Честно вам скажу — уходить из города Веделя мне было немножко жалко. Я, если так подумать, патриот своей родимой Москвы, мне в ней уютно, хоть и не все нравится, я, например, не понимаю, точней, не принимаю конфликта между Питером и Москвой, я даже не вижу особенных красот в моем городе, тех красот, которыми бы я мог хвастаться перед другими людьми, но, блин, мне нравится этот город, я его знаю, многие улицы и переулки со знаменитыми названиями по сто раз проходил, знаю, ругался из-за них часто, не всегда их защищая, но это моё, это моя деревня, которой я и на четверть не знаю, хотя всю жизнь прожил.

А вот этот вот Ведель, несуществующий город в несуществующем мире, шахматная многоходовка, не имеющая начала, вдруг показался мне (я это позже понял, уйдя) роднее Москвы. Не из-за того, что там много чрезвычайно узких средневековых улочек, не из-за прекрасных костелов, к небу стремящихся, по сравнению с которыми наши православные храмы, если не считать некоторых, обалдевающих, кажутся просто безвкусными тортиками с противной начинкой, нет! Да я даже не знаю, из-за чего, я просто знаю, что Ведель, который я увидел пусть даже и мельком, пусть даже и в ужасных обстоятельствах, когда я человека зарезал — существующего, не существующего, ведь это неважно! — что вот этот самый неизвестно какой Ведель вдруг оказался городом, в котором, несмотря на Москву, я хотел бы прожить жизнь, да пусть даже и не существует его, даже и в первую очередь, что не существует его, не может просто существовать, нет. Очень жалко, просто чересчур очень.

Я вышел из чуланчика, огляделся, выволок из него свою сумку с громадными деньгами, которых хватит и на жизнь, и на чтобы Анечке передать, то есть деньгами, на которые (вы будете смеяться) мне было полностью наплевать, но ведь это было бы уже полным идиотством забыть о таких деньгах... Словом, вышел я из того чуланчика, а передо мной человек незнакомый, невысокий, противный, с огромной мордой и с бакенбардами, словом, полный урод с проницательными глазами, и говорит вдруг мне этот урод, руками очень эмоционально всплескивая:

— Эдик, ты с ума сошел? Архаровский тебя обыскался, землю роет, а тебя нету! Сейчас же к нему, а то я не знаю, что сейчас будет!

Когда переходишь из мира в мир, это я уже замечательно понял, надо обязательно врать. Я вообще-то человек не врущий, просто ненавижу, когда приходится, но в этих перемежающихся мирах, куда я попал, спасибо отдельное усижелу, не врать просто не получается. Я имею в виду не то, чтобы говорить заведомую неправду, хотя и это тоже пожалуйста, а просто про то, что обязательно надо делать вид, будто ты знаешь о том, чего в принципе знать не можешь. Киваешь, блин, задумчиво супишь брови... А тут совершеннейший незнакомец вдруг зовет меня Эдиком, да еще к Архаровскому на ковер требует.

— Я сейчас, — сказал я. — Только вот багаж свой пристрою, не с ним же туда, к самому, понимаешь, Архаровскому.

Незнакомец неприятно хихикнул.

— Бага-аж! Вечно ты со своими приколами. Давай быстрей, шеф уже икру мечет.

— Ага. Я прям сейчас!

И я сбежал. Конечно, замечательно интересно было бы посмотреть, кто это там такое за Архаровский, фамилию мою узнать хотя бы, ведь очень маловероятно, что в одной редакции умудрились встретиться люди с такой редкой фамилией, и вообще, замечательно было бы посмотреть, что я в этом мире собой представляю, и задержаться здесь хоть ненадолго, но мне просто обязательно надо было увидеть Катю, убедиться, что та дура была просто нехорошей случайностью, что Катя моя везде Катя, в каком бы мире она ни встретилась.

Я примчался домой, волоча дико надоевшую сумку с деньгами, ворвался в наш карман, сунул загодя приготовленный ключ в скважину, но ключ не провернулся — другой там оказался замок.

