— Мы встретимся в цитадели, — напоминает Мэйвен элементалю, поглаживая его спину, поскольку его прерывистое дыхание только усиливается.

Наш квинтет расстанется в начале боя. Я не завидую остальным в том факте, что они отправятся в путь с воскрешенными подменышами, которым Крейн приказал принять облик нашей хранительницы. Децимус двинется с севера вместе с семьей Децимусов. Крейн и его армия нежити, вместе со всеми призраками, которых Мэйвен призвала в это мир смертных, двинутся с юга. Все остальные войска Реформистов получили приказ действовать в соответствии со стратегией, разработанной Мэйвен совместно с Бриджит Децимус.

Мы с Мэйвен пройдем через Лимб прямо в цитадель. Моя одержимость одета в простую черную боевую одежду, но тот факт, что она облегает ее восхитительное тело, постоянно отвлекает меня.

На этот раз я сам одел боевую форму, но у меня также есть простой защищенный мешочек. В нем находится банка, в которой раньше хранилось сердце Мэйвен. Теперь в нем находится темное, жужжащее теневое сердце. Крейн потратил несколько часов на его создание вчера, прежде чем потерял сознание от полного истощения.

Наша миссия — поместить его в грудь Амадея, прежде чем убить его. Я подслушал, как моя дорогая одержимость и Крейн подробно обсуждали логистику в течение последних нескольких дней, чтобы понять, что в отличие от теневого сердца Мэйвен, которое постоянно оживляло ее, это временное заклинание. Простой инструмент дающий бессмертному Существу уязвимости.

— Ладно, мы должны изменить план, — наконец объявляет Фрост, все еще держась за Мэйвен, как будто ожидает, что она уйдет в любой момент. — Крипт, ты берешь на себя подменыша. Я не могу этого сделать.

Мэйвен отстраняется, чтобы посмотреть на него, и становится очевидно, что они общаются телепатически без участия остальных из нас. Мне всегда не нравилось оставаться в стороне от разговора, в который вовлечена моя муза, но, наконец, Фрост делает глубокий, заземляющий вдох и отпускает ее.

— Наконец-то, — бормочет Децимус, заключая ее в крепкие объятия. — Боги, я буду чертовски отвлечен, беспокоясь о тебе, Бу.

— Не отвлекаться, — поправляет Мэйвен, целуя его в щеку. — Помни о плане. Мы будем связываться друг с другом телепатически, насколько сможем.

Словно для того, чтобы подчеркнуть ее точку зрения, голос Крейна эхом разносится по связи.

— Твоя армия нежити официально в движении, ima thanafluir.

— Это наш сигнал, любимая, — говорю я, наступая на сигарету, чтобы потушить ее, и тянусь к ней.

— Подожди, — протестует Децимус. Он вдыхает воздух у её шеи и целует оставленную там метку пары. — Еще минутку.

— Гребаный лицемер, — ворчит Фрост.

Наконец, Мэйвен отрывается от своего дракона-оборотня и подходит ко мне, вкладывая свою руку в перчатке в мою. — Хорошо. Давай убьем короля нежити.

На этот раз чертовски больно соскальзывать в Лимб, но я не показываю этого. Мэйвен не утруждает себя закрытием глаз, пока я быстро веду ее через разрушенное, искаженное царство снов. Полагаю, теперь становится понятным, что моя дорогая никогда не подвергалась влиянию Лимба — в конце концов, ее мать — богиня снов, которой все инкубы поклоняются больше всего.

Не я, очевидно. Но, с другой стороны, моя теща тоже явно не в восторге от меня.

— Скажи мне, что ты все еще в порядке, — требует Фрост по связи, не прошло и двадцати минут с начала нашего пути, который заметно ускоряется благодаря Лимбу.

— Что ж, я в полном порядке, но огромное спасибо за твою заботу, моя белоснежная голубка, — слащаво отвечаю я.

Я слышу, как Децимус смеется через связь, потому что он ценит юмор, и Мэйвен ухмыляется, но Фрост просто ругается на меня.

— Мэйвен?

— Я в порядке, — обещает она ему. — Мы почти у цитадели.

Децимус удивлен. — Черт, это было быстро. Летать через Лимб, должно быть, чертовски удобно.

— Ты же гребаный дракон, — напоминает ему Крейн. — Ты тоже умеешь летать.

— Конечно, как двадцатипятитонный сверкающий золотой монстр. Не очень удобно приземляться, веришь или нет. Ты все еще жива, Бу?

— Пока.

Возможно, она хотела, чтобы это было забавно, но остальным членам моего квинтета такой ответ совсем не понравился. Они напоминают ей о контексте «слишком рано» через связь, пока мы не заходим в глубины Нэтэра. Здесь Лимб еще больше напоминает туманное месиво, сильно пахнущее озоном, поскольку оно просачивается в этот другой, более размытый план существования. Несколько тусклых огоньков плывут вдалеке во всех направлениях, в то время как мой оборванный мир грез здесь больше похож на туман.

Мэйвен замечает разницу и смотрит на меня. — За пределами Нэтэра, Лимб другой.

Я киваю, восхищаясь тонкой какофонией красок в ее темных глазах. Мои метки снова загораются, и я стараюсь, чтобы в моем голосе не было боли.

— Царство грез начало просачиваться в Нэтэр только за последние несколько месяцев, когда я позволил ему распасться на части. Лимб в основном накладывается на смертный мир, но в местах вроде этого, где он тянется за Границу, он становится куда слабее и куда труднее для перемещения, — объясняю я.

Она хмурит брови. — Если это причиняет тебе боль…

— Даже если бы это было так, у меня есть ты, чтобы поцелуями все исправить, — напоминаю я ей, целуя в висок.

Покрепче обнимая самого важного человека в моем существовании, я отталкиваюсь от земли, и мы быстро пролетаем между, как я предполагаю, уродливыми, древними деревьями. Согласно карте, составленной Мэйвен, это извилистый лес, окружающий окраины арены и цитадели Амадея. Из ее снов я знаю, что она выросла в изоляции в маленькой, аскетичной лачуге на поляне недалеко от этого леса. Только Лилиан было разрешено посещать охраняемую лачугу, чтобы она могла позаботиться о любимом смертном ребенке Амадея.

