Утром я просыпаюсь в дурном настроении, ибо, засыпая, так и не дождалась ответного сообщения от Джона. А потом меня накрывает жаркой лавиной воспоминаний о том, что он пришёл...

Яркие флэшбеки взрываются разноцветными фейерверками, подкидывая одно событие похлеще другого: то, как страстно и жарко он меня обнимал; как хорошо я чувствовала себя, когда он был во мне; и как сладко было засыпать в обнимку после бешеного и страстного акта любви.

Прежде я не была настолько раскрепощена перед Джоном, как этой ночью чтобы отдаваться без дурацких мыслей и страхов. Я просто была в моменте и наслаждалась его дикой близостью. И мне так понравилось…

Перевернувшись, провожу ладонью по соседней стороне кровати и разочарованно вздыхаю. Постель остыла. Тогда я прислушиваюсь к малейшим звукам в надежде, что Грей принимает душ или завтракает внизу, но в квартире стоит оглушающая тишина.

Значит, ушёл.

Когда? Во сколько? Почему?

Мне не хочется думать о клане и мафии, не задаваться глупыми вопросами, где он сейчас и чем занят. Но я не могу перестать волноваться и размышлять, что конкретно в эту секунду делает Джон.

Вдруг он находится в опасности? Что, если рядом с ним вооружённые недоброжелатели? Есть ли у него проблемы и заботы? Почему в последнее время я замечаю его усталость и частые пропадания?

Со вздохом отбрасываю одеяло, поднимаюсь и, громко топая, направляюсь в ванную комнату. Приняв бодрящий душ, решаю позавтракать, но на выходе из спальни замечаю свой мобильник на прикроватной тумбочке.

Маленький огонёк надежды зарождается в душе вдруг Джон написал смс или звонил, а я не услышала? В груди ёкает от непрочитанного сообщения:

«Спишь, Красивая?»

Правда, стоит мне взглянуть на время понимаю, что писал он это до того, как пришёл. Видимо, не дождался ответа и нагрянул в гости.

На свежую голову я ещё больше шокирована новостью, что ни Артём, ни Джон не соизволили предупредить меня о том, что Грей живёт сверху!

А может, он ушёл к себе?

В размышлениях мой палец уже практически нажимает кнопку вызова, но я одёргиваю себя и блокирую телефон.

Не буду звонить. И писать тоже не буду.

Не собираюсь становиться навязчивой подружкой. Если захочет сам свяжется со мной и объяснится.

Завтрак проходит без особого настроения. Приготовив себе омлет, я едва осиливаю одну треть, так как аппетита совершенно нет. Потягивая голый чай, шарюсь в смартфоне, листая ленту новостей, и едва не давлюсь очередным глотком от уведомления о новом зачислении средств на счёт. И снова до ужаса неприличная сумма.

Артём там что, с ума сошёл? Куда мне столько?

Без понятия, что мной движет: обида на Грея за то, что он ушёл и я проснулась в одиночестве, или просто дурное настроение, но я набираю брата.

— Зачем ты мне это прислал? — озвучиваю без приветствий, стоит Арту проговорить на ломаном русском «у аппарата».

— Чё? А, ты про бабки? — как ни в чём не бывало протягивает Князев. — Это твой ежемесячный доход за сдачу недвижимости.

— Ты же понимаешь, что мне даже опасно передвигаться с таким количеством денег по городу?

— Угораешь, что ли? Делла, это ёбанные копейки, не парься, — отмахивается родственник. Клаксон автомобильного сигнала подсказывает, что брат за рулём и, как обычно, кого-то кошмарит. Сигналит, к слову, не он.

— Давай мы с тобой договоримся так, — мне требуется уйма выдержки и самоконтроля, чтобы сдерживаться и звучать спокойно. — С этого дня ты мне не присылаешь ни гроша, пока я сама тебе об этом не скажу.

— Я подумаю, — естественно, ушлаган Артём не ведётся на мою уловку, прекрасно зная, что сама я у него ни коврижки не попрошу. — Всё, давай. На связи.

Арт отключается, а я, сжав ладони в кулаки, взвизгиваю, подпрыгнув на стуле.

— Бесишь! Бесишь! Бесишь! Бесишь!