Я тогда позвонил, а что оставалось делать? Мелодия звонка оказалась той же, что и в моей квартире в том, первом, мире. Дверь открылась сразу же, и секунды не прошло. Дверь открыл странно знакомый усатый тип с пристальными и настороженными глазами — видно, услышал, как я копаюсь в замке. Я-то не узнал его сразу — то ли из-за усов, то ли по какому-то психологическому отстранению, нежеланию узнавать, — а он узнал сразу. Замер, неподвижно на меня глядя.

Из кухни раздался встревоженный катин голос:

— Юр, кто там?

— Ты только посмотри, кто к нам пришел!

Вот тут уже и я понял, кто передо мной. Юрка. Архипенков. Мой заклятый друг по первому миру, да и в этом мире, судя по его взгляду, наши отношения были не гладкими.

В прихожую вышла Катя с кухонным полотенцем в руках. Увидев меня, она ахнула и уронила полотенце.

— Костик?

И это была моя Катя, я сразу понял, еще когда она была на кухне. Я чувствовал ее, как всегда, чувствовал ее замешательство, когда Юрка открыл дверь и ничего не сказал, чувствовал испуг, когда она меня увидела, хотя она еще там, на кухне, поняла, что это я пришел, просто не хотела поверить. Уж что между нами в этом мире случилось, я, конечно, не понимал, но вот чего я совершенно не понимал, так это того, как она оказалась с Юркой в моей квартире. Потому что это была моя квартира, квартира, которую я купил сам, родители помогли, но это был очень короткий период моих высоких доходов, я тогда на ТВ попал ненадолго, но про это неинтересно, не буду, незачем, словом, основные деньги там были мои, я в жуткие долги тогда влез, чтобы купить эту квартиру для Кати и наших будущих детей. А теперь это была совсем не моя квартира, разве что звонок входной такой же, и окно на месте, конечно, а мебель была не та, и расставлена не так, и заклятый друг Юрка Архипов в ней хозяином, в трениках заштатных, в футболке с затертой надписью... Вот чего я совсем уже не мог понимать.

В школе-то мы действительно были друзьями не разлей вода. Где-то с пятого класса, кажется. Мы сначала объединились по глупому принципу, по одинаковости первых букв наших фамилий, а потом нас так и называли Архами, потому что мы всегда были вместе. Вон, Архи пошли. Или — Архов надо позвать, как же без Архов. В этом мире насчет Архов, кстати, должна была образоваться проблема, потому что здесь моя фамилия была совсем уже не Архаровский. Хотя... В принципе я мог иметь фамилию, ну, скажем, Архонтов или Архивер или вообще Архозавров, да хотя бы тот же обыкновенный Архангельский из поповского рода, главное, чтоб на Арх начиналось. Но я думаю, что мы и без фамильного сходства сошлись бы в школе друг с другом — слишком много общего было. И мы всегда соревновались между собой, потому что, как я сейчас понимаю, каждый из нас считал себя в чем-то выше другого — глупость, конечно, детство.

Сам-то я не слишком стремился к соревнованиям. Это он все время меня вынуждал к ним. Он хотел быть лучше меня во всем, а во всем не получалось. В математике он был гений, и если б я мог завидовать, я б завидовал — Юрка быстро соображал, придумывал необыкновенно простые и красивые решения, которые мне даже... ой, да ну, ладно. Зато в физике, я дико извиняюсь, он от меня хорошо отставал. Я был первый в школе по физике, а он даже не второй. Про литературу я и не говорю, он там был почти ноль. Тут тоже можно развести философию о том, что такое человек-физик и человек-математик, но я не о том. Ах, да, главное. Он был прирожденный боец. Он увлекался боксом, а я бокса терпеть не мог. То есть я вроде и не хлипкий, но насчет боевых искусств наблюдается у меня, уж извините, некоторое отвращение.