Я уверен, что именно эти воспоминания вертятся в голове Мэйвен, когда она также изучает смутные очертания этого леса сквозь туманный, деформированный вид из Лимба. Карта, которую она нарисовала, упоминала здесь все виды смертоносных существ. Кровожадные существа. Ядовитые болота. Логова монстров.

Осознание того, что она выросла в постоянной опасности, делает боль в моих умирающих костях еще сильнее.

— Мэйвен? — Появляется голос Крейна.

— Все еще в порядке.

— У тебя, кажется, не все в порядке, — хмурится Фрост. — Что случилось?

— Я знаю королевство Амадея так же, как знаю точный вес и ощущение Пирса в своей руке, — размышляет она сквозь связь, ее руки обвиваются вокруг меня еще крепче. — Просто странно возвращаться.

— Вы сейчас в цитадели? — Спрашивает Децимус.

Мы вырываемся из мрачного леса. Внезапно я обнаруживаю, что мы смотрим сквозь искажения Лимба на внушительную стену и ворота из оникса. Несколько больших адамантиновых шипов торчат из земли, окружающей стены цитадели, и с них свисают выпотрошенные монстры, гниющие в сером Нэтэре. За воротами массивное сооружение, похожее на храм, возвышается над внутренней частью безжизненного царства Сущности.

— Теперь да, — подтверждает Мэйвен, прежде чем сделать глубокий вдох. — Хорошо. После того, как мы с этим разберемся, я хочу мороженого.

— Я куплю тебе все мороженое во всем проклятом мире, если ты вернешься ко мне целой и невредимой, — обещает Фрост.

— И я хочу больше оргазмов, — добавляет она.

— С большим удовольствием, — ухмыляюсь я.

Децимус стонет сквозь связь. — Поскольку я доставляю тебе гораздо больше оргазмов, чем все остальные вместе взятые, предоставь это мне, Мэйфлауэр.

— Никто из нас не винит твой мозг ящерицы за неспособность считать, но я явно лидирую, когда дело доходит до доставления удовольствия нашей хранительнице, — утверждает Крейн.

Ухмыляясь их продолжающемуся спору на фоне нашей связи, Мэйвен смотрит на меня и переходит к разговору вслух. — Готов?

— Показывай дорогу, любимая.

Она берет меня за руку и тянет сквозь искаженный калейдоскоп странностей, которым является Лимб, пока мы не достигаем нового участка стен, окружающих цитадель. по-моему, это выглядит точно так же, как и все остальное снаружи, но моя дорогая одержимость провела большую часть своей жизни в Нэтэре и знает точное место, где можно пройти через оникс.

Мы оказываемся в темном коридоре рядом с древними каменными винтовыми ступенями. Мэйвен крепко сжимает мою руку, когда мы спускаемся по лестнице, глубоко в бездонную тьму.

— Где мы? — Шепчу я, раздраженный тем, что темнота настолько густая, что почти скрывает мою прекрасную одержимость от моего ночного видения инкуба. Выпускать ее из поля зрения хотя бы на мгновение невыносимо.

— Эта лестница ведет вниз к катакомбам цитадели, — бормочет Мэйвен. — Всякий раз, когда они находят человека, проявившего магию, или любую другую аномалию среди живых, которую Амадей хочет изучить или позволить своим некромантам поиграть с ней, их приковывают там, пока они либо не превратятся в лича, либо не будут выброшены на арену.

— Восхитительно. Но зачем мы туда идем, дорогая?

— В одной из камер есть старая, забытая лестница, которая соединяется с коридором, который приведет нас достаточно близко к покоям Амадея, чтобы мы могли проникнуть туда. Если его нет в своих покоях, мы проверим арену.

Я колеблюсь. — А если он увидит, что мы приближаемся?

— Прямо сейчас Амадей будет испытывать шквал видений о надвигающейся атаке, включая дюжину моих двойников, которые сбивают его с толку. Он может подготовиться к некоторым вещам, которые видит, но не ко всему. Предсказать будущее по-настоящему невозможно, пока оно не наступит через несколько мгновений, — добавляет она. — К тому времени нападение будет уже на пороге, и я засуну это сердце в его костлявую грудь.

Мы наконец достигаем подножия спиральных каменных ступеней, и теперь я могу разглядеть систему удивительно богато украшенных туннелей, благодаря мерцанию маленького зеленого факела на одной из стен. Когда мы проходим мимо него, я замечаю руны, выгравированные на каменных стенах.

— Это на языке фейри, не так ли?

— Раньше все это принадлежало фейри тысячи лет назад, до того, как Амадей изгнал их и захватил власть. Феликс часто рассказывал мне об этом всем…

Что бы она ни собиралась сказать, она обрывает себя, когда Крейн говорит телепатически.

— Нежить проникла в Нэтэр, и твои призраки намного опередили их, sangfluir. Та синеволосая, похоже, вела их, но я потерял след.

— Клан Децимуса официально пролетает над цитаделью, — добавляет Децимус. — Пожалуйста, скажи мне, что ты где-то в безопасности, чтобы мы могли поджечь это гребаное место.

— Сделай это, — соглашается Мэйвен.

Глубоко в этих катакомбах и находясь в Лимбе я ничего не слышу что происходит во внешнем мире, но что-то должно происходить, потому что откуда-то из этих темных туннелей доносится испуганный визг.

— Ч-что там происходит наверху? — спрашивает перепуганный мужчина, его голос дрожит, как будто он вот-вот разрыдается.

Мои метки снова загораются, и болевой шок проходит по моему организму так быстро, что я почти теряю сознание. Агония пульсирует во мне, моя кожа горит по мере того, как все больше отметин исчезает с моего тела. Я слышу беспокойство Мэйвен и чувствую, как она снова укачивает мою голову у себя на коленях, но требуется мгновение, чтобы мои уши снова заработали в полную силу, поскольку боль снова ослабевает.

