Переключать, собственно, никакой необходимости у меня не было, это я сходу понял, еще когда нажимал, и что изменилось в тот момент нажимания, не понимаю я до сих пор. Лысый, я с самого начала это увидел, был какой-то не такой Лысый, зла от него не шло, да и вообще выглядел он совершенно, как Александр Александрович, а не Лысый. Темно-серая дорогая тройка, усики ленинские, приязненный взгляд, сама вежливость, ни грамма угрозы. Вместо угрозы, если так подумать уже сейчас, впечатление вспоминая, а не в тот, конечно, момент — сила, сила, может быть, убеждения, которой было даже счастьем не сопротивляться. Он сказал:

— Как странно, я искал вас в редакции, а обнаружил именно здесь. Вы должны помнить, я звонил вам по телефону, мы договаривались. По телефону, мы договаривались, вы должны помнить. Но в редакции я вас не застал, там такая дама сказала, что вы обязательно будете позже, потому что там возникла необходимость, чтобы вы обязательно там пришли. А вы вдруг здесь, в этом самом месте.

— В каком этом самом? — спросил я. — Место как место. Дела у меня тут, вот сижу, жду.

Лысый снисходительно улыбнулся.

— Странность, уважаемый Константин Константинович (вот тут уже я довольно про себя ухмыльнулся — не отняли-таки имя-отчество у меня, и то хлеб!), в данном случае заключается в том, что это место, а конкретно вот эта скамейка, на которой вы сидите сейчас, для меня вроде как заколдованное, все время тянет меня сюда. Здесь в моей юности случилось кое-что, ну да не в этом суть.

При этих словах он вопросительно посмотрел на меня, словно именно я был виноват в том, что это место для него заколдованное. Хотя... честно говоря, я и сам чувствовал, что все дело во мне, пусть я и не понимал, что происходит и при чем тут я в этом новом для меня мире. После того, как я впервые нажал на кнопку усижела, эта скамейка впервые показалась мне уютным местом, даже... как бы это сказать... уместным, извиняюсь, конечно, за тавтологию.

— Так вот, почему я так спешил добраться до вас, — сказал Лысый. — Та статья, которую я вам послал по электрической почте, вы про нее забудьте, пожалуйста. Не надо ее печатать.

— Хорошо, — сказал я. Мне, как вы сами понимаете, было абсолютнейшим образом наплевать, печатать там какую-то статью или не печатать, пусть даже она от Лысого в его новом профессорском исполнении.

— А то у меня тут сомнения очень сильные появились, что... Боже мой, какой интересный гаджет у вас в руках! Что это? Что это?!!!

Последние слова он проговорил почти испуганно, уставившись на мою правую руку, словно привидение увидав.

— Что? Ах, это, — ответил я. — Это ничего, это вы не знаете. Называется усижел, если вам интересно.

— Усижэ-э-эл, — сдавленно произнес Лысый. — У-си-жел. Но это невозможно. Этого просто не может быть!

Испуг, давший ростки на его лице, перешел в настоящий баобаб потрясения. Расширенные глаза, встопорщенные усики, руки, почти воздетые... Радость первооткрывателя. Ужас первооткрывателя.

— Я же вам об этом... Я же статью... Столько времени! Мифом считал, увлекательным, опасным, даже реализуемым в принципе — но мифом, мифом! Откуда он у вас? Прочитали мою статью... и... и взяли откуда-то?

Почему-то, сам толком не понимаю почему, я решил от этого Лысого ничего не скрывать. Наверное, потому, что не боялся показаться ему постояльцем Желтого дома. Может, еще по какой причине.

— Он у меня уже давно, — сказал я и, усмехнувшись, подумал, что целый день — это очень много для того, у кого в руках усижел.

Лысый нахмурился.

— То есть вы знали обо всех этих проблемах с усижелом, когда я к вам приходил? Знали и помалкивали?

Что-то я в тот момент даже как-то разозлился на Лысого, даже сам не знаю с чего, но вскипел:

— Да я вообще с вами в редакции не встречался! Я вообще только-только в этом вашем мире возник, а тут сразу и вы с какой-то статьей и вопросами дурацкими.

Тут же пришел в себя и выдавил из себя:

— Извините.