Я вот о чем. Наша бессмертная дружба, уже после школы, закончилась на Кате — мы оба в нее влюбились. Простая до тошноты история, понимаю, но тут мы с ним разошлись, никто уступать не хотел. Мы учились с ним в одном институте (а как же!), хоть и на разных факультетах, а Катя вообще была пришлая, из МАДИ, с подругами как-то к нам заявилась, и мы тут же вляпались. Что он, что я, уж очень хороша была, и для меня, и для него, для нас обоих, да так, что, мы в нее сразу-таки и влюбились навечно, и поначалу она с нами была как бы одинакова, что, общем-то, естественно, мы ж во многом одинаковы были. Хотя странным то наше сходство было, до сих пор не пойму — он был прирожденный боец, я ботаник, с виду поэт, хотя со стихами у меня всегда сложности, но даже кличку мне однажды придумали — Амфибрахий, — правда, кличка та, конечно, не прижилась, просто запомнил. А потом у нас с Катей как-то больше сложилось, мы чаще стали встречаться, а Юрка остался другом, и он очень, я же видел, по этому поводу мутился. И однажды на вечеринке, там один наш общий приятель свой диплом отмечал, и Катя тоже была, мы там все очень крепко выпили, и она тоже, и была она какая-то непонятная, необычно лихая, словно в ней вдруг вскрылось что-то, вызов какой-то, всему миру вызов, прямо Настасья Филипповна Достоевского. Я уж точно-то не помню, трудно было трезветь, эти мне пьянки студенческие, никогда особенно не любил, хоть и не отказывался, конечно, и я смотрю, Юрка мой о чем-то Катю убалтывает, а она слушает и так смотрит на меня странно, а он говорит ей вдруг, громко, как гром: «Пойдем со мной». И она ему отвечает вдруг: «А пойдем!».

Тогда я протрезвел, насколько это было возможно, вскочил со стула, кричу отчаянно:

— Что ж ты делаешь, гад?!

Кате, заметьте, ничего не кричу. Ему кричу. Он обернулся, посмотрел на меня совершенно трезво, даже с презрением, сказал что-то, не помню, что, и послал меня в нокаут одним ударом.

Я упал и отключился, потом на затылке долго шишка была, да губу разорванную пришлось в поликлинике зашивать, а когда опомнился (думаю, рефери не досчитал бы до числа девять), вокруг меня народ суетился и, главное, Катя обнимала меня, шептала что-то, плакала, целовала...

С тех пор я Юру не видел и даже не знал, как у него дальше вышло. Сказали мне как-то одноклассники, что умом потом подвинулся Юра и даже вроде самоубийством покончил вслед за своей сестрой (сестра у него совсем в юности отравилась кислотой серной, никто не знал, отчего), но я что-то не верю, не такой он человек, он боец, в отличие от меня.

Вот. С тех пор я почти никогда о Юрке не вспоминал, исчез он для меня навсегда, и это было даже странно, что он так намертво исчез из моей памяти, словно и не было его никогда, моего единственного, самого родного, самого близкого друга, какая-то дурацкая пьяная ссора, ноль которой цена, но главное — я и сам о нем после этого почти и не вспоминал никогда, исчез он для меня, вроде как действительно умер. Оказалось, что вполне могу без него, что без него даже и лучше, а тут вот он, стоит, в моем доме, с моей женщиной, смотрит на меня иронически.

— Вот он какой наш Костик пришел! — сказал Юрка, пожирая меня глазами. — Думаешь, Кать, он к нам в гости пришел? Нет, дорогая, по всему, он к нам пришел навеки поселиться, его, я так думаю, выгнали откуда-то. Видала, какую торбу громадную он с собой приволок? Багаж всей его жизни, я так думаю. Он ведь еще, Катюш, ключом в нашу дверь торкался, я ж почему к дверям пошел, интересно мне стало, кто там ковыряется в замке нашем, да вот только у него ключик не подошел. Что, Костик, не подошел к нашим дверям твой ключик?

— Я зайду? — как можно спокойнее ответил я. — Здравствуй, Катя!

И зашел, Юрка даже уступил мне дорогу.