Именно тогда я понимаю, что вытащил нас из Лимба.

— Крипт? — шепчет моя любимая, ее прохладная рука касается моего лба.

Я понимаю, что она такая прохладная на ощупь, потому что я весь горю. Это не может быть хорошо.

Тем не менее, я улыбаюсь ей. — Это черта полубогини — выглядеть аппетитно со всех ракурсов, или это только ты такая?

Она раздражается на мою попытку отмахнуться от того факта, что я только что упал в обморок, но в туннеле раздается чей-то голос.

— Кто там? — спрашивает скрипучий женский голос постарше, такой же испуганный, как и старик.

Другие голоса бормочут и шепчутся, охваченные ужасом в этой темноте. Мэйвен поднимает руку, шепчет слово, которого я никогда не слышал, и священный свет кружится вокруг ее руки, освещая это пространство.

Раздаются новые вздохи. Широко раскрытые, изможденные лица закованных в цепи людей Нэтэра смотрят на нас в ужасе, но мой интерес вызывает тихое хныканье в одном из соседних туннелей.

— Т-ты Мэйвен Оукли, — задыхается рядом один из закованных в цепи жертв, его налитые кровью глаза такие большие на изможденном лице, что они кажутся пугающими. — Телум! Предполагается, что ты мертва…

— Если ты дорожишь своей жизнью и свободой, то перестанешь болтать, — предупреждаю я, когда мы поднимаемся на ноги. Перешагнув через старый скелет, я веду свою хранительницу вниз, в туннель, откуда слышался скулеж.

В тот момент, когда свет Мэйвен падает на молодую женщину, свернувшуюся калачиком в холодном каменном углу, я останавливаюсь.

— Это сестра Фроста.

Мэйвен резко вдыхает, понимая, что я прав. Она бросается вперед, чтобы присесть на корточки рядом с эмпатом, используя свою магию, чтобы лучше осветить девушку.

Сестра Фроста одета в джинсы и куртку, которые сильно испачканы и порваны. Ее волосы цвета ирисок растрепаны. Как и у других живых людей в этих туннелях, ее запястья и лодыжки крепко скованы ржавыми кандалами. Я слышу, как бедняжка тихо всхлипывает, но когда Мэйвен легонько трясет ее за плечо, она ничего не отвечает.

— Хайди? — Шепчет Мэйвен.

Что-то высоко над этими катакомбами взрывается, и земля вокруг нас дрожит. Когда люди в другом коридоре кричат от страха, Хайди всхлипывает и еще больше замыкается в себе.

— Черт. — Моя хранительница смотрит на меня. — Без амулета, который не дает ей испытывать то, что все вокруг нее чувствуют постоянно, она переживает эмпатическую перегрузку. Мы должны… — Она замолкает, слегка нахмурившись. — Ты узнал ее. Ты встречался с ней раньше?

— Когда-то, в детстве.

Она отпускает свое любопытство в пользу настоящего момента. — Ты можешь освободить ее и остальных от цепей? Мы должны освободить их и доставить в безопасное место, прежде чем там начнется настоящий ад.

— Сию минуту, дорогая, — отвечаю я так бодро, как только могу, прежде чем провалиться обратно в Лимб, чтобы она больше не была свидетельницей жгучей агонии.

50

Мэйвен

— Где ты? — телепатически спрашивает Эверетт, в его голосе слышится беспокойство.

Сейчас, вероятно, неподходящий момент говорить ему, что я пытаюсь добиться ответа от его сестры, находящейся без сознания, которую он считал мертвой, на глазах у толпы призраков.

— Я в катакомбах, — отвечаю я.

Мы с Криптом здесь надолго не задержимся. Сомневаюсь, что Амадей находится поблизости от своих покоев сейчас, когда началась атака. Это прекрасно. Возможно, даже будет проще выследить его в бою.

Важно вытащить отсюда этих выживших, особенно Хайди.

Осторожно я поднимаю свою светящуюся руку, чтобы посмотреть, не пострадала ли где-нибудь сестра моей пары, но мое внимание на мгновение приковано к ее лицу. Должно быть, на той ее фотографии, которую я видела в Эвербаунде, она была накрашена, потому что теперь я могу разглядеть розовое родимое пятно, покрывающее одну из ее скул и ушей, прямо под правым глазом, вплоть до верхней губы.

Так вот почему ее стерва-мать сделала тот комментарий о том, что ее дети уродливы.

Что за чертова идиотка. Во всяком случае, это делает мягкое, симпатичное лицо Хайди гораздо интереснее. Она не очень похожа на Эверетта, если не считать носа. Еще немного осмотрев ее, я решаю, что она слишком долго находилась в заключении в аду, но в остальном она невредима.

Где-то в туннелях позади меня я слышу звон цепей, когда Крипт освобождает остальных. Призраки, бродящие по этим катакомбам, неразборчиво шепчутся и шипят.

— Хайди? — Снова шепчу я.

Ответа нет.

— Ублюдок, — ругается Бэйлфайр через связь, обращаясь к кому-то, кого я не вижу.

Я напрягаюсь, в голове проносятся всевозможные ужасные варианты его тревоги. — Бэйл?

— Оу. Ты почти никогда не называешь меня так. Это так чертовски мило. Не могу дождаться, когда услышу, как ты будешь стонать мое имя в следующий раз.

Неважно. Если он флиртует, то все в порядке.

— Твои многогранные планы по искажению видения будущего Сущности, похоже, работают, sangfluir, — говорит Сайлас далее. — Его силы сокращаются. Прямо сейчас у нас преимущество.

— Чертовски хорошо, что мы привлекли на нашу сторону столько нежити для этого дерьмового шоу, — размышляет Эверетт через связь. — Там много теневых демонов и древних монстров старого света.

— Обычного «спасибо, ты лучший из нас» будет достаточно, — самодовольно говорит Сайлас. Затем он ругается. — Бэйлфайр, напомни своему брату-дракону, чтобы он не поджигал нашу армию нежити. Эверетт, сообщи другим реформистам, что мы скоро соберемся на… боги небесные, это арена? Эта штука чертовски огромная.

