20 апреля 13778 года

Девочка доковыляла до походного костра. То, что после тысячелетий неподвижности ноги у нее всего лишь занемели, свидетельствовало о качестве морозильной кровати. Девочка села и принялась растирать мышцы.

Ариэль смотрел на нее. Она не воин. У нее нет говорящего меча со снарядами, способными уничтожить замок.

Кто она? В сердце мальчика мешались растерянность и ликование.

Чем больше я об этом думал, тем более резонным мне все представлялось. Запасной план для запасного плана не мог строиться на бойце вроде Альтиссы или даже на целом взводе таких бойцов. Антские стратеги предполагали, что, коли спящую вызвали, значит война проиграна. А раз так, война уйдет в подполье, станет борьбой с захватчиками.

Для такой задачи оператора должны были выбрать из пропагандистских войск. Во времена Альтиссы их чтили и страшились. То были боевые поп-звезды, молодые, хотя, может быть, постарше девочки. Возможно, предполагалось, что она дорастет до своей роли за время долгой кампании, которая выльется в восстание и победу, как раз когда девочка достигнет пика своих сил, лет так в девятнадцать.

Сейчас ей могло быть четырнадцать. Я ужасно плохо определяю возраст.

Барыжник представился. Кловис, лежащий рядом с тарелкой, проговорил:

– Я счастлив. Я знакомлюсь с последней дочерью антов. Ради этого стоило так далеко идти! Ох, я чувствую сильнейшую усталость!

Ее корабль назывался «Альтамира». Замороженные продукты в холодильнике сперва совершенно испортились, затем потеряли всю влагу; остался только черный порошок. Морозилка, впрочем, не подвела. Там, в ледяной гробнице, хранился пакет с провиантом, который космическая армия антов ценила больше всего, – с их главным лакомством: пицца-роллами.

Барыжник подогрел их на костре. Ариэль в жизни не пробовал кетчупа, мусорщик тоже – оба смотрели на пицца-роллы с опасливым пиететом.

Глаза у девочки блестели.

– Я знаю, что прошло много времени. По внутренним часам «Альтамиры» сейчас тринадцать тысяч семьсот семьдесят восьмой год. Апрель.

– Мы называем это весной, – сообщил Барыжник.

– Да, это весна, – согласилась девочка. – Как вы считаете года?

Ариэль глянул на Барыжника. Барыжник глянул на Ариэля. Они не считали года. Мальчику сама мысль показалась странной. И как их считать, вперед или назад?

– Я знаю, что анты побеждены, – сказала девочка. – «Альтамира» получила известия о крахе высадки на Луну… и ничего с тех пор. Еще я понимаю, что жизнь продолжается… На спуске «Альтамира» видела поселения… тускло освещенные, редко разбросанные, но довольно большие, населенные людьми.

Она попыталась взять пицца-ролл, обожгла пальцы.

– Столько всего изменилось, а ты так спокойна, – заметил Ариэль.

– Я была к этому готова, – ответила девочка. – Иначе бы меня сюда не отправили. Мне сказали: «когда ты проснешься, никого из нас не будет в живых». Я им поверила. Если бы не поверила, не могла бы полететь.

Это было чудовищно. Ариэль не понимал, как можно на такое согласиться. Однако анты в свой последний час пылали решимостью. Девочка ею светилась.

– Лучшие из лучших не участвовали в высадке, – продолжала она. – Они разрабатывали План «Зет». Они создавали симуляторы – игры в агитацию и восстание. Никто в эти игры не играл, только я и еще три девочки. Два года не было новых фильмов, потому что все сценаристы трудились над мифом.

Она нахмурилась:

– Вы правда ничего не знаете про миф?

– Какой миф? О ком? – спросил Барыжник.

– Его перевели на семнадцать языков и записали на никелевых пластинах. Вот таких больших. – Она начертила в воздухе прямоугольник. – Их упрятали в стабильные геологические формации по всему миру.

Барыжник почесал лицо, напрягая память:

– Я никаких пластин не видел.

Девочка рассмеялась – и не только обреченно, но и по-настоящему весело.

– Зовите меня Дурга, – объявила она. – Раз с мифом не получилось, значит мне придется начинать с нуля. Зовите меня Дурга!

Возвращение антов провозгласил не только грохот ракетных двигателей. «Альтамира» спустилась с высокой орбиты далеко за окутавшей Землю пыльной пеленой. Она проткнула эту пелену, как клинок – тюлевую занавеску; проделала в ней дыру.

Девочка по имени Дурга указала на небо:

– Смотрите!

Дыра сияла бездонной синевой, цветом из моих воспоминаний о додраконьих временах. Цвета создаются контрастом, и этот контраст был всемирно-историческим. Синева как будто плыла над дымкой, пульсирующая, заряженная. Корабль Дурги грянул гимн и развернул знамя. Меня переплюнули дважды.

Надолго ли сохранится дыра, я оценить не мог. Со временем пыль ее затянет. Но сейчас она оглушала: небесная лазурь, источник поэзии, музыки и чувств, вновь изливалась на Землю.

Это была хорошая пропаганда.

Наступила ночь, а дыра не исчезла. По мере того как небо темнело, звезды загорались в полную силу. Каждое существо повсюду на Земле должно было их увидеть.

На краю дыры ярче любой звезды горело небесное извещение: Владыка пира, как определил Ариэль. Юпитер, как определил я. Первая за одиннадцать тысяч лет планета, отчетливо видная с Земли.

Ариэль подумал о мадам Бетельгаузе в Соваже. Наверняка сейчас она смотрит в небо, ее незримые планеты наконец-то открылись взгляду. Он воображал ее волнение, как она зовет мастера Гека выйти посмотреть и как он стонет, что уже разулся.