«Жизнь за жизнь.»

«Пойми, он сделал то, что должен делать мужчина, который любит свою женщину и который способен защитить её честь и отомстить за причинённую ей боль.»

Сказанное Лилит ранее засело в голове и без конца воспроизводится на автомате, где бы я ни была и чем бы ни занималась.

Я так запуталась в клубке мыслей и чувств, что уже не понимаю, как жить и действовать дальше. Если раньше мне казалось всё сложным, то теперь произошедшие события окончательно загнали меня в ловушку.

В тот день, после вечерней встряски от Лилит и короткого возвращения на лёд, я не могла уснуть. Сердце бешено колотилось в груди, а эмоции били через край. Мне пришлось выпить успокоительное, иначе я бы не справилась с нахлынувшей волной.

Было страшно перестать контролировать себя. Правда. Я ощущала, что теряю контроль сквозь пальцы. Так много всего за маленький промежуток времени…

Я не выдерживаю этот новый ритм. Раньше у меня была стабильность: понятный график и уютный дом, где я укрывалась от всего мира.

А что сейчас? Я потеряла то самое ощущение уединения и покоя.

Нью-Йорк сжирает меня. События медленно разрушают и без того слабую психику.

Мне по-настоящему страшно.

Я хочу спрятаться от всех и побыть в тишине. А в мегаполисе это сделать нереально.

Сара снова попросила посидеть с Аланом, но мне пришлось отказаться. Я не в состоянии присмотреть за маленьким человеком, находясь в полной прострации. На успокоительных я сижу почти неделю, игнорируя всех, кого возможно, и Джона в их числе.

Я не отвечаю на звонки, удаляю сообщения, не читая, и, судя по тому, как мобильник начинает глючить, он и сам не хочет иметь связь с внешним миром.

Ещё я попросила сменить код от квартиры, чтобы Джон не смог проникнуть внутрь. И на улицу сама тоже не выхожу. В первые дни я искренне верила, что справлюсь, и мне просто нужна передышка, переосмысление и, в конце концов, смирение с произошедшими событиями, независящими от меня. Но, похоже, этого недостаточно, и я застряла в четырёх стенах надолго.

Однако, как бы сильно не хотелось изолироваться, меня всё равно не оставляют в покое. И это делает именно тот человек, от которого я прячусь в первую очередь.

Звук открывающегося лифта настигает меня на диване. Я лежу, укутавшись в плед, и тупо наблюдаю за заходом солнца. То, как оно мягко садится, успокаивает и позволяет отдохнуть от мыслей.

Насторожившись, я приподнимаюсь, с ужасом прислушиваясь к звукам. Даже осматриваюсь вокруг на наличие предмета, способного помочь дать отпор в экстренном случае, но кроме лежащего на подлокотнике пульта ничего не обнаруживаю.

— Что ты здесь делаешь? — по позвоночнику пробегают липкие мурашки, когда на пороге появляется Джон. — Я же просила сменить код и никого не впускать.

— Серьёзно думаешь, что меня это остановит? — Грей вскидывает густую бровь, оглядываясь вокруг, как делала я минутой ранее.

— Ну до этого же останавливало, — справедливо подмечаю, что практически неделю мне удавалось его избегать.

Мафиози делает уверенный шаг в мою сторону. Ещё один, и ещё. А я непроизвольно съёживаюсь, отодвигаясь подальше.

— Тебе нужно было время побыть наедине, — спокойно констатирует он. — И оно вышло.

— Что значит «вышло»? — сглотнув, я нервно вдыхаю, не зная, чего ожидать от него в следующую секунду.

— Почему ты меня боишься? — Грей опускается на корточки перед диваном, протягивая ладонь к моей щеке, а я вздрагиваю, зажмурившись.

— Я не боюсь, — к глазам подступают слёзы, но я максимально их сдерживаю, стараясь глубоко дышать.

— Посмотри на меня, Адалин, — мужчина нежно проводит большим пальцем по моему лицу, стирая предательски скатившуюся слезинку. — Делла, пожалуйста.

— Чего ты хочешь, Джон? — всхлипнув, распахиваю глаза, впиваясь в такое родное лицо, ставшее напоминанием о боли. — Что ты хочешь от меня?

