Эта ночь стала одной из самых тяжёлых в моей жизни. Я сбежала от Джона. Уехала из этого ужасного места, так ясно и трезво демонстрирующего мне то, кем он на самом деле является.

Я не позволила отвезти себя домой, потому что домой я не собиралась. Мне необходимо было побыть одной, не в четырёх стенах, которые бы давили и напоминали о том ужасе, что всплыло наружу.

Сначала я тупо ехала куда глаза глядят. Вела машину в каком-то животном оцепенении, пока не увидела очертания мостов, перекинутых через воду. Сверкнув фарами, я заехала в тихий, практически пустой район. Припарковавшись на боковой улице, не глушила мотор сразу. Просто сидела, убедившись, что вокруг ни души. Открыв дверь, в меня ударил свежий прохладный воздух. Он трепал непослушные волосы, а я неспешно брела по освещённым дорожкам к воде.

Плотный бетон тротуара вскоре сменился на деревянные настилы, и шаги моих ботинок отдавались глухим стуком в ушах. Я шла по пирсам, протянутым над рекой до самого края. За спиной остался безлюдный парк, а впереди река с отражением сияющих огней Манхэттена.

Я опустилась на самый край пирса, где настил переходил в низкий бетонный парапет. Небрежно сняла обувь и подтянула колени к груди. Мне было ужасно холодно. Осенняя сырость, идущая от воды, казалось, впиталась в мою одежду, в то время как ветер задувал под одежду.

Но этот физический, осязаемый холод был гораздо милосерднее, чем та внутренняя, парализующая дрожь, поселившаяся внутри меня.

Я тупо смотрела, как мимо медленно, тяжело проплывали чёрные баржи, а водная поверхность, разбитая мириадами отражений, тихо шептала, что жизнь продолжается, даже когда моя разрушена. Я чувствовала себя пустым сосудом не разбитой вазой, а чем-то, из чего просто вынули сердцевину

Я была сломлена теми парнями, а сейчас оказалась раздавлена новостью о том, что Джон всё знает, и самое худшее у него есть видео.

Грей видел меня в самом унизительном виде, и теперь я не знала, как смотреть на него, как существовать рядом, как, чёрт подери, пережить это?

Слёз не было. Они казались роскошью, недоступной моему полуживому организму. Я только сидела и слушала шум воды. Он был единственным честным и настоящим.

Домой я вернулась на рассвете, застав взволнованную Лилит не спящей.

— Где ты была? Я чуть с ума не сошла! — без конца верещала подруга, ходя за мной по пятам. Она причитала, поднимаясь следом на второй этаж, ругалась, стоя за дверью, пока я стояла под горячими струями воды, согреваясь, и возмущалась, когда молча забралась под одеяло, дрожа всем телом.

И наконец, поняв меня без слов, легла рядом и молча обняла, позволив провалиться в сон.

Будит меня ласковое касание щеки и голос:

— Я приготовила нам завтрак. Твои любимые хлопья с молоком и вафли.

Лилит сидит в той же домашней пижаме, с собранными волосами в небрежный пучок. Подруга выглядит не менее замученной, от чего я испытываю стыд.

— Я не очень хочу есть, — собственный голос звучит до жути охрипшим. Подтянув ноги, я сажусь, прислоняясь спиной к изголовью. — Лил, я хочу кое-что рассказать тебе

Надо поделиться с ней. Иначе я свихнусь, держать в себе столько правды и боли. Раньше я проживала кошмары в одиночку, но сегодняшней Адалин хочется выговориться.

— Хорошо, я слушаю, — осторожно произносит подруга, устраиваясь на постели поудобнее.

— Мне нужно выговориться... — сглотнув ком в горле, делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Тогда, много лет назад я…

И замолкаю. Я не могу произнести, казалось бы, обычные слова. Они тупо не идут, застревая на уровне груди

— Тогда я не просто так сорвала выброс. Дело было вовсе не в сальхове. И Эйден тоже ни при чём. Я… я вышла на лёд, будучи не готовой, — выдыхаю, крепко сжав кулак, и снова умолкаю. — Перед этим… я… меня...