Вообще-то я совсем ничего не понимал. И спокойствие мое было фальшью, усижеловой ложью человека, пытающегося скрыть от окружающих свое незнание ситуации, ложью, которая с появлением усижела все больше и больше становилась привычной. Я просто делал вид, что понимаю происходящее. Это была моя квартира, и Юрка просто никак не мог стать в ней хозяином, даже если бы Катя со мной почему-то рассталась и ушла к нему — на этот случай у нее оставалось ее собственное жильё, которое мы сдавали, у меня не было никаких основании благородно оставлять ей свою квартиру. Все это опять напоминало сконструированную шахматную задачку без прошлого.

Некоторое время (недолгое) мы стояли в прихожей, замерев. Они разглядывали меня, словно я диковинное животное, я же держался, надеюсь, как индеец из Фенимора Купера, — независимо и бесстрастно, хоть и трудно себе представить такого индейца в окровавленной шляпе и с потрепанной сумкой на колесиках, я тогда забыл про ту шляпу, позднее про нее вспомнил. Юрка смотрел на меня с острым недоброжелательством, как будто это не он продал нашу дружбу, а я, как будто я виноват перед ним в чем-то намного большем, чем какой-то случайный, по пьяни, удар по морде. Катя (я уже говорил — эту Катю я очень хорошо чувствовал, как свою, родную) смотрела на меня с каким-то очень сложным, многосоставным, чувством. Я читал ее эмоции, а не мысли, но если попытаться перевести эти эмоции в словесную ткань (что на самом деле совсем нетрудно в большинстве случаев), то среди прочего, скажем так, очень неоднозначного выделялось яркое и непримиримое: «Как он посмел появиться здесь?!».

Словно и перед ней я был виноват в чем-то ужасном.

— Зачем явился? — спросил Юрка.

— Шел-мимо-дай-думаю-зайду, — без запинки ответил я.

— Замечательно проходи на кухню, — сказал он, причем я так и не понял насчет знаков препинания после слова «замечательно» — была там запятая или ее там замечательно не было?

— Замечательно, — сказал я, и мы гуськом тронулись направо по коридору, сначала Юрка, потом я, замыкала шествие Катя, мы с ней замешкались поначалу, уступая дорогу друг другу. Ее кухонное полотенце так и осталось лежать на полу в прихожей ярким полосатым пятном.

Я часто потом вспоминал этот мой визит в свою как бы собственную квартиру, причем странно — почти всегда вспоминал это стояние в прихожей, а не то, что произошло дальше. О том, что произошло дальше, я вообще стараюсь не вспоминать. Уж не знаю почему, может, и навыдумывал я себе то, чего на самом деле и не было, но все мне здесь чудится очередной фальшивый слон, очередная психологическая неправильность, причем с обеих сторон. Главный вопрос к этой парочке у меня сводился к тому, что они меня не выпроводили сразу, а, напротив того, в квартиру пустили и даже пригласили на кухню. Не то, чтобы в моем первом мире такая ситуация была бы психологически невозможной, это как раз сколько угодно, я просто не мог понять, почему Юрка, глядя на меня почти с прожигающей ненавистью, все-таки приглашает меня на кухню, мне во всем, даже может быть, в самом естественном действии, проявлении чувств, виделась фальшь, становящаяся уже привычной, плохая игра актеров, нанятых для спектакля и не выучивших до конца роли, я часто думал об этом, не понимал и не понимаю, в чем все-таки заключалось их несоответствие ситуации. Или, может быть, ситуации не соответствовал как раз я?

И еще я часто думал о странном совпадении — Эдуард, которого я зарезал, причем навсегда зарезал, был человеком, отнявшим у меня все, вплоть до фамилии. Юрка оказался вдруг почти в той же роли, разве что должности моей у меня не отнял (впрочем, не знаю...), и фамилия моя оказалась в том мире у кого-то другого. Словом, как ни крути, и там и тут я оказался человеком, у которого отнято все ему дорогое. Если, думал я, у тебя отнято все, радуйся, что у тебя уже больше ничего не отнимут. Радуйся, пока не отнимут что-нибудь еще, потому что, похоже, отнимание есть процесс бесконечный. Казался мне забавным и совсем не трагическим этот повтор отнятия всего.