Бэйлфайр смеется. — Именно это сказала Мэйвен, когда впервые увидела мой…

— Заткнись, ящерица, — вздыхает Эверетт.

Я расцениваю их рассуждения как знак того, что атака Реформистов над нами в самом разгаре. Сейчас самое время нацелиться на Амадея на ранней стадии, прежде чем ход этой битвы может повернуться в любую сторону и пока у нас все еще есть преимущество в том, что его видение искажено всеми возможными способами.

Сестра Эверетта по-прежнему не реагирует и беззвучно плачет, слишком ошеломленная и парализованная эмоциями окружающих, чтобы пошевелиться. Честно говоря, сколько бы она здесь ни пробыла, я потрясена, что она все еще жива. Что бы Эверетт ни думал о способности своей сестры сражаться, она должна быть по-своему сильной, чтобы вынести это.

— Готова, дорогая? — Спрашивает Крипт, проскальзывая обратно в туннель катакомб позади меня. Его внимание переключается на недееспособного эмпата. — Я могу вынести ее вместе с остальными через Лимб. Царство снов в Нэтэре настолько истончено и повреждено, что я сомневаюсь, что это повлияет на чей-либо разум.

В этом я доверяю его суждению. Поскольку нам нужно увести отсюда этих людей как можно скорее, пока я не выследила Амадея в хаосе наверху, я киваю. Крипт протягивает украденный ключ, чтобы открыть кандалы на запястьях Хайди. При этом его пальцы касаются ее руки.

— Черт побери, — Крипт шипит, отдергивая руку обратно. Его отметины загораются, когда его лицо искажается от боли. — Не прикасайся к ней, любимая. Какие бы эмоции и боль она ни испытывала в этой части Нэтэра, она, кажется, тоже передает их окружающим.

Еще один взрыв наверху поднимает пыль с потолка катакомб. Чертыхаясь, я оглядываюсь на Хайди. Ей больно, и ее нельзя оставлять здесь.

Как будто вселенная в кои-то веки дает мне передышку, передо мной и Криптом появляется призрак молодой женщины с голубыми волосами, выскакивающий из одной из стен катакомб. Она тут же наклоняется, чтобы проверить Хайди, и с озабоченным видом смотрит на меня.

Она указывает на себя, затем на Хайди и одними губами произносит: — Лучшие подруги.

— Вот дерьмо, — осознаю я вслух.

Эта девушка дружила с Хайди до того, как та умерла здесь. Если она была лучшей подругой Хайди, неудивительно, что она также была особенно зла на Дафну Фрост.

— Я, наверное, пропускаю призрачное общение, да? — предполагает Крипт.

Я снова смотрю на Хайди, размышляя, как вытащить ее отсюда. Затем меня осеняет, и я поворачиваюсь к своему инкубу. — Усыпи ее. Прямо сейчас она находится в состоянии эмпатического срыва, но она не будет чувствовать себя так тяжело, когда будет без сознания.

Он кивает и протягивает руку, чтобы снова коснуться одной из скованных рук Хайди, совсем ненадолго, прежде чем отдергивается, словно обжегшись. И все же этого короткого прикосновения достаточно, чтобы беззвучные слезы эмпата прекратились. Все напряжение покидает ее свернувшееся калачиком тело.

В следующий раз, когда Крипт прикасается к ней, он выдыхает. — Все еще больно, но немного терпимее. Куда мы перенесем этих выживших, дорогая?

Я делаю паузу, обдумывая наши варианты. Я не ожидала найти здесь живых людей, но, думаю, я не удивлена. Будучи бессмертным, Амадей склонен смотреть на время по-другому. Он никуда не спешит, идет ли речь о завоевании мира или о забавах с теми людьми, которых он захватил в плен или получил в качестве дани от Фростов.

Но теперь, когда мы нашли эту горстку людей и Хайди…

— Тебе нужно вывести их за пределы цитадели, — решаю я. — В мою старую лачугу на окраине леса. Обереги все еще должны быть на месте, так что это будет самое безопасное место для них, пока битва не закончится.

Красивые фиолетовые глаза Крипта сужаются. — И оставить тебя здесь одну? Думаю, нет.

— Я не буду одна. У меня есть призраки.

Их девять, если быть точной. Они продолжают медленно притягиваться ко мне сквозь стены катакомб.

— Дорогая… — начинает протестовать он, качая головой.

— Эти катакомбы соединяются под ареной и ее окрестностями, — быстро объясняю я. — Я выйду там, где все происходит, и остальные уже там. Со мной все будет в порядке.

— Ладно, что это за уродливые гигантские скорпионы? — Спрашивает Бэйлфайр через связь. — Я никогда раньше не видел такого демона-тени.

Я не могу видеть битву, но я точно знаю, о каком демоне он говорит. — Их называют намгирр, и их яд причиняет чертовски сильную боль. Он также убивает за считанные секунды, если ты недавно не пил их кровь, что помогает замедлить действие яда. Но я не рекомендую пить их кровь, потому что у нее дерьмовый вкус.

— Мне неприятно осознавать, откуда ты все это знаешь, — телепатически произносит Сайлас.

— Просто держитесь от них подальше. Я скоро буду, — добавляю я, прежде чем посмотреть на Крипта. — Мне нужно поместить сердце в Амадея и положить этому конец, но мне также нужно, чтобы ты доставил этих невинных людей в безопасное место.

Принц Кошмаров смотрит на Хайди сверху вниз, вздыхает и выпрямляется, чтобы притянуть меня ближе, целуя в макушку. — Хорошо, но если тебе причинят вред, пока мы будем порознь…

Я ухмыляюсь, запрокидывая голову. — Осторожно. Бэйлфайр уже использовал угрозу с зеленым желе.

— Будь проклята эта большая ящерица за то, что воспользовался лучшей угрозой из всех, — улыбается в ответ Крипт. Он нежно целует меня, прежде чем становится серьезным. — Если тебе причинят вред, пока мы будем порознь, ты будешь не единственной, кто не сможет простить меня. Я вернусь так быстро, как только смогу, любовь моя.