Это ж надо... В той другой жизни я выживала, откладывая каждую копейку. Покупала только самое нужное, а сейчас я в состоянии выкупить хоть десять таких квартир, как та, в которой жила в Нью-Рошелле.

Вряд ли я, конечно, стану жить на широкую ногу и разбрасываться деньгами направо и налево. А покупать недвижимость уж точно.

День я решаю провести с пользой, а если быть точнее навестить близких.

Закончив с едой, спешно поднимаюсь в спальню и распахиваю двери гардеробной. Взгляд тут же падает на скромно висящее чёрное платье миди. Папа очень любил, когда я одевалась в подобное, а не в брюки и шорты. Он был старой закалки и считал, что девушки должны выглядеть скромно и женственно. Не всегда у меня это получалось а если быть точнее, очень редко. Я предпочитала удобство и в основном всегда носила то, что ему было не по душе.

Сбросив с себя домашнюю пижаму, стягиваю платье с вешалки и, встав перед зеркалом, переодеваюсь. Ткань мягко ложится по фигуре, подчёркивая талию. С трудом застегнув молнию на спине с третьего раза, сдуваю со лба прядку волос и кручусь перед отражением, рассматривая себя.

Синячки под глазами намекают, что кое-кто этой ночью плохо спал. В моём случае спала я хорошо, но с небольшими перерывами, так сказать.

Переместившись в ванную, достаю немного косметики. Для начала замазываю тёмные круги, приводя себя в божеский вид, потом решаю припудриться. Следом в ход идёт блеск для губ и вот я уже не замечаю, как стою со стайлером в руках, укладывая волосы в мягкие волны.

Оглядывая финальное отражение, остаюсь полностью довольной. Сегодня мне необходимо быть красивой, как никогда. Родители должны увидеть, что их горе-дочка возвращает вкус к жизни и меняется. Уверенно встаёт на ноги и наконец осознаёт, что была не совсем справедлива к их старшему сыну.

Или, по крайней мере, пытается…

До кладбища Грин-Вуд я добираюсь на такси, как делала это всегда. Машина останавливается около массивных готических ворот, а у меня внутри стягивает от приятного волнения. Расплатившись наличными и крепко удерживая букет белых роз, выхожу из салона. По дороге я попросила водителя заехать в цветочный.

В детстве мы часто приезжали сюда с отцом на могилу к маме. Тогда мы привозили ей такие же свежие и вкусно пахнущие белые розы вот и сегодня я решила не нарушать традиции.

Мягко ступая балетками по асфальту, непроизвольно вдыхаю аромат зелени вокруг. Путь до могил знаю хорошо, поэтому не изменяю маршруту заблудиться здесь очень легко.

Ветер привычно колышет деревья, туристы неспешно прогуливаются, разглядывая интересные и необычные надгробия и эпитафии. Они делают фотографии, снимают видео, смеются и со стороны создаётся ощущение, что мы находимся в парке.

Наблюдая за этими людьми, я невольно вспоминаю смех папы, его твёрдую ладонь, что сжимала мою руку, и на губах расцветает тёплая улыбка, навеянная ностальгией.

Отец похоронен рядом с мамой, на живописном холме. Часто в хорошую погоду там солнышко играет на траве, а деревья будто нашёптывают истории.

Ветерок легонько колышет моё платье, шипы роз впиваются в пальцы, но я не обращаю внимания я почти дошла.

— А вот и я! — озвучиваю, хотя мне никто не ответит.

Остановившись около двух надгробий, внимательно прохожусь по ним взглядом:

«Ольга Князева»

«Константин Князев»

— Привет, мамуля, — здороваюсь, рассматривая красиво выгравированного ангела на выцветшем от времени памятнике. — Привет, папуля, — перевожу взгляд на гравировку любимой статуэтки отца в виде креста, соединённого с пистолетом.

После смерти папы Артём решил увековечить это таким образом. Не скажу, что в восторге от вида оружия, но и осуждать не имею права.

Тёма тоже потерял отца. Но перед этим у него отняли маму. Из-за меня и моего рождения он лишился её, но ни разу меня в этом не упрекнул.

Зато я... только и делала, что винила брата во всех смертных грехах.