Мы зашли на кухню, она блистала чистотой и порядком — ни крошки, ни пылинки, ни следа немытой или невытертой посуды, вообще никакой посуды не на своем месте. Я тогда подумал, что же в таком случае делала на кухне Катя, когда я вошел, что означало полотенце в ее руках? Было ли это очередное несоответствие, очередной фальшивый слон, или это было просто еще одно необъясненное, но вполне объяснимое обстоятельство?

— Садись, — приказал Юрка. — Чай, кофе, водка?

— Чай, кофе и водка, как сказал один великий, но неизвестный писатель, — ответил я.

Катя полезла в кухонный шкафчик (который был совсем не такой, как в моем доме), там под сушилкой стояли два граненых стакана. И никакой другой посуды. Поставила их на стол.

— Садись же ты! — еще раз приказал Юрка, и я сел на свое привычное место спиной к окну — кушетка была другая, но стояла так же, как у меня. Юрка недовольно поморщился, видно, я сел на его место, но он ничего не сказал и сел напротив. Катя вытащила из-под стола дурацкую какую-то табуретку и рядом с ним села. Юрка протянул руку к холодильнику, достал из него початую бутылку, «Облегченьице» — написано было на этикетке, разлил по стаканам сверкающую прозрачностью жидкость.

— Не чокаясь, — сказал он.

— Я вообще-то не пью, — соврал я.

— Во как времена-то меняются, — хмыкнул Юрка. — А я выпью!

Но тоже не притронулся к стакану. Ему некогда было — меня рассматривал.

Мне захотелось уйти. Я не понимал, что я делаю в этой квартире. Это была не моя квартира. И Катя была не моя жена, она была юркиной женой, хотя я и чувствовал ее как никогда сильно, может, потому и не уходил.

— Итак? — сказал Юрка.

— Такое у меня к вам дело, ребята, — сказал я. — Я понимаю, что что-то между нами произошло...

— Ага, — зловеще, другого слова не подберешь, ухмыльнулся Юрка. — Слышь, Кать? Что-то! Восподумать только — у него с нами всего лишь что-то произошло! Вот оно, торжество стиля! Вот тебе пример самого замечательного говна в мире!

Катя же, обуреваемая эклектической смесью горячих чувств, глядела в сторону, сидела на своей табуретке молча и как бы горбилась. То есть я не уверен, что она действительно горбилась, у нее вообще прямая осанка, словно у балерины, но ощущение было именно такое.

Я просительно поднял руки:

— Погодите же, погодите (воскликнул я)! Юр, прошу, на секунду перестань перемывать мои косточки, дай сказать!

— Что ж, перлотвОрец, восторгни меня еще чем-нибудь! — сказал Юра.

И я его восторгнул. Конечно, у меня и в мыслях не было посвящать его и Катю в ситуацию с усижелом и моим блужданиям по дурной последовательности миров. У меня на самом деле не было никакого желания хоть что-то им объяснять, надо было просто встать и уйти, и это был бы самый лучший вариант для меня, до сих пор страшно жалею, что не встал тогда и не ушел вон. Тогда все было бы по-другому, хотя, с другой стороны, это бы мало что изменило... Я его восторгнул, выдав самую естественную в моем положении и самую фальшивую ложь, которую только можно придумать. Не помню уж, каким словами именно, помню только, что неуверенно поначалу блеял, но в принципе я сказал ему, что у меня амнезия и только они могут мне помочь восстановить хотя бы частицу памяти, рассказав о том, какое именно «что-то» между нами случилось.

Катя с непонятным испугом вскинула на меня взгляд, а Юрка, гад, захихикал, все так же злобно на меня глядя:

— Вот тебе, Катюша истинный портрет твоего Костика (я с удовольствием отметил тогда про себя эти его слова про «твоего Костика». Значит, мимолетно подумал я, что-то между нами все-таки и здесь было, и Юрка до сих пор в ревности). При всем торжестве стиля, которого, отдадим ему должное, добился твой «хороший мальчик», с фантазией у него двойной полуабзац. Я, конечно, не знаю, зачем он сюда явился, а сам, конечно, не скажет, но отмазку он себе придумал, просто замечательно убогую отмазку в виде амнезии. Это откуда-то из мексиканских сериалов, пошлее и придумать нельзя, разве что похищение пришельцами или, там, скажем, путешествие по параллельным мирам, ну, что-то в этом роде. Так что туп твой Костик, моя дорогая, до безобразия туп!