— Хорошо. Я буду ждать на арене, залитая кровью наших врагов.

— Соблазнение во всей красе, — вздыхает он, прежде чем схватиться за край разорванной куртки Хайди и исчезнуть в Лимбе. Секунду спустя, я слышу, как прекращается испуганное хныканье других плененных людей, и понимаю, что он, вероятно, усыпил и их, чтобы перенести через Лимб.

Таким образом, мне и моему фан-клубу призраков остается быстро пробираться через холодные, тусклые, бесцветные катакомбы, пока я не достигаю маленькой деревянной двери, которая отделяет катакомбы от арены Амадея.

Делая глубокий вдох, я открываю дверь в огромную часть своего детства.

Запах этого темного места, заполненного камерами с ониксовыми решетками, атакует меня. Я практически задыхаюсь от воспоминаний, которые приходят вместе с ошеломляющим запахом застарелого пота, крови, мочи, гнили и смерти.

Когда я была подростком, готовящаяся стать Телумом, других участников и меня оставляли прикованными здесь на несколько часов подряд, ожидая, пока нас выведут, чтобы продемонстрировать наши новые навыки в жестоком бою. Когда мы стали старше, они превратились в смертельные схватки.

Я никогда не проигрывала.

Когда я была ребенком, я никому не позволяла видеть, как я плачу из-за того, во что они меня превращали, — даже Лилиан. С течением месяцев и лет я полюбила сражения и жаждала адреналина от хорошего боя. Гул смерти превратился в зов сирены. Кровь и побои стали для меня ничем.

Эта арена сделала меня той, кто я есть сегодня. Находясь здесь, зная, что вот-вот войду в цитадель, чтобы снова встретиться с Амадеем…

Мое сердце начинает биться в груди с непривычной силой. Когда я была совсем маленькой, мой так называемый «отец» терроризировал меня. Он был холодным и бесчеловечным. Жестоким. Безжалостным.

Естественно, я восхищалась им.

До того, как я узнала о том, что в Нэтэре с людьми обращаются как с животными, я знала только, что хочу выжить, а чтобы выжить, мне нужно было произвести впечатление на Амадея. Поэтому я тренировалась, сражалась, убивала и превратила себя в монстра ради него.

Из всего этого кровопролития родились самые неземные отношения отца и дочери. Он гордился мной, по-своему извращенно, и я в равной степени боялась и даже уважала его.

А потом он вырвал мое сердце.

Полагаю, в каком-то смысле, пришло время отплатить ему тем же.

Сделав еще один вдох гнилой ностальгии, я шагаю мимо камер, где раньше слышала рычание и плач других детей и монстров. Я поднимаюсь по древней лестнице к залитому кровью люку и распахиваю деревянную дверь, выходя в тусклый свет этого мира, который я когда-то называла домом.

На долю секунды я вижу только эту колоссальную арену, на которой провела так много времени. Ряды зрительских трибун возвышаются со всех сторон, с видом на огромную, заляпанную кровью землю. Множество высоких колонн, сделанных из костей и черепов, поднимаются ввысь, подсвеченные наверху зеленым пламенем, чтобы осветить это пространство, несмотря на вечную темноту Нэтэра. С одной стороны арены выходит богато украшенный балкон Амадея — и там, на краю, откуда открывается наилучший вид на проходящие здесь кровавые бои, стоит его трон, сделанный из костей.

Сейчас он на нем не сидит.

На самом деле, я нигде не вижу короля нежити, когда выныриваю из своих воспоминаний и, наконец, осознаю хаос, в который я только что попала. Реформисты и наследие, десятки осязаемых призраков и сотни воронов атакуют упырей, нежить, демонов, монстров Нэтэра и других адских созданий по всей арене. Сам масштаб сражения ошеломляет и говорит мне о том, что битва выходит за пределы этой арены, вероятно, по всей цитадели. Воздух пропитан смертью и наэлектризован адреналином битвы.

Высоко в тусклом сероватом небе Нэтэра парят три золотых дракона. Один из них издает пробирающий до костей рев, прежде чем испустить ослепительный королевский синий огонь где-то за пределами арены. Инстинктивно я знаю, что это моя пара. Вид моего дракона в действии, а не дикого, вызывает улыбку на моем лице. Я отстегиваю Пирса и Каттрину, моя кровь уже бурлит от возбуждения боя.

Не прошло и десяти секунд после начала этой битвы, как я откатываюсь с пути массивного, огромного упыря и одновременно перерезаю сухожилия на тыльной стороне его лодыжек. Он падает с искаженным криком, сокрушая вражеского инкуба по пути вниз.

— Мэйвен. Гребаные боги, наконец-то я тебя вижу, — Говорит Эверетт с явным облегчением в голосе.

Я наблюдаю, как взрыв льда проносится сквозь бушующую битву где-то в верхней части арены, замораживая врагов волной. Мой взгляд останавливается на беловолосом элементале, который быстро направляется ко мне. Подменыш, который выглядит точь-в-точь как я, держится рядом с ним, защищаясь от каждой атаки, которая встречается на их пути, поскольку у него в руках простой кинжал.

— Она на поле боя? Черт возьми, да, — Бэйлфайр ликует сквозь связь. — Моя пара сейчас покажет им, где раки зимуют, и задаст жару этим ублюдкам из Нэтэра.

Уворачиваясь от магической атаки лича в нескольких шагах от меня, я все еще не могу сдержать улыбку — потому что, боги, мне нравится снова слышать их голоса в своей голове.

Когда лич накладывает очередное заклинание на свои костлявые руки, один из призраков, которых я сделала осязаемыми, проходит сквозь него. Лич визжит и падает, как будто задыхается, только для того, чтобы быть затоптанным группой вражеской нежити, мчащейся ко мне.

Расправив плечи, я даю волю своим инстинктам и тренировкам, сражаясь с нежитью. Я уворачиваюсь, наклоняюсь, рублю и расчленяю, пока куски живых мертвецов не разбросаны повсюду. Как только я поворачиваюсь к последнему, он мгновенно замерзает.

