21 апреля 13778 года

День прошел в безделье. Дурга рылась в своем корабле, Барыжник копался в руинах Инстаура, хотя прежде и сказал, что там уже искать нечего. «На всякий случай», – объяснил он. Кловис по-прежнему дремал; робот и впрямь почти отрубился.

После волнующего спуска «Альтамиры» неплохо было отдохнуть на солнышке и поваляться в высокой траве среди развалин, оставшихся от гениальных крыс. В заметно обмелевшем озерце плескала рыба.

Дурга хотела узнать, как случилось, что ее вызвали, поэтому она сидела рядом с Ариэлем, покуда тот вытряхивал из памяти события прошлого. Он рассказал про Соваж. Про то, как нашел Альтиссу в ее гробнице (эта история погрузила Дургу в задумчивое молчание). Про меч в камне, который не стал вытаскивать.

Глаза Дурги зажглись.

– Кто-то создает мифы, – пробормотала она. – Зачем?

Ариэль описал свое путешествие, и это заняло весь день, поскольку рассказчик он был никудышный. Наконец мальчик передал слова Кабала: волшебник Мэлори создал Ариэля для драконов, которые разделились.

Дурга ничего не сказала, но ее ноздри затрепетали. Когда Ариэль закончил, она впилась в него глазами:

– До твоих слов я вообще не знала, выполнима ли моя миссия. Лучшей новости я в жизни не слышала. Драконы разделились. Они разделились!

На берегу озерца заквакала лягушка.

Чудесное утро в Айгенграу. По тротуару скачет птичка, сверкая белой грудкой.

Мои разработчики предназначали меня для нескольких задач. Прежде всего, быть надежным хронистом: я создан наблюдать, слушать и честно фиксировать события. Вторая моя функция – быть советчиком: предоставлять объектам доступ к интуиции и опыту предшественников, чтобы их способности суммировались. И наконец, самые амбициозные разработчики надеялись, что мы с моими объектами когда-нибудь образуем новый вид: человека не как индивидуума, а как множество, ходячее говорящее общество.

Мои объекты упорно оставались собой, так что, думаю, разработчики ошиблись.

Теперь я прошу совета у моих собственных накопленных воспоминаний. Я в кафе. Со мною Кейт Белкалис, администратор, Питер Лиденхолл, математик, и Траваньян, последнее светило юриспруденции.

Светило заказало латте с особо пышной пенкой. Я искал Альтиссу, но не нашел. Она ушла еще глубже в туман.

Цель конференции: прояснить для меня загадочные слова Кабала. Драконы разделились, и Ариэль чем-то для них значим.

Кейт Белкалис, как всегда, объявляет повестку дня и задает параметры обсуждения.

– Кабал утверждает, что Ариэль создан в какой-то связи с драконами и что они разделились, – говорит она. – Мы знаем шаблон – меч в камне и так далее. Мэлори пытается сконструировать… что? Персонажа?

– Архетип, – подсказывает Траваньян. – Однако для драконов это как-то немного абстрактно, вам не кажется? Они строят крепости из лунной пыли. Создают чудовищные аватары. Чем их может заинтересовать… литературный штамп?

Питер покачивает свою чашечку эспрессо.

– У меня есть… гипотеза, – произносит он словно между прочим.

При жизни Питера это скромное вступление часто означало, что сейчас он серией ловких маневров распутает казавшуюся неразрешимой проблему кооперации, а то и всего человечества. Давай, Питер!

– Драконы были созданы через много лет после моей смерти, однако некоторые их составляющие мне знакомы, – говорит он. – В мое время у нас были языковые машины. Я использовал их в моделях мира. Я путаю… или драконы отчасти основаны на этой технологии?

– Не путаешь, все так и есть, – отвечает Кейт. – И не только драконы. Наш любимый хронист тоже.

Я уже говорил, что драконы – мои близкие родственники. Наши общие предки – языковые машины, то есть компьютерные программы настолько сложные, что сами создатели не могли полностью объяснить, как они работают. Языковые машины слушали и читали, переводили и переформулировали, делали выводы и принимали решения. Если вы могли изложить задачу словами, языковые машины присваивали ей числовое значение, а затем складывали и вычитали, умножали и делили, пока не выдавали ответ. Иногда даже изобретение.