Катин Костик после этих слов только головой тряхнул, чтоб избавить себя от гнева, изобразил робкую улыбку и продолжал:

— Я повторяю, я ничего не помню, имя помню, вас помню, кое-что по работе, и если вы не хотите мне помочь, так я тогда уйду. Просто мне некуда было, вот я и заявился сюда. Извините.

— Извините, говоришь? — вкрадчиво произнес Юрка. — Это круто, даже со своей амнезией он извиняется. Я ж понимаю, чего тут не понимать. Ты у нее спросить хотел про это «что-то», которое у тебя с нами случилось, а ты взял и забыл, ну надо же! Только Катя тебе тоже ничего не расскажет, с амнезией — это не к нам. Это совсем по другому адресу. Сказать? Или сам по интернету поищешь?

Только тут я вспомнил, что вообще-то существует интернет и у меня телефон есть. Ни разу почти не вспоминал о нем с момента появления усижела в моем кармане. Да и не звонил мне никто. Меня вообще по мобильнику редко кто набирает, разве что Катя — в том, первом мире. Мне захотелось пошарить по карманам в поисках аппарата, наверняка же где-то он должен быть, и именно в правом кармане джинсов, но в последний момент я передумал искать прилюдно, и сказал Юрке:

— Мобильника у меня тоже нет, я не знаю, что со мной случилось такое.

Юрка захохотал, точней, изобразил издевательский хохот, причем плохо, у него всегда с актерством проблемы были, и победительно заявил:

— Ну вообще! И мобилы у него тоже нету, я их даже у бомжей видел, а у него нету! Ни памяти, ни мобилы — хряпко! Хотя насчет памяти ты врешь и насчет мобилы тоже, наверное, лукавствуешь замечательно, но даже если и не врешь, все у тебя так и получается, что ничего у тебя не-ту! Потому ты и пришел к нам, чтоб чем-нибудь поживиться.

Тут бы надо было мне показать ему содержимое сумочки моей бомжовой, да не догадался я, не подумал. Я смотрел в упор на своего бывшего друга, который почему-то оказался в моем доме и с моей женой, и получалось, что он прав — ничего у меня нету, все осталось в том, первом мире. И наш вечный спор с ним в этом мире я проиграл полностью и безнадежно.

Тут, извините, на секундочку, я пояснить должен. Спор этот, как и полагается вечным спорам, был не только неразрешимым, но и совершенно дурацким, и я до сих пор не понимаю, как это мы, в общем-то не самые последние идиоты, вообще в него ввязались. Как я уже говорил, оба мы в отрочестве и юности были довольно умными и при этом обладали ярко выраженными способностями. У меня их было море, у него — озеро, но такое глубокое, что скорей даже не озеро, а колодец, глубину которого и измерить-то было страшно. Мы были похожи своими стремлениями, но характерами отличались — он был целеустремлен, я нет, где-то вычитал про жизненную философию Ренуара «пробки по течению» и на том успокоился, а Юрке это почему-то не нравилось. Он все время нападал на меня из-за этого, а я вяло сопротивлялся и продолжал гнуть свою линию. Я понимал, что логически он совершенно прав, но, во-первых, я вообще с подозрением относился к логическим выводам, потому что всегда может найтись неучтенная крохотная лазейка, которая всю эту логику замечательно поломает, а во-вторых, я надеялся, что какой-нибудь из моих талантов обязательно меня вывезет, да к тому же всегда был откровенный лентяй. Доводы и контрдоводы, обвинения и контробвинения, насмешки и контрнасмешки, так у нас всегда тот спор и тянулся. Мы подводили итоги жизни, еще не приступив к ее исполнению.