Я звучу на грани нервного срыва. И выгляжу наверняка так же: в несвежей футболке и домашних пижамных шортах. Даже не помню, когда в последний раз расчёсывала собранные на голове волосы в небрежном хвосте.

— Я хочу тебя. Всегда. Ты же знаешь, — Джон смотрит не моргая. И говорит так мягко, будто не хочет спугнуть раненого зверя.

— Не знаю, получится ли… — умолкнув, мне приходится мысленно собраться и продолжить. — Я не могу смотреть тебе в глаза без стыда, понимаешь? И я без понятия, как теперь жить с мыслью, что ты всё видел… Это… это выше моих сил… Я… я грязная, Джон…

Джон не отдёргивает руку. Его глаза, обычно такие спокойные, сейчас полны чего-то горячего и почти отчаянного. Он смотрит на меня в упор, его взгляд проникает сквозь несвежую одежду, сквозь неделю изоляции, прямо в мою измученную душу.

— Слушай меня, — мужской голос понижается до хриплого шёпота, заставляя дрожь немного утихнуть. Грей берёт мою руку, прижимает её к своим губам и, не отрывая взгляда, целует. — Ты не грязная. Не говори чушь.

Он делает паузу; в мужских глазах читается невыносимая боль, которая, кажется, не имеет к его собственным ранам никакого отношения только к моим.

— Да, я видел. Да, я знаю. Но это никак не меняет моё отношение и любовь к тебе. Грязными были ублюдки, посмевшие прикоснуться к невинному ангелу.

Он убил людей из-за меня…

— Я причина крови на твоих руках, — я уже не осознаю, говорю это вслух или шепчу в мыслях. Голова идёт кругом от того, что он пришёл. Сидит рядом, целует мои руки и хочет быть со мной, невзирая ни на что.

— Кровь на моих руках мой грех. Меня разрывало от бешенства, что эти мрази всё ещё жили и дышали после того, что сотворили с тобой, — Джон подаётся вперёд, соединяя наши лбы. — И я клянусь: во мне нет никакой жалости к тебе, Ада. Только желание защитить.

— В том-то и дело… Мы такие разные… Пока ты продолжаешь быть тем, кем являешься… В этом Кольте… С Артёмом… Пока ты делаешь все эти вещи… убиваешь… — приложив дрожащие ладони к мужскому лицу, покрытому щетиной, я сажусь на колени. — Не уверена, что я смогу мириться с этим. Быть с тобой, зная, что сегодня или завтра ты можешь ещё кого-то убить. Никто не заслуживает смерти. Даже такие…

— Сможешь. Ты всё сможешь. Мы сделаем это вместе, любимая.

Это невыносимо, когда сердце борется с разумом. Первое умоляет поддаться. Послать к чертям убеждения и принципы, переступить через страх и оковы. Второе кричит: не делать этого. Быть рациональной и поступать так, как будто лучше и правильнее.

И сердце побеждает.

— Ты ранишь меня без ножа, — с этими словами я целую его. Так отчаянно, наивно. Словно утопающий хватается за последнюю соломинку.

Мои сухие губы натыкаются на его. Я вкладываю в это прикосновение весь свой стыд, боль и невысказанный крик о спасении. Целую, желая убедиться, что он настоящий. Что он здесь и не исчезнет, не сбежит от моей грязи.

Джон отвечает мгновенно. Сначала осторожно, можно подумать, боится сломать. Он не давит, не требует, а принимает мой отчаянный жест. Его руки ложатся на мою талию, не крепко сжимая.

Напряжённая неделя, слёзы и успокоительные, страх и стыд всё растворяется в этом мокром, горячем прикосновении. Я чувствую, как его щетина колется о мою кожу, как дыхание сбивается, становясь таким же прерывистым, как моё.

Джон целует так, будто стремится впитать всю невысказанную боль, чтобы она больше не могла ранить меня.

В какой-то момент мне мерещится звук, но я игнорирую его, как и странное, плохое предчувствие. Решаю, что бурное воображение не выдерживает происходящего хаоса.

— Ты моя, Адалин, — хрипит Джон, и это не просто констатация факта, а угроза на грани безумия.