— Что значит «только-только»? Откуда только-только? — начал он с тем же раздражением, что и я, но вдруг замолчал, захлопнул рот, догадавшись.

Молчал и я.

А потом мы оба сказали, хором, в унисон, одними и теми же словами:

— Я думаю, нам обязательно надо поговорить.

К тому времени я уже перестал удивляться странности миров усижела, но все же, помню, приподнял тогда в удивлении брови, подумав, что прошу о разговоре того самого Лысого, от которого почти все это время в ужасе убегал, пусть даже и совсем другого Лысого, прожившего, видел, совсем другую жизнь, чем его копии из прежних миров, жизнь, прикрывшую его невероятно злобную и преступную сущность хорошим воспитанием и, как я хорошо понимал, высшим образованием. А Лысый между тем, быстро и согласно закивал головой, словно какой китайский болванчик, сел рядом со мной и развернулся ко мне корпусом.

— Знаете, — сказал он, неуверенно улыбаясь, — мне до крайности удивительно, что мы собираемся вести разговор именно на этой скамейке.

— Чем же, — ответил я, — вам так удивительна эта скамейка? Скамейка как скамейка, правда, старая очень, рассохлась, и куда только ЖЭК смотрит!

— С ней связаны семейные воспоминания, — мрачно заявил Лысый. — Неприятные семейные воспоминания, которые круто изменили всю мою жизнь.

— А-а, — неопределенно протянул я, совершенно не собираясь вдаваться в семейные воспоминания Лысого и думая, как вы понимаете, о материях абсолютно иного свойства, все больше насчет убийств и отваливающихся голов. Но Лысый уже завелся.

— На этой, видите ли, скамейке, когда-то на моих несовершеннолетних глазах убили моего генетического отца.

Я еще раз приподнял брови.

— Вот как? Сочувствую.

— Не принимается. Считайте, мне повезло, что тогда он получил смертельный нож в горло. Мой папа, видите ли, был человеком с очень сильно развитыми криминальными наклонностями и к тому же сильно пьющим, до полного алкоголизма, насколько я понимаю. В тюрьме, правда, он никогда не сидел, но, как мне потом рассказывали, что у него был уникальный в своем роде криминальный талант. Конан Дойль назвал бы его гением преступного мира, хотя, конечно, до профессора Мориарти ему было далеко, да еще с его-то алкоголизмом. А поскольку матери своей я не помню, она, по рассказам отца, была летчицей-полярницей, попала в отряд космонавтов и во время первого же своего полета в космос погибла в секретной катастрофе.

— Хм, — сказал я.

— Я тоже не верю. Думаю, что папа сам избавится от нее каким-то своим криминальным способом. Но, так или иначе, мы жили с ним вдвоем и, когда он напивался, начинал рассказывать мне о своих подвигах, в красках рассказывал, боже мой, в каких красках! Он видел во мне свое более удачное продолжение. А потом появился этот парень в шляпе.

— В шляпе?

— Да. Почему-то он всегда приходил к нам в своей белой шляпе, вполне современный по тем временам молодой парень, но всегда в этой шляпе, хотя тогда это уже было не модно. Папа над ним посмеивался из-за этой шляпы. И еще у него был нож, потрясающей красоты нож, он просто притягивал своей красотой, я даже хотел украсть у него этот нож, когда они с папой в очередной раз напьются, но он заметил и сказал, что не надо, что когда-нибудь этот нож и без кражи станет моим. Если станет. Если я того стою.

Тут он как-то неудобно и виновато усмехнулся, словно бы с большой неловкостью подтверждая, что нужной стоимости для обладания таким ножом у него почему-то не оказалось.

Я достал из кармана нож.

— Уж не этот ли вы имели в виду?

Нож в моей руке дрожал от желания вонзиться Лысому в горло. Я на момент подумал — может, он прав, ножик-то?

Лысый мельком посмотрел на него и тут же отвел глаза.

— Спрячьте! Я так и думал, раз у вас усижел. Да, да, это был именно он, его невозможно спутать. Спрячьте немедленно!

Я спрятал, но не потому, что он попросил, а просто боялся, что не выдержу и поступлю так, как желает нож.

— Продолжайте, — приказал я.