Внезапно Эверетт оказывается у меня за спиной, размахивая мечом, сделанным из невермелта, но он одаривает меня мягким голубым взглядом. — Тебе потребовалось некоторое время, чтобы добраться сюда, — указывает он, вынужденный повышать голос, чтобы перекричать звуки визга, глухих ударов, воплей и визгов, окружающие нас.

— Кое-что произошло, — говорю я ему, решив, что новости о Хайди могут подождать, пока нас не перестанет окружать столько смертей и насилия.

Последнее, что мне нужно, это чтобы он отвлекся и получил травму. Я, блядь, не собираюсь проходить через это снова.

Заметив мчащегося к нам демона с адамантиновой булавой в руках, я изо всех сил швыряю Пирса, так что он глубоко вонзается в череп монстра.

Тем не менее, один только вид булавы вызывает у меня ухмылку. Я не знаю, когда булавы вышли из моды как оружие в мире смертных, но я намерена вернуть их обратно.

Вампир падает замертво прямо за спиной Эверетта, который даже не потрудился оглянуться через плечо, осматривая окрестности в поисках угроз для меня. Тем временем Фальшивая Мэйвен рядом с ним начала атаковать ближайшую банши с рвением, которое я действительно оценила.

Я мельком замечаю еще одного моего двойника, мчащегося вдалеке по арене. Их двенадцать, разбросанных по всему полю битвы, и я уверена, что где бы ни был Амадей, это его раздражает.

Мне просто нужно, чтобы он появился. Тогда я положу всему этому конец.

— Сайлас? — Я зову, понимая, что прошло слишком много времени с тех пор, как я получала известия от моего некроманта фейри крови.

Ответа нет, и это заставляет моё и так колотящееся сердце сжиматься от боли.

Я снова слышу рев дракона, прежде чем Бэйлфайр приземляется на краю огромной арены, а на его спине восседает подменыш, похожий на меня. Даже несмотря на тусклое освещение, золотая чешуя моего дракона сверкает, когда он раздавливает упыря пополам. Он взмахивает хвостом, чтобы сбить с ног еще одного лича, прежде чем тот сможет атаковать еще больше Реформистов, которые вливаются через массивный вход на противоположной стороне арены.

— Сай, — Бэйлфайр также говорит через связь. — Земля вызывает Сайласа. Алло?

Ответа по-прежнему нет. Паника пытается проникнуть в мои вены, но я сосредотачиваюсь на бою. Тем не менее, я испытываю облегчение, когда Крипт присоединяется к телепатической связи.

— Где бы ты ни был, Крейн, ответь нашей хранительнице, иначе у меня не будет другого выбора, кроме как притащить тебя за твои заостренные уши к ней. Выжившие в безопасности, любимая, и я буду там в любой момент, — добавляет он.

— Выжившие? — Спрашивает Эверетт, зарубив банши, прежде чем с любопытством уставиться на меня.

— Позже, — обещаю я, вытаскивая Пирса из мертвого демона и вертя его в руке. Нас окружает так много теневых демонов, что все мои инстинкты почти болезненно обостряются, словно булавочные уколы, танцующие по моим напряженным нервам, когда я возвращаюсь в бой.

Эта битва превратилась в абсолютный, ужасный хаос. Помимо растущего беспокойства по поводу отсутствия реакции Сайласа, я наслаждаюсь каждой минутой, пока мы продолжаем защищаться от бесчисленных врагов. Также приятно, что я больше не гребаный ревенант, так что независимо от того, насколько я вовлечена в битву, мне не нужно беспокоиться о том, что я потеряю себя в безумии.

Я также выискиваю Амадея. Я замечаю одного-двух некромантов, а также личей, а иногда даже призраков, но по-прежнему нет никаких признаков некогда святого пророка Гален.

— Приготовьтесь, — предупреждает Бэйлфайр. — Но не волнуйтесь, эти гниющие трупы дружелюбны.

По сигналу десятки нежити Сайласа на максимальной скорости врываются через вход на арену. Вместо того, чтобы атаковать Реформистов, которые борются за свои жизни, эти похожие на трупы союзники бросаются на монстров, баншей, личей, демонов и других существ из Нэтэра. Я мельком замечаю нескольких призраков, хлопающих в ладоши поблизости, прежде чем они проходят сквозь меня, становясь осязаемыми и снова присоединяясь к нарастающей битве.

Секунду спустя я испытываю невероятное облегчение, видя, как появляется мой кровавый фейри, прогуливающийся среди живых мертвецов. Его напряженный красный взгляд осматривает бойню, пока не останавливается на мне. Но как только я делаю шаг в его сторону, Сайлас поднимает свои почерневшие руки и посылает в мою сторону мощное заклинание магии крови.

Что за…

— Черт! — Кричит Эверетт, убирая меня с дороги как раз перед тем, как магия крови уничтожает подменыша рядом с нами.

— Что, черт возьми, только что произошло? — Бэйлфайр рявкает сквозь связь как раз перед тем, как я вижу, как он выгибает свою драконью шею, чтобы поджечь несущегося вендиго.

Вскакивая на ноги, я бросаюсь бежать к Сайласу. Он уже готовит новую атаку, на этот раз какое-то заклинание некромантов. Но прежде чем я успеваю прижать его, чтобы он не представлял опасности для себя или кого-либо еще, Крипт вываливается из Лимба и заламывает руки фейри назад, сбивая его с ног.

Сайлас даже не сопротивляется инкубу, когда я подбегаю к ним. Ближайший демон пользуется нашей отвлеченной борьбой, и я шиплю, когда лезвие царапает мой бок. Я быстро подавляю раздражение, прежде чем присесть на корточки рядом со своим фейри.

— Он снова сошел с ума, — Эверетт хмурится, замораживая нескольких врагов по пути к нам.

