотрел мне в спину, когда я уходил спешным шагом, до самого поворота.

А за поворотом я побежал.

Минут через пять-десять, решив, что я уже далеко убежал от «плохой квартиры», я уселся на скамейку в каком-то сквере и стал уже более обстоятельно разбираться, в какую историю влип.

Должен вам сказать, что по натуре я мечтающий о чудесах скептик. Можно подумать, что это такое исключение из правил, но я так не думаю. Я-то наоборот думаю, что если скептик вдобавок еще и умен (а у меня айкью больше ста шестидесяти, хотя иногда я и веду себя, как полный идиот), то он обязательно мечтает о чудесах, хотя бы уже потому, что и к скептицизму относится привычно, со скепсисом. Я имею в виду, что морщусь при разговорах о барабашках, пришельцах, путешествиях во времени и прочих расхожих чудесах, включая путешествия по параллельным мирам. А уж мистику на дух не переношу. Хотя, повторюсь, и о ней мечтаю.

А ситуация, в которую я попал, ничем другим, кроме чуда, не объяснялась, бритва Оккама на ней окончательно затупилась. Нарушение нерушимых принципиально законов теории вероятностей, переходы в параллельные миры, потому что Переключения, преподанные мне усижелом Эдуарда, были, по его уверению, именно переходом в параллельный, слегка отличающийся от родного, мир. А уж что насчет исполнения желаний, так это вообще чудо из древних сказок, в которое верят только дети и... ну, скажем так, чтоб их не обижать, некоторые взрослые. Просто ступор, мороз по коже — теперь все это происходило со мной!

Причем, заметьте, я никогда не мечтал стать обладателем груды денег. Это не по моим талантам, не по моему характеру, не по моей профессии и вообще не по моим возможностям. Конечно, я хотел бы иметь сумму, позволяющую мне и моей семье вести не роскошный, но и не обременительный образ жизни, позволяющий не считать копейки и не думать с ужасом о грядущей пенсии. Но, зная себя, я догадывался, что выше почти низшего образа жизни, после которого следует уже почти нищенский, я никогда не прыгну, даже и не пытался. Так что груда денег в бомжовой сумке, ставшая вдруг моей, никоим образом в разряд сбычи мечт, пусть даже и самых сокровенных, подкорковых, не подпадала. Она меня и радовала и одновременно пугала.

Я однажды переписывался по электронке с неким голландским профессором, фамилию не запомнил, вполне серьезным и уважаемым, который создал «теорию чудес». Чудесами в его понимании были события, противоречащие законам природы, но вся штука в том, что в некоторых ситуациях они-таки могут происходить и одновременно ей противоречить. И чтобы этого не случилось, некоторые ситуации из вполне возможных и природой разрешенных, тоже происходить не могут, как бы мы ни старались. За этим кто-то должен следить — закон природы, омбудсмен, Бог, в конце концов...

В качестве примера профессор приводил на своем ужасном английском некие вполне возможные ситуации с элементарными частицами, то есть те ситуации, которые на самом деле невозможны никогда и нигде.

В общем, я мало что понял, в файле с «популярным», по его мнению, объяснением теории чудес, который он мне прислал, было слишком много для меня страниц с формулами и непонятными графиками, понял только, что чудеса могут происходить, но есть механизм, который этого не позволяет. Ответа на то, какой это механизм, теория чудес не давала.

— Это может быть Бог или некий наблюдатель из самого последнего будущего, — писал мне профессор, — или еще что-то, мы можем только гадать, что. И, заметьте, я вовсе не утверждаю, что теория чудес истинна. То, что я сделал — всего лишь физическая модель, которая ни в чем не противоречит существующим сегодня взглядам на законы этого мира, всего лишь модель, которая, возможно, и неверна.

Тогда я спросил его:

— А можете ли Вы создать физическую модель Бога, раз уж вы создали Вашу теорию чудес?

— Не знаю, — ответил он. — Я не пробовал.

Ну, Бог, не Бог, а Антибога-то он как раз создал. Бог — это тот, от которого ждут чудес, а «механизм» этого профессора только тем и занимается, что препятствует их проявлению. Антибог, что-то вроде Дьявола, только применительно не к системе Добра и Зла, а к системе возможных чудес. Этакий абсолютный Консерватор. Которого Эдуард Мужчин каким-то образом ухитрился, кстати, переиграть.

Словом, вот тебе раз! Физика, такая продвинутая наука, такая головоломная даже для человека с айкью больше ста шестидесяти, а существование таких простых и невозможных вещей, как чудеса, допускать может. Хотя бы и при непосредственном участии Высших сил.

Я посидел на скамейке и, наконец, решил, что даже если параллельных миров и нарушений теории вероятности не существует, мне с этим усижелом надо вести себя так, будто они есть на самом деле. Какая мне, в конце концов, разница, физика, математика или мистика стоит за его работой, оно реально делает то, для чего создано, причем оснащено интуитивно понятным интерфейсом в виде одной-единственной кнопки. Ну, и, кажется, батарейку ему надо будет менять время от времени. Хотя, где она, та батарейка у него запрятана, я так и не понял.

Еще я понял, точней, заподозрил, потому что Эдуард в такие мелочи не вдавался, когда объяснял, что делает усижел, что этот его приборчик меняет мир так, чтобы оставить все видимое на своих местах, меняя только предлагаемые обстоятельства. Иначе говоря, направляет своего обладателя в ту точку параллельного мира, в которой ситуация обставлена точно так же, как в его собственном мире, который он видит, в момент Переключения. Интерьер тот же, с экстерьером чуть-чуть сложней.

Дальше я стал думать, что делать дальше. На работу идти не хотелось, да и вообще не стоило заявляться туда с такими деньжищами. Для того, чтобы все эти авуары положить в банк или даже в разные банки, надо продумать целую долговременную систему их постепенного вкладывания, чтоб никого не насторожить, так что мне тоже туда дорога пока заказана. Оставалось пойти домой.

Анечка, я уже говорил, была в это время в садике, а насчет Кати я не знал, потому что хотя лекций у нее в тот день не предполагалось (она у меня менеджмент в одном институте преподает, где раньше преподавала высшую математику, пока их кафедру сокращать не стали — разносторонняя личность!), но был один хитрый семинар с ее непременным участием, насчет которого было непонятно, когда он закончится — то ли через час, то ли за полночь. В любом случае, скрывать от нее свое приключение я не собирался, тем более, что оно потом могло стать опасным и следовало обязательно предупредить. Да и посоветоваться тоже, что делать.

Так что я встал, внутренне отряхнулся и пошлепал домой, благо здесь недалеко было.