— Столько всего произошло с моего последнего визита, что я и не знаю, с чего начать. Стоит приходить почаще... Наверное, я плохая дочь, — наклонившись, оставляю пышный букет на траве около мамы. — Твои любимые, — повторяю фразу папы.

Я сажусь на травку поближе к отцовскому надгробию и начинаю говорить вслух обо всём наболевшем, будто он рядом.

— Пап... Я знаю, что ты видишь меня. Мне так жаль, что я бросила тебя и сбежала тогда. Не навещала часто. Извини меня. Знал бы ты, как я по тебе скучаю...

И я изливаю ему душу. Рассказываю про деньги и про квартиру. Глаза неминуемо наполняются слезами, когда говорю о предательстве единственного близкого человека, что у меня был Алекса.

— Я боюсь этой новой жизни. До сих пор не понимаю, стоило ли возвращаться? Здесь так много всего... Я не уверена, что справлюсь. Что смогу терпеть, ждать и знать, что мой мужчина, как и вы с Артёмом, причиняет другим людям боль. Что каждый день он в опасности в этом долбанном клане.

В горле стоит ком. Каждое слово даётся с трудом, но я продолжаю говорить, сидя, словно на исповеди.

— Мне так страшно... Я потеряла Артёма, а теперь теряю Алекса. Он был единственным стабильным в моей жизни. Я не люблю его как мужчину, но боюсь потерять хорошего друга, боюсь причинять ему страдания. Мне так стыдно... — почему-то произношу громче положенного. Похоже, это самый настоящий крик души. — Я без понятия, чем заниматься, как работать. Кем работать? Ты помнишь, что я всегда мечтала о другом, а сейчас не могу смотреть на лёд. Внутри всё так сильно болит, па-а-а-п...

Горько всхлипывая, роняю лицо в ладони, справляясь с нарастающей истерикой.

— Вроде всё хорошо и налаживается, но стоит задуматься глобально я не знаю, как жить... Раньше ты был рядом и направлял, давал советы, поддерживал, а сейчас я осталась совсем одна. Без тебя!

Подняв глаза, застеленные пеленой, уставляюсь на его имя, представляя, что смотрю в лицо.

— Мне тебя так сильно не хватает. Это не справедливо, что ты больше никогда меня не обнимешь!

Стоит мне произнести последние слова, как ветер поднимается, колыша листья деревьев. Сначала он проходится по моим волосам немного растрепав их, а затем кажется, что кто-то гладит меня по щеке и лицу.

Точно так же, как делал это отец...

Сглотнув, прикладываю дрожащую ладонь к щеке будто хочу продлить момент прикосновения.

Едва слышимый шорох за спиной заставляет меня дёрнуться и резко обернуться, отдёргивая руку.

— Что ты здесь делаешь? — спешно поднявшись, отряхиваю платье, будто оказалась застигнута врасплох за чем-то неправильным.

— К родителям пришёл, — Артём несколько долгих секунд тоже выглядит растерянным и это окончательно выбивает меня из колеи.

Бросив короткий взгляд через плечо, мысленно попрощавшись с семьёй, я просто обхожу брата, пряча взгляд на земле, и собираюсь уйти. Слёзы текут из глаз, и я боюсь ещё сильнее разрыдаться при Тёме от осознания, что он стал свидетелем моего акта слабости.

Однако Арт не намерен расставаться так быстро.

Прежде чем я успеваю сделать несколько шагов, его пальцы крепко хватают меня за руку и разворачивают. Я даже не успеваю вскрикнуть, оказываясь в стальном кольце мужских объятий.

— Иди сюда, малявка, — Артём кладёт грубую ладонь мне на затылок, и я инстинктивно утыкаюсь в его каменную грудь, отчаянно хватая ртом воздух. Всё напряжение, которое я так старательно держала внутри, вырывается наружу.

Тёма осторожно гладит меня по волосам медленно, успокаивающе, так, как делал отец, когда мне было страшно в детстве.

— У тебя есть я. Ты ж не одна, дура, — в своей грубоватой манере произносит он.

И от этих слов меня окончательно прорывает. Слёзы градом стекают по щекам и вниз, намокая на его футболке. Обняв брата в ответ, я цепляюсь за него, боясь потерять равновесие, и позволяю себе разрыдаться так, как давно не могла ни при ком.