Над головой я слышу рев еще одного Децимуса, прежде чем где-то за пределами арены гремит взрыв. Я также отдаленно слышу тревожную песню предвестника и надеюсь, что никто из союзников не попытается ее заглушить — я недвусмысленно сказала Бриджит Децимус и другим лидерам Реформистов проинструктировать свои войска не убивать предвестников, чтобы избежать их ретроактивно смертоносных песен.

Когда Сайлас медленно пытается направить смертельное магическое заклинание на Крипта, я использую одно из немногих заклинаний священной магии, которыми я овладела, чтобы заблокировать его атаку, прежде чем хватаю его за подбородок и прищуриваюсь, пытаясь разглядеть его глаза. Это не подменыш, о чем я уже догадалась, благодаря тому, насколько он чертовски силен, но я вижу, как широко расширены его зрачки.

Это в сочетании с его медленными движениями и странным спокойствием заставляет меня выругаться. Все это признаки того, что он загипнотизирован вампиром.

— Бертрам, — телепатически предупреждаю я остальных, морщась, когда в порезанном боку покалывает, тепло распространяется под моим черным боевым облачением.

— Черт возьми, — Крипт кипит, его оставшиеся отметины светятся. — Фрост.

— Я приведу его в чувство. Иди и оторви голову этому ублюдку для нашей хранительницы, — приказывает Эверетт, беря на себя управление, прижимая Сайласа к земле. Крипт исчезает, и мой элементаль смотрит на меня. — Несколько месяцев назад мне пришлось вывести нескольких Реформистов из-под влияния вампира на передовой. Это будет некрасиво, но…

Холодок пробегает по моему позвоночнику, и я двигаюсь инстинктивно, разворачиваясь, чтобы вонзить Каттрину в центр груди некроманта, который только что пытался подкрасться к нам. Я не узнаю его, но он визжит и корчится от боли, когда я отталкиваю его пинком.

— Черт. Мэйвен, у тебя идет кровь? — Телепатически спрашивает Бэйлфайр с паникой в голосе.

— Немного.

— Что? Где? — Требует ответа Эверетт, даже когда начинает заковывать Сайласа льдом, чтобы его руки не двигались.

— Я чувствую это, — быстро говорит Бэйлфайр. — Твоя кровь полубогини чертовски ароматна, и я думаю, что демоны это уловили. Это разрушит всю нашу затею с подменышами.

Черт. Он прав.

Но нет смысла лечить это сейчас, когда мой бок пропитан кровью. Ущерб нанесен, поэтому я сосредотачиваюсь на уничтожении любой угрозы поблизости, пока Эверетт пытается вывести Сайласа из этого состояния. Я почти уверена, что мой покрытый шрамами элементаль замораживает и размораживает что-то внутри тела Сайласа, но я не могу сосредоточиться на этом, потому что со стороны битвы, которая ведется на краю арены, доносится крик.

Это привлекает мое внимание к двум намгиррам, когда они появляются в поле зрения. Гигантские, очень ядовитые намгирры двигаются ослепительно быстро, пронзая союзников и отбрасывая в сторону корчащиеся, наполненные ядом трупы. Их жала длиной примерно с мою руку — и я слишком хорошо помню, каково это, когда они постоянно пронзают тебя.

Бэйлфайр сосредоточен на уничтожении группы особенно крупных упырей, и я не собираюсь прямо сейчас позволять этим намгиррам приближаться к Сайласу и Эверетту, поэтому я вытираю кровь со своих кинжалов и бросаюсь к существам, уворачиваясь от нескольких свежих призраков.

Приближаясь к этим существам, я вспоминаю, как в последний раз скончалась от их ядовитых жал. Мне тогда было девятнадцать, и позже я проснулась в своей лачуге от плача Лилиан рядом.

— Не плачь. Я в порядке, — сказала я ей.

— Быть в порядке недостаточно, — настаивала она. — Я видела, как тебе было больно на земле арены. Не заставляй меня смотреть это снова, маленький ворон. Пообещай мне, что в следующий раз, когда ты будешь сражаться с этими тварями, у тебя будет лучшая стратегия. Ты намного сильнее и умнее всех в этом мертвом царстве, так что не смей позволять им снова причинять тебе такую боль.

И, как и в любой другой раз, когда я сражалась с намгирром с тех пор, я прислушивалась к ней.

Следуя той же стратегии, которую я использовала, чтобы убить десятки этих существ, я игнорирую обеспокоенные крики Эверетта и Бэйлфайра в моей голове, и падаю на колени. Скользя по полу арены между двумя передними клешнями намгирра, я поднимаю кинжалы, чтобы вспороть нижнюю часть смертоносного существа. Его кровь хлещет над головой, обливая меня.

Выкатываясь из-под него, я сильно замахиваюсь, когда его заднее жало вонзается в то место, где я только что была. Его расчлененное жало бесполезно падает на землю арены. Все, что требуется, это запрыгнуть ему на спину, чтобы проткнуть его визжащую голову, и я собираюсь повторить свой метод убийства намгирра.

К тому времени, как я заканчиваю, они оба истекают кровью, корчась на земле арены, в то время как битва продолжает бушевать по всей цитадели. Я вся в крови намгирра, улыбаюсь и тяжело дышу от восторга от победы над этими смертоносными существами, когда Крипт появляется из Лимба передо мной.

Он тоже весь в свежей крови, но его взгляд — чистая одержимость, когда он изучает меня, кладя голову на землю арены рядом с нами.

Это голова Бертрама с его ярко-рыжими волосами.

— Наслаждаешься жизнью, дорогая?

— У меня лучшие времена в моей новой жизни, — ухмыляюсь я.

— Боги мои, ты так сногсшибательна в своей стихии, — выдыхает он, прежде чем заключить меня в поцелуй.

Наверное, мне следует сказать ему, что, возможно, это один из худших моментов в мире для поцелуев, но его губы так отчаянно и идеально прижаты к моим. Даже в бою от него пахнет сладким ревериумом и кожей, и вскоре я целую его в ответ, пока вокруг нас бушует война.

Я ощущаю прохладу позади себя как раз перед тем, как Крипт отпускает меня, и внезапно моя голова откидывается назад, когда Эверетт крадет у меня поцелуй. Он короче, но не менее страстный, прежде чем он вытирает кровь намгирра с моей щеки.