— Да, так вот. Именно таким ножом тот парень и зарезал моего папу. Даже как-то неожиданно было, спорили из-за какой-то ерунды, я смотрел на них и ждал, когда они пойдут домой допивать свою водку, как вдруг он достал этот нож, такое неуловимое движение, и у папы голова почти отвалилась. Кровищи было! До сих пор картина в глазах...

— Хо-хо, — тихо пробормотал я. — Как замечательно мне это знакомо.

Он не услышал, погруженный в шокирующие воспоминания.

— И я остался один, мальчик из неблагополучной семьи. Попал в детдом, там он, за городом, на юге, но пробыл недолго, даже и не помню ничего, меня быстро усыновили. И началась совершенно другая жизнь!

Он мечтательно улыбнулся.

— Теперь все понятно, — сказал я.

— Вы не понимаете. Это было счастье, после жизни с отцом это было настоящее счастье. Я и сам сначала не понимал, гадости им всякие делал, но потом как-то наладилось. Новый папа — профессор физики, новая мама — доктор исторических наук. Очень красивая. Интеллигентнейшая семья, с родословными в четырех и шести поколениях, это мало в нормальных странах, но в Советском Союзе это было даже немножечко чересчур. А детей до сорока пяти лет они так и не сделали, наука мешала. Старые картины на стенах трехкомнатной хрущевки... Я им потом предлагал — давайте с моей квартирой сменяем, квартиру-то папину за мной оставили, но они ни в какую, мол, это будет тебе.

Он вздохнул.

— И вот я стал тем, кем они хотели меня сделать. Тоже теперь профессор, с не случившейся криминальной карьерой. Хотя...

— Дальше все понятно, — прервал я его, стремясь направить семейные воспоминания в интересующее меня русло. — Вы стали профессором, захотели раскопать ту историю с ножиком и каким-то образом вышли на усижел. Каким образом вы вышли на усижел?

— Каким? Да очень простым. Меня этот но... этот ваш ножик всегда интересовал, я же говорю, он притягивает. Меня почему-то особенно. Парня того арестовали, расстреляли потом, кажется, это до моратория было, но родня-то осталась, да и знакомые всякие, он общительный был. Они не очень-то хотели со мной разговаривать, но я умею убеждать...

Ту он замолчал ненадолго, и я на миг увидел перед собой не интеллигентнейшего Александра Александровича из потомственной профессорской семьи, а чуть подредактированного Лысого во всей его злобной красе. На миг, только на миг.

— Я, знаете ли, умею добывать информацию, — продолжал он, улыбнувшись милейшей улыбкой, — это одно из главных требований к истинному исследователю, главное качество для того, кто хочет добыть и донести до людей новую информацию о мире. Словом, пошел по цепочке, выяснил кое-что из рассказов, наткнулся пару раз на очень любопытные и малопонятные непосвященному человеку посты в социалке, ну, то есть в интернете, предсмертную записку однажды нашел, о-о-очень странного свойства... И я вдруг все понял, все вдруг сложилось в одну картину!

Он загадочно замолчал и тем вынудил меня на вопрос.

— И что ж вы поняли? — спросил я.

— О! — сказал он. — Это странно и страшно, причем насчет «страшно» я догадался, извините, только сегодня. Когда мы с вами разговаривали, я был уверен, что раскрыл какой-то древний, очень торжественный и немыслимый миф. Но миф пряткий и жвучий.

— Какой?

— Пряткий и жвучий, я же вам говорю.

— А, — сказал я. — Пряткий и жвучий. Ну конечно. Я просто не расслышал сначала, извините. Что ж дальше?

— Во-первых, нож. Уберите его, пожалуйста.

Я убрал.

— Вот, — сказал он. — Этот ваш усижел, как я понял, вовсе не усилитель желаний, как вы, может быть, его расшифровываете. Это, я предполагаю, расшифровывается как устранятель и жеватель чего-то, что начинается на букву «л», я пока не понял, чего. Думаю, что любви.

— Смешно, — сказал я. — Даже забавно. Но какая-то полностью ерунда. Вы, наверное, не знаете про 54 процента.

В тот момент я вдруг забыл, что только что убил человека.