Я пытаюсь ещё раз, но ком в горле становится только больше, перекрывая дыхание. Мне кажется, что если я произнесу вслух, то эта чудовищная правда обретёт реальность и окончательно уничтожит меня.

В этот момент Лилит, которая всё это время сидела тихо, вдруг резко подаётся вперёд. Подруга хватает мою руку, её пальцы вцепляются в мои с невероятной силой. Красивые лисьи глаза, полные тревоги, мгновенно наполняются слезами.

— Знаю, — выдыхает Лил, и её голос дрожит, грозясь вот-вот сорваться на плачь. — Делла, я всё знаю.

Я в неверии всхлипываю, уставляясь на неё с раскрытым ртом.

— Откуда?.. — единственный вопрос, который я в состоянии выдавить из себя.

— Эти парни распускали слухи... — её приглушённые слова полны искренней боли. — Я слышала… про видео. Эти уроды… они его начали тогда показывать среди своих, хвалиться.

— Как? — шепчу я, чувствуя, что меня начинает трясти с новой силой. — Почему они не слили всё сеть?

Много лет я жила в страхе, что однажды записи всплывут и я окажусь полным посмешищем, но по сей день этого не произошло.

— Не знаю, — отвечает Лилит, поднимая на меня глаза, полные отчаяния. — Их практически сразу же припугнули и заставили удалить ролики. Всё это прекратилось буквально за сутки. Ты тогда была в больнице..

— Ты не знаешь, кто это сделал? — рыжий образ подруги расплывается перед глазами из-за застилающих слёз.

— Без понятия. Наверное, кто-то из их команды, — Лилит сокрушённо качает головой и плачет.

Мы утопаем в горьких рыданиях. Я реву от осознания, что она знала, а я жила в неведении. Лилит плачет от того, что вынуждена была хранить мою боль, не имея права разделить её.

— Прости меня, — Лил снова обнимает меня, прижимая к себе, как ребёнка. — Я делала вид, что ничего не знаю. Мне пришлось держать это в тайне, потому что я ждала, когда ты сама захочешь рассказать. Я видела, как тебе было больно, как ты мучилась, но я капец как боялась сделать хуже.

— И ты меня прости, что я молчала. Я никому об этом не говорила...

— Я думала, что если скажу, то ты от меня отдалишься и почувствуешь себя ещё более уязвлённой.

Во мне нет обиды или злости. Они неуместны. В груди плотно оседает горькое понимание, что Лилит, как и Джон, хотели защитить меня, каждый по-своему.

— Я… я не знаю, что теперь будет с нами. Со мной и Джоном, — делюсь одним из главных страхов на этот миг. — Я не могу смотреть ему в глаза, Лил. Я так стыжусь себя. Он видел… видел, как меня насилуют. Я боюсь, что он со мной из жалости.

Отстранившись, я смотрю на подругу сквозь жгучий стыд.

— Это он, да?.. — вдруг сама догадывается рыженькая.

— Джон убил тех парней, Лилит, — подтверждаю её страшные домыслы.

В спальне воцаряется тишина. Лилит не выглядит шокированной, подруга лишь молча смотрит на меня, а затем медленно кивает.

— В мире мафии совершать подобное нормально, Делла. Ты должна это понимать, — спокойно произносит, будто ведёт беседы о рецепте пирога. — Наши отцы и братья делали подобное и по сей день продолжают. Убивают, мучают, калечат. Но в нашей реальности это называется справедливость.

Я молча слушаю и не перебиваю. Мнение человека, выросшего в такой же среде, но иначе воспринимающего подобные вещи, немного отрезвляет. И со стороны мне уже начинает казаться, что я слишком категорична по отношению к Грею.

— Те насильники много лет жили безнаказанно. Они сломали тебе жизнь и карьеру, но продолжали дышать. Как ни в чём не бывало тренировались, выходили на лёд, заводили семьи и отношения, — перечисляет Лилит ледяным тоном. — И теперь Джон отнял у них жизнь. Пойми, он сделал то, что должен делать мужчина, который любит свою женщину и который способен защитить её честь и отомстить за причинённую ей боль.