Вцепившись пальцами в жёсткие волосы на его затылке, я притягиваю Грея ближе, не оставляя между нами ни миллиметра пространства, и снова целую. Когда воздуха становится катастрофически мало, отстраняюсь, тяжело дыша. Наши лбы по-прежнему соединены, и это единение кажется чем-то нереальным и волшебным. Но ненадолго…

Сердце пропускает удар, стоит мне заметить движение слева. Как ошпаренная, я поворачиваюсь и, отпрянув от Джона, как от прокажённого, замираю.

Стоящий в проходе Алекс смотрит на нас немигающим взглядом.

— Алекс… — вылетает изо рта прежде, чем я могу осознать реальность его присутствия. — Ал… — повторяю, запнувшись.

Молодой человек молча кладёт букет ромашек, который я не заметила сразу, на стоящий рядом комод и разворачивается.

— Алекс! — пока я, запутавшись в пледе, с третьего раза выбираюсь и поднимаюсь на ноги, его спина уже исчезает из поля зрения. — Нет! Подожди!

Жёсткая рука Грея хватает меня за запястье, удерживая на месте.

— Утешать его собралась? — тон мафиози кардинально отличается от того, что звучал ещё пять минут назад.

— Джон! — я в отчаянии мотаю головой между его лицом и опустевшим местом, где стоял Алекс. — Он видел! Это же… Это… Отпусти, я должна ему объяснить!

Мозг лихорадочно соображает, что делать дальше. Ошарашенная внезапным появлением Алекса, я не задумываюсь о том, как он сюда попал, хотя стоило бы.

— Чё ты ему объяснять собралась? — Грей дёргает меня на себя, не позволяя вырваться. — Всё, что нужно было, он и так понял. Мальчик взрослый, переживёт.

— Отпусти меня, чёрт возьми! — в этот миг я могу думать лишь о том, какую боль причинила бывшему, а у него и без того куча проблем. Причём, по моей вине.

— Больше ты с ним видеться не будешь, — отрезает Грей.

— Так нельзя! Это неправильно! О… Господи, что я наделала…

— Что ты наделала? — повторяет мужчина с бешено горящими глазами. — Что ты, блять, наделала? Давай-ка я тебе разжую: ты не бросила этого неудачника, хотя я по-человечески тебе об этом говорил. Раз ты не могла определиться, я сделал выбор за тебя.

— Что ты сделал? — и тут до меня наконец-то доходит. Жестокая правда обрушивается вместе с осознанием, что присутствие Алекса дело рук Джона.

Я отталкиваю от себя мафиози с такой силой, что он делает шаг назад, не ожидав настолько яростного отпора.

— Зачем? — мой крик сотрясает пространство и оседает гулом в ушах. — Какого хрена, Джон?!

Похоже, даже успокоительные не в силах справиться с подступающим гневом.

— Чтобы ты не вернулась к нему. Ты моя женщина. И я не собираюсь делить тебя ни с кем, — цедит он сквозь зубы, сжимая ладони в кулаки.

— Я не вещь, чтобы быть твоей! Я живой человек! Ты вообще осознаёшь своей головой, что натворил? — мы превращаемся в двух неадекватных психопатов, соревнующихся, кто хуже.

— Что я натворил? Что?! — гремит Грей на всю, и я съёживаюсь от подкравшегося на миг страха. — Что сделал выбор за тебя? Решил за нас двоих, с кем ты останешься?

— Я не собиралась уходить к нему! Какой же ты идиот! — меланхоличная Адалин, находящаяся в долбанном коконе долгое время, разрывает оболочку, выпуская наружу истеричную суку, что ждала своего часа. — Но, знаешь, сейчас я глубоко сомневаюсь, хочу ли остаться с тобой! Ты чёртов псих. Зачем ты так жестоко поступил с ним? Алекс не заслуживал узнать именно таким образом!

Джон смотрит на меня с оглушающим безразличием, которое он снова не скрывает. Подходит к комоду и небрежно касается букета ромашек, оставленных Алексом.

— Мне похер на него. Клал я на ваши нежные чувства, — его голос резок и холоден. Он не отрицает абсурдность своего поступка, считая его нормой.