— Это вы про монетки? — сказал Александр Александрович, загадочно улыбнувшись. — Что ж тут не знать? Основа всех основ! Вся усижеловая система зиждется именно на этих процентах.

И дальше он начал, так увлеченно, так страстно, так убедительно, что я даже поверил, хотя уже поклялся себе не верить никогда, никому и нигде.

Он стал говорить мне, что усижел, как бы ни расшифровывать это слово, является не исполнителем желаний, а всего лишь транспортным средством, которое, впрочем, управляется именно желаниями, только, если можно так выразиться, желаниями со знаком минус — не получить что-то желательное, а наоборот, чего-то нежелательного избежать.

— Вот вы, например, — сказал он вдруг, вот именно вдруг, даже как-то особенно подчеркнуто вдруг. — От чего вы, конкретно вы, убежать хотите? Чем вам насолил ваш первый мир, ваш, если точнее, родной мир, тот, где вы жили до появления усижела, чем он вам насолил? Да так насолил, что вам пришлось срочно убираться оттуда, чем? А если точнее, то чем вы сами насолили этому миру, в чем заключалось ваше преступление перед ним? В чем именно вы с вашим миром не совпадали?

— Судимостей не имею, — ответил я. — Преступлений не совершал, приводов за мной не числится, не состоял, не привлекался, замечен не был. Это я к тому, что ваш вопрос остался для меня совершенно непонятным и, вы уж извините, даже несколько оскорбительным.

Александр Александрович при этих моих словах как-то странно, словно через не хочу, улыбнулся, хищно обнажив зубы.

— Видимо, я не очень внятно выразился, — сказал он. — Вы замечательно точно выявили связь между...  ммм... несовпадением человека со своим миром и вытекающим отсюдова его преступленческим поведением. Чего вы не поняли, так это того, что в самой философии, на которой зиждется усижеловая система, понятие преступления, сиречь несовпадения личности с внешним миром, расценивается как благоприятный, положительный фактор, вектор, так сказать, преимущественного развития.

— Нельзя ли попроще? — сказал я. Во мне вновь играла тогда грозная музыка убийства, только что мной совершённого, причем второго, не первого, хотя первое, честно признаюсь, не вызывало тогда во мне никакого ужаса, вроде как бы забыл. А тут вдруг Лысый, превратившийся в профессора, научившегося ладно разговаривать со студентами и вообще легко излагать мысли, пусть даже на самом немыслимом по сложности языке, языке, который в принципе я мог бы понять, но в силу своей профессии принципиально понимать не желаю.

Обращаю внимание читающих эти строки на оброненное им словечко «отсюдова». Я его специально оставил, хотя, как уже, кажется, говорил, по мере изложения происходивших со мной событий я стараюсь не загромождать терминами, которые были непривычны для моего первого мира. Но «отсюдова», это словечко из сленга, я замечательно извиняюсь, не очень образованных людей, что живут в моем мире, так резко контрастировало с излишне занаученным языком Александра Александровича, что я решил оставить его в этом тексте.

Но речь его была все-таки слишком занаучена, поэтому я и попросил его изъясняться попроще. Хоть я и научный журналист, но все-таки работаю в издании для масс, поэтому простой язык мне как-то намного ближе.

Александр Александрович состроил в ответ выражение лица наподобие «ах, ну да, с кем я разговариваю!» и ответил снисходительно:

— Что ж, можно и попроще. Вам, возможно, знаком такой городок, Вазл на севере Австрополенда, там еще река Рон берет начало своё, и очень она в тех местах быстра. Так вот, в этом городке Вазл на правом, то есть высоком, берегу реки Рон стоит древний кафедральный собор, уж и не помню, как он у них там называется. Фасадом этот собор оборочен от реки прочь, а на обратной его стороне, той, что на реку смотрит, на трехметровой примерно высоте его стен выбиты из камня изображения разных животных, причем животных, которые в Европе не наблюдаются. Таких, например, как носорог, жираф или слон. Легенда есть о том, что когда этот храм в очередной раз перестраивали, где-то это было в средневековые времена, решено было этих животных на храмовых стенах изобразить. И скульптор, взявшийся за эту работу, изобразил этих зверей, основываясь на словесных впечатлениях очевидцев, переданных ему, уж не знаю, через какое количество промежуточных рук. И в результате получились пародии на животных.

