22–25 апреля 13778 года

Ариэль за раз покрывал расстояние в сто шагов, и все равно мушиный рой преследовал его по пятам. Между шагами он видел, что местность становится более ровной, видел рядом реку, видел далекую громаду великого леса. И, оборачиваясь, неизменно видел мух.

Мухи были злобные и сильные. Они мучили Ариэля каждое лето, сколько он себя помнил; мальчик всегда считал их худшим, что есть в Соваже. А теперь Мэлори сделал их неумолимыми.

Ариэлю показалось, что мухи немного отстали, так что он прибавил шаг, а в итоге растянулся во весь рост. Дурга вместе с рюкзаком перелетела ему через голову. Мгновение он лежал, оглушенный; впрочем, земля под ними была мягкая и податливая. Тут он понял, что семимильные сапоги увязли в болоте.

Снова болото.

Дурга откатилась по мокрому мху. Ариэль попытался выдернуть семимильные сапоги, но, к своему ужасу, понял, что они соскальзывают с ног.

– Нет! – завопил он. Сапоги, чересчур для него свободные, остались в болоте. – Нет-нет-нет!

Он принялся шарить в жиже руками. На губах оставался привкус болота.

– Назад! – крикнула Дурга, таща его из вязкой грязи.

Мох под ними пружинил.

Сапоги утонули, а рой был совсем близко.

Только он остановился.

Мухи, внезапно оробев, клубились за краем болота. Одна разведчица рванула вперед, и стало ясно, чего боится рой: болотных зевов, чьи напружиненные стебли только и ждут жужжащего лакомства, чтобы распрямиться и цапнуть добычу. Они были флуоресцентно-розовые и красные с дикими закрученными узорами; мухи все равно не различают цветов, так чего бы не покрасоваться? Растительные хищники хватали крылатую напасть из воздуха.

Лягушки, неотличимые по цвету от мха, прыгали и выстреливали длинными розовыми языками; еще сколько-то мух исчезло.

Стрекоза камнем упала с неба, сцапала когтями жирную муху и взмыла с легкой добычей.

Болото было машиной для поедания мух.

Ариэль встал. Рой клубился на прежнем месте. Приказания Мэлори не могли пересилить глубокий, первобытный страх перед болотом, и так, зажатые между повелением волшебника и природным законом, мухи кружили у границы, жужжа от бессильной злобы.

Ариэль и Дурга зашагали прочь.

В ярком свете дня местность казалась не такой зловещей, как мглистое болото в Соваже. К тому же здешнее выглядело куда более обширным. Впереди уходили вдаль бесконечные кочки, поблескивали извивы глубокой воды. На каждом повороте скалились плотоядные цветы: растения с разверстыми зубчатыми пастями и глубокими манящими брюхами. Однако они подстерегали жирных мух и только что вылупившихся мотыльков, а не людей.

По бесконечному болоту вились длинные полосы тростника, кое-где прерываемые купами широких раскидистых ив.

Мне представлялось, как в эпоху антов все звенело бы птичьим пением. Теперь с кочек волнами взлетали переливчатые крылатые жуки, каждый размером с Ариэлев кулак. Слышались стрекот и биение крыльев – но не было щебета.

Быть может, Дурга еще ничего не заметила, как не замечал я. Операторы не особо разбирались в биологии. Покуда Ариэль и Дурга ели на двоих паек из запасов Барыжника, мальчик рассказал про Дикую охоту и ее итоги – все, что сам знал от волшебницы Хьюз.

Дурга задумалась. Хотя в бестолковом пересказе Ариэля хаотичное событие сделалось еще непонятнее, мало-помалу до нее дошло.

Девочка огляделась, прислушалась и поняла, чего недостает.