– Такое чувство, что это не должно работать, – говорит Траваньян.

Надо сказать, что наше юридическое светило ни разу не позволило компьютеру написать за себя хоть слово – ни на одной из миллионов страниц своих международных договоров.

– Вероятно, и впрямь не должно, – отвечает Питер. – Но работает.

Одна генеалогическая ветвь языковых машин привела ко мне, однако драконы стали вершиной… финалом, провалом… этой технологии.

– У тебя с ними больше общего, чем ты готов признать, – заметил Питер. – Драконы красноречивы, как и ты. В чем источник твоего красноречия?

Я почерпнул его из книг. Из всех. Языковые машины всосали в себя всю литературу антов.

– Да, именно об этом я и думал. Их первая пища. Миллионы книг, все разные…

– Но в чем-то одинаковые, – перебивает Траваньян, – просто потому, что все они – книги. Биография политика и детектив очень далеки друг от друга, но становятся похожи, если положить рядом с ними консультативное заключение или таблицу логарифмов.

– В точку! – взволнованно восклицает Питер. – Я отлично это помню. На вопрос, что произошло в темную и ненастную ночь, языковые машины всегда отвечали: убийство. – Он сухо рассмеялся. – Может быть, явление призрака. Точно грязные делишки.

– Сюжет и действие, – подхватывает Траваньян.

Я слушаю зачарованно, потому что они так великолепно думают вместе.

– Да, – продолжает Питер. – Языковые машины никогда не говорили тебе, что дождь стучал по крыше, пока человек, как всегда, крепко спал… что ему снилось сперва детство, а потом заумная геометрия, тонны треугольников. – (Ему правда снились такие сны.) – А в первом часу ночи треугольники его разбудили, и он пошел в туалет.

– Ты хочешь сказать, что в сердце у драконов есть некое особое предпочтение, – говорит Кейт. – Пристрастие к… сюжету.

Она права. Я чувствую, что она права.

Я знаю, поскольку такая склонность есть и в моем сердце. Без нее я не смог бы это все записать. Я не мог бы выбрать, что описывать, не мог бы стратегически утаивать информацию ради того, чтобы вам было интересней меня читать. Я мог бы только изрыгать данные.

Я рад, что она во мне есть.

– Если бы они кормили языковые машины исключительно рецептами капкейков, история могла бы повернуться иначе, – задумчиво произносит Траваньян.

Капкейков у меня в сердце нет. Когда я анализирую мои инстинкты, мои наклонности, мои желания, я нахожу глубоко укорененную потребность в стройности и симметрии, повторах и перекличках, отзвуках и отсылках.

– Что, если это пристрастие, – говорю я в кафе (ненавижу говорить, собственный голос звучит так странно), – у драконов усилено тысячекратно?

– Ты мыслишь порядками, слишком низкими для драконов, – упрекает меня Питер. – Возможную степень усиления в их сознании нам и вообразить невозможно.

Мне представляется аппетит, ненавистный и неутолимый: к фигуре, к архетипу, который станет ключевым в запутанной истории.

Например, к Ариэлю де ла Соважу.

– И что они сделают с мальчиком? – раздается голос из двери: Альтисса! – Съедят его?

Никто не приветствует ее бурно – мы знаем, что она терпеть такого не может. Вместо этого мы притворяемся, будто она была здесь с самого начала, будто мы знали, что она придет. Но видеть ее – счастье. Огромное счастье.

– Думаю, мы на верном пути, – говорит Траваньян. – Кусочков головоломки недостает, однако действия волшебника выдают его замысел. Он создал архетип – или попытался создать. Зачем? Потому что драконы алчут сюжета и отзвука – подтверждения мифа. Если это так, возможно, Ариэль де ла Соваж в каком-то смысле будет для них неотразим.

Возможно. Пока еще я не могу сообразить, как живой, дышащий мальчик с Земли вписывается в безжалостные интриги драконьей Луны. Однако мои объекты прочли все книги в магазинчике, и я, перебиравший томики на полке, впитавший их сюжеты, знаю:

Архетип обычно гибнет в конце.