Нет, ну вы представляете? Чего-чего, а уж воспоминаний о Веделе (или о Вазле, если на их языке) и уж тем более о фальшивом слоне, про которого мне говорил ушедший, надеюсь, навсегда из моих миров Эдуард Мужчин, да еще вдобавок чуть ли не теми же словами, пусть даже и от этого, донельзя облагороженного Лысого, я никак не мог ожидать. Безумно приятный, но маленький городок, затерявшийся где-то в центре Европы, ничем не примечательный, кроме разве что немыслимого количества трамваев, ну, и конечно, этого собора с приблизительными животными, да еще потрясающе быстрой реки... Нет, я положительно не понимал, да и сегодня не понимаю, в чем смысл этого совпадения, точней, множества совпадений, заставляющих меня сталкиваться в разных мирах с одними и теми же персонажами, явлениями фактами и событиями, как будто на самом деле мир мой, диктуемый усижелом, чрезвычайно, до безумия узок. Одни и те же люди, один и тот же фальшивый слон!

Между тем лысый Александр Александрович тему фальшивого слона продолжил и придал ей решающее значение в том, что он назвал усижел-философией.

— При переходах или, что точнее, Переключениях, переводящих человека под воздействием усижела из мира в мир, мы наблюдаем тот же самый эффект фальшивого слона! Каждый раз он попадает в мир, практически такой же, как и тот, прежний, но с небольшими отклонениями, которые иногда могут показаться ему полностью нелогичными, абсурдными, при этом, заметьте, что я, попав в ваш, прежний, мир, точно так же найду его наполненным мелкими нелогичностями. Ваш первый мир, уважаемый Константин, так же фальшив и нелогичен, как и все остальные, только вы этого не замечаете, потому что привыкли. А тот мир, куда попадает человек, активизировав свой усижел, похож на мир, созданный тем, кто вашего мира не видел, а знает о нем лишь понаслышке и пытается его воспроизвести — отсюда все неточности, нелогичности и абсурды. Потому что мир, с голых стен, с нуля, можно бы в принципе и создать, но в точности воспроизвести мир, уже существующий, не под силу, думаю, даже Богу.

Здесь моё внимание стало потихонечку отключаться от того, что мудрёными словами излагал лысый профессор Александр Александрович. Может, мне и интересно было бы послушать о теории фальшивого слона в приложении к моей ситуации, может даже в своей дальнейшей речи этот профессор говорил что-то очень важное для меня, не знаю, я уже не слушал, меня заинтересовало другое.

Меня вместо этого заинтересовал сам профессор Александр Александрович. Мне с самого начала, как только я его увидел, на скамейке той сидя, непонятно было, как это так! Что с этим жутким лысым монстром случилось, как это так вышла совершенная уже невозможная метаморфоза, в результате которой он превратился из чудовища, изрыгающего только одни угрозы, в нечто благопристойное и до какой-то степени даже интеллигентное. И, ой, только не говорите мне про чудеса воспитания!

Он начал с увлечением рассказывать мне о своих изысканиях, все время взглядывая на нож, который я, сам того не заметив, снова вытащил из кармана (нож мягко и хищно обнажил свое лезвие) и просто не держал на виду. Он, наверное, наговорил массу важных вещей, я имею в виду важных для меня в отношениях с усижелом, но я не особо вслушивался, мне было интересно, да и непонятно как-то, что с этим жутким Лысым монстром случилось, как это так вышла совершенно невозможная метаморфоза, превратился изрыгающего одну угрозу чудовища в нечто благопристойное и до какой-то степени даже интеллигентное...

Ответа я не нашел, зато нашел поправку — метаморфоза оказалась не полной. Не берусь судить с абсолютной уверенностью, но, во всяком случае, мне показалось, что природная ярость его, точней, ее остатки, никуда не делась, и он вынужден был скрывать ее. Возможно, такое сокрытие вошло у него в привычку, но даже привычка не всегда помогала, и то, что он скрывал, время то времени проявлялось наподобие тика. В такие моменты глаза Лысого, и без того до пристальности внимательные, обретали вдруг ту, лысовскую, пугающую пронзительность, лицо на мгновение перекашивала микрогримаса, напоминающая злобный оскал. Голос, оцивилизованный приемным родителями и высшим образованием, казался не его голосом — немного вкрадчивый, но такой, которому не хочется возражать, если вы понимаете, что я имею в виду. Общее впечатление от этих дерганий и несоответствий — скрываемая ярость пополам (вот это уж даже и не знаю, откуда такое впечатление) со страхом, тоже скрываемым.