— Подумал, что теряешь игрушку, да? — мой голос переходит в сдавленный визг. Я в прямом смысле этого слова трясусь от бешенства. — Наказал всех мальчиков в песочнице, кто посмел сломать твою куклу, и от последнего избавился?

Джон сжимает челюсти так сильно, что на них выступают желваки. Он делает два быстрых, тяжёлых шага ко мне, нависая. В злобно горящих глазах нет ни жалости, ни понимания только жёсткая, собственническая одержимость

— Я стараюсь для тебя! — практически рычит он. Руки Джона стальной хваткой ложатся на мои плечи, словно пытаются вразумить и достучаться. — Всё это для тебя, Адалин!

— Убийства? Вау, спасибо большое! — я смотрю прямо в мужские глаза, желая причинить ему такую же боль, какую чувствую сама. — Я же всегда мечтала, чтобы ты копал про меня информацию и смотрел грёбаное порно, как меня трахают трое других парней!

— Закрой рот, — гневно цедит Джон сквозь зубы, его дыхание тяжёлое и рваное, будто он подавляет поднимающуюся разрушительную агрессию.

Отпустив, мафиози отворачивается и делает несколько шагов к окну, нервно проводя ладонью по щетине. Смотря на его напряжённую спину, вся накопленная ярость внезапно иссякает, оставляя после себя одно опустошение.

Хватит. С меня достаточно.

— Уходи, — вдруг неожиданно спокойно произношу я, удивившись сама этому безразличию. — Я не хочу тебя видеть.

Но Джон не сдвигается с места. Тупо стоит у окна с опущенной головой. Вся его огромная, властная фигура кажется в этот момент поражённой и замершей. Внезапно он резко разворачивается и подходит ко мне. Его глаза снова полны того яростного огня, но в них примешивается что-то новое страх потери.

Грей протягивает руку, и на этот раз его касание нежное, почти умоляющее.

— Ада, извини. Я просто боюсь тебя потерять, больше сраной жизни.

— Ты поступил отвратительно, — мои ладони ударяют его в грудь, отталкивая, когда Джон прижимает к себе ближе. — Как ты мог так со мной?

Я толкаю его ещё раз и ещё, с новой волной нарастающей истерики. Этого достаточно, чтобы Джон схватил меня за челюсть. Безжалостные пальцы впиваются в кожу, фиксируя моё лицо.

Джон набрасывается на мои губы. Только мне почему-то мерещится, что он утверждает свои права. Заявляет и демонстрирует власть. Показывает, кто тут из нас главный, и диктует правила. Я изо всех сил пытаюсь отпихнуть его, но Грей держит одновременно и шею, не давая вывернуться.

Когда мафиози решает, что этого достаточно, он отпускает, и я тут же отхожу в сторону, с отвращением вытирая губы.

— Видеть тебя не могу, — практически выплёвываю, отворачиваясь, и тогда Джон впивается в моё запястье, дёргая.

— Никогда не смей отворачиваться от меня! — он не просто гремит на всю квартиру, а рычит.

— Я уже давно должна была отвернуться от тебя! — отвечаю, и клянусь, мой голос звенит от яростного отчаяния.

Грей игнорирует выпад. Он явно наслаждается происходящим скандалом или сходит с ума, раз вместо ответа мафиози снова целует меня. Этот поцелуй глубже, яростнее. И к своему стыду я отвечаю ему, не в силах сопротивляться этой волне безумия. Странный металлический привкус смешивается вместе со слюной.

Оторвавшись, я провожу пальцем по лицу, догадываясь, что он прокусил мне губу. Спокойно отступив назад, я не отвожу от Джона взгляда. Внутри меня стоит звенящая тишина. Ссора, дикие поцелуи, кровь всё это становится фоном.

Я делаю шаг к комоду, хватаю свой телефон и ключи от машины, понимая, что не могу так поступать с Алексом. Мне жизненно важно с ним объясниться и разойтись по-человечески.

— Пожалуйста, не иди за мной, — произношу голосом, полным мольбы. — Если пойдёшь, то я точно не смогу тебя простить.