А следующее сказанное ею окончательно добивает

— Делла, ты должна поблагодарить Джона. Тем отморозкам прилетел бумеранг. И ты заслуживаешь того, чтобы боль прекратилась, — сжав мою ладонь до неприятного жжения, Лил добавляет. — Жизнь за жизнь.

Монолог подруги звучит как глоток морозного, чистого воздуха. Он жесток, но предельно честен.

— Единственное ты не думала, что об этом может узнать Артём? От Джона? — аккуратно спрашивает она.

— Нет. Я в нём уверена на все сто процентов, — отсекаю эту мысль, мотнув головой. — Джон никогда не расскажет кому-либо. Он не такой.

Лилит прожила со мной эти ужасные дни, помогала и оберегала. Наверное, я никогда не смогу расплатиться за её доброту и настоящую дружбу.

Вечером того же дня, после нашего изматывающего разговора, Лил говорит, что хочет отвезти меня в одно место. Болтая ключи от своего автомобиля на пальце, она явно демонстрирует решительность.

— Собирайся, — произносит подруга мягко, но непреклонно. — Есть одно дело.

— Лил, я не хочу никуда ехать, — вяло отмахиваюсь, плотнее закутываясь в одеяло. — Сегодня точно нет.

Туманный вечер, типичный для Нью-Йорка, шепчет остаться в постельке и пожалеть себя ещё совсем немного.

— Как раз таки именно сегодня, — подруга подходит ближе и силой забирает одеяло, лишая мнимой защиты. — Вставай. Завтра мне придётся вернуться домой, поэтому сегодняшний вечер мы проведём активно.

Спорить с Лилит заведомо гиблое дело. Если подруга что-то вбила в свою голову, то она этого добьётся. Именно поэтому я с нескрываемым недовольством поднимаюсь, бурча себе под нос.

Водит Лил примерно как Артём, поэтому, садясь в её автомобиль, я непременно пристёгиваюсь. Дорога не занимает много времени, учитывая, что подруга плевала на скоростные режимы и комфорт других водителей. Я даже не успеваю сориентироваться из-за пролетающих вокруг пейзажей.

Только странная догадка закрадывается в сознание, стоит машине свернуть с главной дороги, въезжая в спящий район спортивных зданий.

— Нет, — выдыхаю, когда мы останавливаемся перед тёмным корпусом ледового дворца. — Лилит, пожалуйста, нет.

— Отказы не принимаются, — рыжая выходит и, обогнув машину, открывает пассажирскую дверь, протягивая мне раскрытую ладонь. — Идём. Тебе это нужно.

— Я не могу туда войти. Я… — дыхание сбивается, перед глазами вспыхивают чужие руки, вспышка света камеры и кровь. — Ты же знаешь, что не получится.

— Ещё как получится. Больше тебя ничего не держит, — вкрадчиво произносит она, чуть наклонившись. — Давай, Делла. Я буду рядом. Всегда.

Уверенно вложив свою руку в её, я выбираюсь наружу. В голове нет ни единой мысли, лишь тупая пульсация в висках.

Я слышу своё участившееся дыхание, стоит нам войти внутрь здания.

Лилит перекидывается парой фраз со старым охранником, а затем уверенно ведёт нас по тёмным гулким коридорам, пока я непроизвольно вжимаю голову в плечи..

Подруга включает аварийное освещение. Тусклый, синеватый свет скачкообразно оживает, полосами прокатываясь по арене, и перед нами открывается тёмная чаша катка.

Лилит молча опускается на скамейку у бортика, снимает с плеча спортивную сумку и принимается в ней копаться.

— Держи, они должны тебе подойти, — подруга протягивает свои коньки, выжидающе смотря, как я осторожно принимаю ботики из её рук.

— Я не хочу вставать на лёд, — заявляю, вдруг набычившись. — Почему вы вечно решаете за меня? Я уже давно перегорела к нему!

«— Все мы сломаны, Красивая. Просто кто-то поднимается и идёт дальше, а кто-то – нет», — в мыслях вдруг неожиданно звучит голос Джона, и перед глазами всплывают картинки, как он заставил меня выйти на лёд на Аляске.

«Доверься мне.»

«Я рядом, слышишь?»

«Ты сильнее, чем думаешь.»