Он говорил, я как бы внимательно кивал, не вслушиваясь и время от времени машинально вставляя уместные междометия, как вдруг из словесного потока выловилось: «И здесь, уважаемый Константин, здесь должно быть обязательное то триединство собственности держателей усижела — сам усижел, вот этот вот нож с его трудно произносимые названием...

— Ну да, — вклинился я единственно для того, чтобы продемонстрировать ему Лысому свое внимание и некоторое знание предмета. — И шляпа.

Тот осекся и с недоумением (таким, странным, немножко злобным и яростным, в пределах, впрочем, обычного политеса) на меня воззрился.

— Шляпа? Причем тут шляпа? Какая еще шляпа?

— Да какая угодно! — почему-то с излишним жаром ответил я. — Такая, как у меня, например. Или вот у вас. Ведь вы тоже носите шляпу, что, кстати, не слишком понятно, почему, ведь шляпы и сейчас не в моде...

— Шляпа... — все так же недоуменно произнес он, абсолютно меня не слушая. — Шляпа еще какая-то. Да нет, ерунда, не может быть здесь никакой шляпы, никуда не вписывается она. Здесь единственным третьим ингредиентом (при этих словах он передернулся уже описанным мной тиком, выдающимся его нервность и истинную, злобно-монструальную личину) может быть только Огрмешкуп.

— Кто-о?! — вытаращился я. — Какой еще орпугмеш?

— Огрмешкуп, — терпеливо поправил Лысый. — Сокращение такое — огромный мешок с купюрами. У них, я имею в виду всю эту усижеловскую систему, что ни новое слово, так обязательно новый бляж. Я так понимаю, что там работает совсем другая эстетика образования слов.

Кто б сомневался, подумал я, вслух не сказав, впрочем, пи слова.

— Сокращеньице, конечно, так себе, — продолжал Лысый, — бляж, как здесь говорят. Да, собственно, вся эта система усижеловой словесной эстетики основана именно почему-то на бляжах. Даже странно. И всё у них такое. Разве что система символов близка. Да и то... Так вот, насчет вашей, с позволения сказать, шляпы, даже такой подозрительно заляпанной, как у вас. Не знаю, кто вам такую глупость внушил, но шляпа здесь абсолютно ни при чем. Третий ингредиент, как я уже сказал, — это Огрмешкуп. Именно, полагаю, такой, какой вы сейчас к своим коленям прижали. И даже подозреваю о его содержимом. Согласитесь, это куда логичнее, чем какая-то там никуда не годная шляпа. Сплошнёк символов, то самое триединство — деньги, то бишь достаток, освобождение от необходимости выживать, нож, то бишь кровь и убийство, иначе говоря, освобождение от всех ненужных, и наконец, сам усижел, дающий возможность Переключения, ухода в мир, тебе более подходящий или я там не знаю какой. Выживать, убивать, уходить, это ли не прекрасно. И всё это вещи, которые без вашего искреннего и деятельного сознания отнять у вас замечательно невозможно. С ними вы быстро научитесь безоглядно тратить свои финансы, не тратя времени на их добывание, безоглядно убивать и безоглядно уходить от возможного наказания в почти идентичные миры

— Интересно, — сказал я, хотя мне было не столько интересно, сколько неприятно и страшно, я не чувствовал себя обладателем божественного подарка, здесь был какой-то кошмарный, смертоубийственный подвох. — Ну, а если я не хочу убивать и уходить в эти самые другие миры от того, что мне дорого и в моём собственном мире?

— Так вам же в этом случае усижела бы ни за какой рай не видать, вот чудак-человек! — радостно усмехнулся этот самый Александр Александрович. — Вы, я так полагаю, сами того не подозревая, стремитесь убивать, тратить и уходить!