Как сложилось у Юрки с его целеустремленностью, я не знал, после того удара по морде я напрочь забыл про него, будто его и не было, так, вспоминал иногда во время бритья, разглядывая мелкий, почти незаметный шрамик в углу рта, а в остальное время совсем не помнил, да и не хотел вспоминать. Знал только, что гениального математика из него не вышло, а вышел начальник какого-то отдела то ли в бывшем ящике, то ли в министерстве. Мои многочисленные таланты тоже в результате так никуда меня и не вывезли, на поверку оказалось, что все они как один хиленькие, надо было не лениться, а по-юркиному поступать — волю в кулак, выбрать талант из имеющихся, пусть даже и не самый нехилый, но самый востребованный, и усиленно заняться на этой основе строительством своего счастья, которое на самом деле не пойми что. А, может, и не надо было, может, и прав был я, а не Юрка, потому что на жизнь я в том первом мире не жаловался. Счастье, не счастье, а Катя была у меня, Анечка, интересная работа, это здесь у меня не было ничего...

Ну, почти ничего. У меня был усижел. Еще был мешок с деньгами и красивый ножик по имени Убнавчел. Про мешок, как я уже сказал, я в тот момент почему-то не подумал, а потому ответил:

— Ну почему же ничего у меня нет. Вот, посмотри, какая красота.

Я вынул ножик из кармана (он не пропорол ткань, умный был ножик, знал, где надо резать, а где не стоит, смартнайф, одним словом, я уже говорил, кажется). И повертел перед ним, чтоб он мог как следует разглядеть.

К прекрасному Юрочка мой был не так чтобы очень чувствителен. Впечатлялся, бывало, но это если уж что-то совсем. Тут впечатлился всерьез. Убнавчел сверкал перед ним всей своей непонятной красотой, как алмаз во лбу самого Бога, Юрка завороженно смотрел на него расширенными глазами (а Катя, я почувствовал, сам-то на нее не глядел, пришла в панический ужас).

— Старинный? — спросил Юрка.

— А то! У него даже имя есть. Навзавспор.

— Навзавспор. Навсегда завершающий споры.

И тут Юрка облегченно вздохнул. И даже несколько ухмыльнулся.

— Теперь понятно. Продать хочешь? Что ж, куплю, пожалуй, вещь ценная. Сколько просишь?

Я от такого поворота немножко обалдел. Юрка всегда прагматичен был, то есть логичен, но не ожидал я, что он поймет мой жест, довольно дурацкий, не спорю, именно так. Хотя в принципе почему бы и нет, он имел, наверное, право так думать. В зависимости от того, что я в их мире натворил гадостного. Что-то, наверное, совсем ужасное, даже представить себе не могу, что. А, может, и ничего не натворил, может, этот мир и вправду был шахматным этюдом, не имеющим прошлого.

Юрка не отрывал глаз от ножа. Мне очень мешал ужас, бушующий в мозгу Кати. Я тогда решил поиграться.

— У тебя столько нет на твоих офшорах, — сказал я. — И вообще, как я понял, все твои офшоры на антресоли в коридоре хранятся, в банке из-под муки.

Юрка тут что-то свое понял и обозлился.

— Ах, значит, вот оно как. Ты не за деньги хочешь продать. Вот, значит, какой у тебя на уме бартер. Не много ли ты хочешь за безделушку, пусть даже и драгоценную?

Я не сразу разобрался, что он хочет сказать. Помогла катина паника, я вдруг Катю увидел так, как будто по буквочкам прочитал ее мысли, в первый раз такое случилось. Как только я свой ножик достал, как только она на него взглянула, то моментально обценила его ужасающую привлекательность для Юрки, а потом так же моментально поняла, какой бартер он имеет в виду. Меня аж передернуло. Я бы тут же все и закончит, все-таки, надеюсь, не последняя я сволочь, что бы мой предшественник в их мире ни натворил, но заметил я (или показалось, что заметил, или захотел, чтобы показалось мне, что заметил) некий такой оценочный взгляд на ножик — мол, ну-ка взвесим. Он всерьез рассматривал возможность мой нож обменять на Катю. Тогда я сказал:

— А что? Драгоценность на драгоценность, по-моему, справедливо. Тем более, что твою драгоценность на Сотбисе даже смотреть не будут.