Повернув голову, я смотрю на огромный коток, и в груди образуется зияющая дыра

— Я не смогу, — выдыхаю, чувствуя, как меня трясёт мелкой дрожью. Его нет рядом. Джон где-то далеко, а без него я не справлюсь.

— Делла, ты не выберешься из этого дерьма, если не закроешь ту дверь. Те твари сдохли, они не имеют права удерживать тебя, — Лилит вырывает меня из лап прошлого.

И всё. Никаких громких и пафосных речей, уговоров и просьб. Не знаю, что происходит в моей голове, но я начинаю шнуровать коньки, как зомби. Я ненавижу себя за слабость и за дрожащие руки, но всё равно затягиваю последний узел и встаю.

— Умница, моя девочка. Давай немного разогреемся на суше, — Лилит принимается делать упражнения, а я, всё в том же странном оцепенении, повторяю за ней, вспоминая движения.

Спустя минут пятнадцать подруга даёт добро, сообщив, что будет ждать здесь. Она бросает ободряющие слова, мотивирует речью, но я ничего из этого не запоминаю. Её наставления пролетают куда-то мимо.

Ото льда нас отделяет пара метров по резиновому настилу, но ноги словно приросли. И вдруг внутри что-то переключается. Настолько тихо, что я сначала не верю.

— Те отморозки заслужили это. И ты заслуживаешь того, чтобы боль прекратилась, — звучит уверенный голос разума.

Их нет. Их больше нет. Нет тех, кто разорвал мою душу в клочья.

Нет тех рук, что разрывали на мне платье, нет насмехающихся голосов.

Нет мучительного стыда, который всё это время висел надо мной, как петля.

Нет самого факта их существования.

Страх исчез вместе с ними. Стыд растворяется, как дым, наконец покидая моё тело. Оковы обваливаются, с грохотом падая на пол.

Я делаю глубокий вдох, смотря на безупречный белый лёд. И впервые за много лет он проходит в лёгкие до конца.

Сделав шаг, я ощущаю, как лезвия касаются гладкой скользящей поверхности. Такой резкий и чистый звук. И я, чёрт возьми, не падаю, скрючиваясь в конвульсиях. Я ровно стою на ногах. Маленький толчок, будто я заново учусь кататься, помогает поверить в себя.

Лёд послушно поддаётся, словно ждал меня, и это придаёт ещё большей уверенности. Скольжение выходит неловким, медленным, но настоящим. Корпус сам собирается в привычную ось. Руки находят баланс так, что можно подумать, всё это время они ждали команды. Похоже, моё измученное тело вспоминает рисунок движения раньше, чем память.

Я раскатываюсь дальше, уже чуть быстрее, но осторожно, проверяя, выдержит ли лёд моё возвращение. Впервые за много лет нет абсолютно никакого страха.

И впервые… впервые я чувствую себя свободной.

***

Лилит наблюдала за подругой и не могла сдержать слёз, полных радости и одновременно боли. Наконец-то её хрупкая Делла смогла побороть себя и своих демонов, освободиться от давящей травмы.

Только в этот день Лилит рассказала Адалин не всю правду. Она скрыла самое важное то, чем другие бы хвастались и били в грудь, рыжеволосая девушка, что сидит на трибунах, умолчала. Лилит не хотела добивать подругу сильнее и не сказала, кто именно вынудил тех парней замолчать.

Это была она .

Когда Лилит поняла, кто именно и что сотворил с её подругой, она не смогла остаться в стороне. По счастливой или не особо случайности, в те дни старший брат Лилит прилетел на несколько дней из Дублина в Нью-Йорк. Именно он стал тем, кто заставил хоккеистов стереть все записи и забыть, что они сотворили с Адалин Суарес.

Так, благодаря семье О’Коннелл, видео Адалин не пошло дальше по рукам. Все участники произошедшего замолчали и боялись вспоминать тот роковой день. Так было до того момента, пока о тайне не узнал Джон Грей и не всколыхнул в памяти насильников то, что они сотворили.

Когда началась цепочка убийств, троица знала, кто будет следующим. И они отчётливо понимали, за что их ждёт расплата.

Но о пощаде молить было поздно...