Вот уж нет, подумал я и возмущенно ответил:

— Тут вы, уважаемый, замечательно ошибаетесь, Я...

Он меня перебил:

— Помолчите секундочку, помолчите, дайте договорить! Я должен, думаю, просто обязан сказать вам самое главное, из-за чего я написал эту статью и из-за чего оказался вынужден просить не публиковать ее. Самое-то главное...

И тут началась такая шняга, которая никак в моей голове не укладывается, так что я так и не узнал про это самое главное. Такое бывает только в жизни, никогда в книгах, да и в жизни, подозреваю, случается не так чтобы очень часто. Словом, неважно! А важно то, что при этих его словах под посвист полицейских сирен вот двор нашего дома ворвались сразу аж четыре автомобиля, два черных джипа и еще пара неопознанных мною автобрендов. Из них одновременно, как по команде, выскользнула куча здоровенных мужиков, все в черном вечернем дресс-коде, точно, как тогда, в самом начале моей усижеловской эпопеи, с той только разницей, что эти битюги на бандитов смахивали куда больше, чем те.

Их главнюк, человек со странно знакомым лицом, оглядел всю эту кодлу и принялся раздавать указания на языке спецназовской распальцовки. Знаки, которые он обозначал быстрыми сериями согнутых и вытянутых пальцев на обеих руках, совершенно не походили на те, к которым мы могли привыкнуть, наблюдая киношные сиены захвата или просто приготовления спецкоманд к бою, Во-первых, те знаки были предельно понятны зрителю, далекому от всех этих боевых групповушек, да иначе в кино и быть-то не может. Здесь же это был сложный язык, даже более сложный, чем хоть немного понятный новичку язык глухонемых — я бы объяснил это как тексты, написанные неизвестным мне алфавитом, количество букв в котором сравнимо, я так думаю, с количеством китайских иероглифов — словом, это было что-то искусственное и абсолютно не подходящее для предельно емкого, краткого и не допускающего двойных прочтений языка боевых приказов и, заметьте, во время боевых действий. Во-вторых, пальцевые его сигналы передавались со скоростью молниеносной, что тоже как-то мало увязывалось с передачей кратких приказов, такое создавалось впечатление, что он в подробностях пересказывает своим подчиненным всю историю своей жизни, а также уж заодно и истории жизней всех остальных родственников. Самое же странное заключалось в том, что подчиненные всё прекрасно поняли и быстренько распределились согласно полученным указаниям — одни ринулись в подъезд, другие грамотно распределились по периметру, но всё это, я дико извиняюсь, было очень похоже на фальшивый захват ещё той, самой первой московской операции, с которой, если так уж, и началась для меня вся эта моя усижеловая жуть.

Я сказал себе тогда, что всю эту фальшивую ерунду правильней всего было бы назвать инословом «дежавю» и даже не просто дежавю, а плохо организованным дежавю, что для этого мира, переполненного пусть мелкими, но явными фальшивками, можно было назвать скорее правилом, чем исключением. Потому что это было из рук вон плохо организованное дежавю.

Да черт с ним! Как бы там ни было, ментовская команда, подчиняясь распальцовкой своего главнюка, быстренько рассосалась и тот остался один, внимательно оглядываясь вокруг, и тут заметил нас с Лысым, Александром, блин, Александровичем. Как-то удивился, подошел к нам. Я на секунду обернулся к Лысому, тот глядел недоумённо, а главнюк шёл прямо ко мне.

— Ваши документы позвольте? — сказал он и добавил очень извинительным тоном, — Лицо мне ваше знакомо, не помню только откуда. А поскольку здесь совершено преступление, хотелось бы...

— Конечно! — заявил я и нагло добавил, — Только хотелось бы для начала и на ваши документы полюбопытствовать.

Тот немножко оскорбился, но предъявил. Фамилия была незнакомая, не помню уже какая, но вы будете смеяться, только именно по этой фамилии я его почему-то и узнал — это был тот же самый тип, который допрашивал меня, когда я убегал с этой сумкой из дома Мужчина.

Я сказал «ага», полез в карман за удостоверением и с перепугу (не знал ведь, что там написано и есть ли оно в кармане вообще) нажал сдуру кнопку.