На следующий день они обменялись гаджетами. Ариэль на ходу переключал треки в Дургином скипетре, а она изучала Строматолит, разглядывала составленные Ариэлем карты, задавала вопросы о направлениях. Когда девочка выразила желание поиграть в игру, Ариэль сказал ей начать с начала. Я поверить не мог: столько лет мучиться и хлоп! – принять решение в один момент. Он удалил один из слотов и протянул Дурге Строматолит, на экране которого уже прокручивался колдовской пролог.

Ариэль попросил Дургу найти песню, которую сыграл корабль. Мальчик тихонько напел семь нот. Девочка поискала в скипетре, и над болотом раскатился голос Квинтессандры – через одиннадцать тысяч лет после ее смерти, почти через двенадцать после того, как парень и девушка из Детройта сочинили эту мелодию.

Может быть, Квинтессандра была здесь, свернувшаяся в генетической лесенке жука.

Дурга знала все танцы, и, покуда скипетр играл песню, она плясала. Ее хореография была оптимизирована для телеэкрана, не для болота, но Ариэль все равно пришел в полный восторг. Он никогда не видел, чтобы кто-нибудь так двигался. В Соваже плясок не устраивали, а в Кроме Вариа танцы менялись так быстро, что никто не успевал их разучить.

Песня закончилась. Они зашагали дальше. Дурга рассказала Ариэлю про Уичито.

Они вытащили из рюкзака палатку и час ругались, что кто-то все делает неправильно, прежде чем сообразили, что палатка с самого начала была вывернута наизнанку. Дурга забрала свой скипетр и отыскала в его памяти фильм. Она сказала, это важно.

Они улеглись рядышком на животе, и Дурга поставила перед ними скипетр. Крохотный проектор показывал на стенке палатки кино, классику двадцать второго века: живой пересказ легенды в Ариэлевой крови.

В фильме излагалась вся история меча в камне и того, что произошло потом. Актеры играли театрально, в стиле времени. Ариэль узнавал схему своей жизни. В обреченном ребенке (в киноверсии это была девочка) он видел себя, а когда она вытащила из камня меч, узнал, как бы все могло развиваться дальше. Отчасти ему хотелось плакать от обиды за несбывшееся, отчасти он понимал более широкий контекст: что смотрит фильм, лежа на животе рядом с девочкой, которую вызвал из космоса. Он чувствовал, что находится в правильной истории, даже если не знает, куда она ведет.

Они шли, вставали на ночлег, снова шли, снова вставали на ночлег. Провизия, которой снабдил их Барыжник, заканчивалась. Дурга выискивала в каталоге скипетра что-нибудь, что поможет им найти дорогу, но он был так набит развлекательными материалами, что места для энциклопедии не осталось.

Они прошли мимо озерца, заросшего по краю тростником. В тростнике сидели черепахи. Они наблюдали, как цепочка серых бабочек танцует в воздухе, создавая фигуры настолько прекрасные, что у зрительниц от восторга текли слезы. Закончив, бабочки сели черепахам на головы и принялись пить свою соленую награду.

Утром третьего дня кто-то выбрался из воды и зашлепал к ним. Мальчик прищурился, потом заулыбался и замахал руками. Дурга встревоженно глянула на него, но он сказал:

– Мы спасены! Это бобр!

Дурга знала, что теплокровные животные умеют разговаривать (Ариэль ей сказал), но сейчас впервые сама встретилась с новой реальностью Земли. Бобр подошел, приветственно взмахнул передней лапкой и проверещал:

– Здравствуйте! Я адъюнкт-асессорка Агассис.

Дурга не могла сдержать восторга.

– Здравствуйте, – сказала она с низким поклоном. – Я Дурга, а это мой товарищ Ариэль де ла Соваж. Он из вашего мира, а вот я только что прибыла.

– Она из космоса! – добавил Ариэль, которого вполне устраивала роль ее бэк-вокалиста.

Бобриха тоже поклонилась:

– Рада познакомиться с тобой, Дурга, и с тобой, Ариэль де ла Соваж. Тростник сообщил нам, что вы здесь, поэтому меня отправили встретить вас и приветствовать в региональном офисе «Светобега и тенедрожи».