Квартиру я покидаю бегом, с бешено колотящимся сердцем. В паркинге стоит влажный прохладный воздух, и я быстро скрываюсь в салоне мерседеса. И только выезжая, замечаю, что выскочила в той же домашней одежде и кроссовках на босую ногу.

На улице уже стоит кромешная темнота, пробки рассосались, и я спокойно выезжаю на шоссе, ведущее в Нью-Рошелл.

Я должна поговорить с Алексом, попросить прощение и отпустить его навсегда, перестав причинять боль. Сначала дорога удивительно спокойная, и я позволяю себе выдохнуть. Напряжение наконец начинает отпускать, но эта передышка длится недолго.

Аккуратно управляя автомобилем, я решаю подготовить речь для Алекса. Адекватную и исчерпывающую. Хотя не знаю, как это возможно, если учитывать, что он видел меня целующейся с якобы кузеном?

Неожиданно и непонятно откуда в воздухе раздаётся странный сухой звук. Такой резкий и короткий, что по телу прокатывается дрожь. Затем ещё один и ещё. И лишь после третьего я понимаю, что слышу не хлопки, а выстрелы.

С закравшейся в грудь паникой инстинктивно бросаю взгляд в зеркало заднего вида, и сердце проваливается куда-то вниз. Две машины несутся сзади на огромной скорости. Одна машина почти вплотную догоняет другую, из окна которой с высунутой рукой стреляют в преследователей.

Картина настолько нелепо страшная, что мой мозг сначала отказывается принимать её всерьёз. В двадцать первом веке они устроили перестрелку на дороге? Серьёзно?

Паника поднимается по горлу, как ледяная рука, и я сжимаю руль так сильно, что пальцы немеют. Глупая надежда мелькает в голове, что всё это не имеет ко мне ни малейшего отношения, что это обычная разборка на дороге, случайность, а я просто оказалась свидетелем. Нью-Йорк видал и не такое. Уверена, это совпадение.

Я вдавливаю педаль газа, увеличивая дистанцию, но дрожащие мысли всё ещё цепляются за успокаивающую ложь. Один из внедорожников, огромный, чёрный и массивный, на полном ходу врезается в отстреливающуюся легковушку, та не успевает увильнуть. Оглушительный звук треснувшего металла прорезает воздух, и я вскрикиваю.

Внедорожник тем временем пролетает мимо аварии, не сбавляя скорости, и, выровнявшись, уверенно набирает ход прямо за мной. И тогда мне становится ясно, что это не случайность.

Это за мной.

Уроки вождения от старшего брата не прошли даром. Я всегда водила хорошо, и сегодня это играет мне на руку: внимание к траектории, умение мгновенно оценивать скорость и пространство вокруг себя. Я скольжу по дороге, маневрирую в потоке машин, использую каждую лазейку и возможность скрыться. Благо подарок от Грея идеально слушается свою новую хозяйку, подстраиваясь под характер и манеру вождения.

На несколько долгих секунд мне действительно мерещится, что я вырываюсь вперёд, и преследователи теряют меня в хаосе дорожного движения. Именно в этот миг тишину разрывает резкий выстрел, и от него внутри всё обрывается.

Пригнувшись, я сначала думаю, что они пытаются меня прикончить, но, когда машину дёргает назад, я сразу понимаю: заднее колесо пробито. Следующее мгновение, и автомобиль резко уводит в сторону. Я рефлекторно выравниваю руль, но скорость слишком высокая, и я уже чувствую, как теряю контроль.

Ударная волна паники проходит через меня, но времени на страх не остаётся. Машину выбрасывает к отбойнику. Грохот кажется оглушительным, звучащим как приговор. Одна единственная мысль бьёт в голове: нужно было позвонить Тёме… Он бы помог.

Меня жёстко бросает по салону, ремень невыносимо врезается в грудь, воздух вырывается из лёгких, а мир вокруг становится нелепо перекошенным и слишком ярким. А потом добавляется ещё одна мысль: так перед Джоном стыдно. Всё-таки я разбилась на его машине, как и шутила тогда…

Две яркие белые вспышки преследующего автомобиля стремительно приближаются, но тьма оказывается быстрее. Она предстаёт перед глазами, мягко унося меня в спасительное забвение.