— Ну, ты и сволочь, — сказал Юрка. — Я даже от тебя такого не ожидал.

Однако глаз от ножика не отвел.

— Ну, все, хватит, — сказал я тогда. — Не буду я менять столовые приборы на Катю, и не собирался даже, ни секунды не собирался, даже не воображал, что такое возможно. Я тебе этот нож просто показать хотел, просто показать, как он навсегда разрешает споры.

Юрка посмотрел на меня и открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал, потому что нож, словно бы против моего желания, взметнулся в моей руке и лезвием полоснул по юркиному горлу, и точно так же, как было с Катей и Эдуардом, голова его полуотрезанная повалилась набок, точно так же из разреза хлынул на меня ниагарский водопад крови. Катя закричала, страшно, нечеловечески, а я подумал — всего только сон, кошмарный сон из шахматного этюда, не больше. Сейчас нажать на кнопочку, и совсем другие дела.

Но на кнопочку я не нажал. Катя продолжала кричать, я посмотрел на нее и увидел, что приникла она к своему Юрочке и пытается голову приставить к шее, и у нее не получается ничего. Я встал, спрятал в карман окровавленный Убнавчел и, глядя в сторону, сказал Кате (или самому себе, не знаю, кому сказал):

— Вот так. Одним спором меньше. Больше я нигде никогда не увижу Юрку. Потеря невелика. Шахматы.

Катя замолчала, я подхватил свою сумку с деньжищами и вышел вон, об усижеле даже не думая. Вообще ни о чем не думая, заморозились мои мысли.

Я прекрасно понимал — убийство в столице есть убийство в столице, тем более такое, очевидное, демонстративное. Я понимал, что, как только я уйду, Катя тут же позвонит в полицию, и полиция тут же станет меня ловить, так что надо было побыстрее убираться из этого мира, но нажимать кнопку усижела я, сам не очень понимаю почему, не спешил. Я вообще не хотел нажимать эту кнопку, вообще никогда, да и желаний для исполнения особых у меня не было, чтоб ее нажимать.

Я думал только об одном — я убил человека. Я, а не нож под названием Убнавчел. И оправдание в том смысле, что это не на самом деле, что понарошку, что это просто ход в идиотском шахматном этюде без прошлого, меня не успокаивало. Меня, извиняюсь, просто трясло.

Я вышел на улицу, сел на знакомлю, ломаную-переломаную скамейку перед подъездом и стал страдать. Это я иронически так выражаюсь, но мне и на самом деле было очень хреново.

Опять я подумал о том, что убив, человек теряет эту самую душу, которая ни точного, ни неточного определения не имеет, и не захотел продолжать мысль дальше, в сторону уточнения, что убийство с целью самозащиты в этот список не входит, а затем, при очень большом желании, можно и собственное убийство туда вписать, логика — такая скользкая, такая послушная штука! Нет, в эту сторону я мысль свою не пустил, отверг панически, лелея собственное покаяние, самопризнание о том, что больше я хорошим человеком считать себя не могу, ибо хороший человек убийствами не злоупотребляет. Убивают идиоты, палачи по натуре, солдаты или все трое в одном флаконе. А хороший человек... ох, блин!... если верить моему собственному определению, может быть и тем, и другим, и третьим.

Я понял, что запутался совершенно, и забыв про Юрку, забыв, что стал на всю жизнь убийцей поганым, забыв, что надо покаяться окончательнее, чтобы совсем уже успокоить свою потревоженную, помятую душу (ведь покаяние — особый, иезуитский вид самооправдания), и собрался было вновь отстроить и скорректировать логическую цепочку, это предельно важным мне в тот момент показалось, как вдруг кто-то, стоящий передо мной, вежливо, кашлянул, привлекая внимание.

Я поднял голову. Это был Лысый. Ну, конечно, как же без Лысого!

Честное слово, я не хотел, у меня уже к тому времени стойкое неприятие появилось, но просто с испугу, сам того не желая, взял я да и нажал кнопку.