— Сайлас вернулся, — сообщает он мне, обводя нас ледяным взглядом в поисках каких-либо угроз.

— Сайлас? — Я проверяю, оглядываясь через плечо, чтобы увидеть, что мой фейри окружен верной нежитью, когда он поднимается на колени, переводя дыхание. — Ты в порядке?

— Я… — Его телепатический голос прерывается, как будто он только что собирался солгать. Он выпрямляется, чтобы встретиться со мной взглядом во время битвы, говоря на языке фейри. — Со мной все будет в порядке, как только я снова смогу извиниться между твоих прелестных бедер за то, что чуть не причинил вред любви всей моей жизни.

Боги.

Он не должен передо мной извиняться, но я не собираюсь указывать на это сейчас, когда он напомнил мне, насколько чертовски фантастично он умеет извиняться своими губами.

Над головой снова ревет дракон, и голубое пламя заливает что-то далеко в цитадели Амадея. Все мы снова втянуты в битву на то, что кажется часами, но, скорее всего, это минуты. Все больше демонов-теней тянутся ко мне из-за запаха моей крови полубогини.

Не то чтобы я возражала. Я жажду быть окруженной подобными битвами, и сражение бок о бок с моим квинтетом приносит удовлетворение, особенно когда мы все намного сильнее благодаря нашей связи.

Но когда в воздухе, кажется, разливается леденящий холод, я замираю.

Амадей здесь.

51

Мэйвен

Мне следовало догадаться, что он не появится, пока не узнает точно, где я нахожусь.

Присутствие Сущности слишком искажено и знакомо, чтобы ошибиться. Вместо того, чтобы убить василиска передо мной, я позволяю Крипту пронзить его своим более легким мечом, когда поворачиваюсь. Мне даже не нужно искать его — мой взгляд сразу же находит бессмертное существо, которое назвало меня своей.

Он только что вошел на свою арену через боковой вход. Возвышающийся над окружающими его некромантами и личами в серых одеждах, Амадей в точности такой, каким я его помню. Одетый в одежду древних королей, лишенный всех цветов кожи, он представляет собой внушительную фигуру скелета с черными, как смоль, глазами без белков на бесстрастном лице, которое в противном случае казалось бы почти добрым.

Как и у остальных некромантов при его дворе, его лысая голова украшена бесчисленными некромантическими рунами, но прямо сейчас он носит свою замысловатую корону, в которой все еще отсутствует кусочек эфириума, который я украла много лет назад.

Его вид навевает еще больше воспоминаний. Вещи, которые я специально забыла, например, мой так называемый отец приказал двум своим некромантам насильно кормить меня мясом, как только узнал, что я отказываюсь его больше есть. Когда я убила их, он запер меня в подземельях, в которых меня ломали и изменяли, и оставил там на три дня отбиваться от нежити, пока я не испустила дух.

Он заставлял меня драться на этой арене каждый день в течение последних двух лет моей жизни в Нэтэре, угрожая скормить Лилиан его двору, если я проиграю.

Он сформировал меня. Обучил меня. Назвал меня дочерью и дал мне цель. Он строго наказывал меня, когда я не соответствовала ожиданиям, как его Телум, и выражал самую скромную признательность, если я когда-либо превосходила эти ожидания.

Как ни странно, я должна поблагодарить Амадея за то, какой я стала.

Я также должна поблагодарить его за то, что он забрал Лилиан.

Эта мысль заставляет меня повернуться лицом к Амадею, когда я сжимаю рукояти своих клинков. Каттрина входит в мою косу, изгиб эфириума поблескивает в слабом свете зеленых костров, горящих вокруг этой арены. Мое сердце колотится в ритме, который подсказывает мне, что либо вот-вот произойдет что-то серьезное, либо на этот раз оно действительно работает со сбоями.

— Срань господня, — говорит Бэйлфайр через связь, когда его внимание наконец падает на короля нежити, выходящего на арену. — Фальшивый папочка здесь, и он ужасен.

Это заставило каждого члена моего квинтета мгновенно вытянуться по стойке «смирно», когда они впервые видят существо, которое управляло Нэтэром и развращало его на протяжении тысячелетий.

Сайлас хмурится со своего места слева от меня, вытирая кровь врага со своего лица. — Тебе будет трудно добраться до него через всех этих заклинателей, sangfluir. Я могу убрать их для тебя.

— Перестань пытаться быть героем. Мы все разберемся с этими придурками, — говорит Эверетт, бросая еще один ледяной шип, который с легкостью пронзает двух демонов. Он подходит с другой стороны от меня.

— Я мог бы просто поджарить всех этих ублюдков, — предлагает Бэйл, уже поворачивая шею, когда ярко-синее свечение начинает подниматься по чешуйкам на его шее.

— Не надо, — предупреждаю я, когда группа личей и некромантов приближается в ходе битвы, круша все на своем пути. — Я узнаю некоторых из этих некромантов. На них амулеты vita lathantiem.

— Что эта за хрень такая, ВЛ? — спрашивает мой дракон-оборотень.

— Боги мои, это ужасно звучит, — Крипт съеживается.

Когда вражеский рой полусгнившей нежити видит среди себя своего жестокого хозяина, они впадают в панику и в чистом страхе бросаются к моему квинтету. Сайлас шепчет заклинание некромантов, и темная магия мгновенно поглощает нежить, разъедая их гниющую кожу и внутренности, пока их кости с грохотом не падают на землю.

У Сайласа начинает слегка кровоточить нос. Он притворяется, что не замечает моего хмурого выражения при виде его напряжения, когда вытирает кровь, отвечая через связь. — Упомянутый Мэйвен амулет также называется связующим звеном с жизненной силой. Какие бы некоманты ни находились под этим заклинанием, они могут оживлять друг друга — достаточно одному выжить, чтобы остальные восстали снова.

— Вы хотите сказать, что их всех нужно убить одновременно, — резюмирует Эверетт. — Отлично.

— Тогда поджог их сработал бы, — указывает Бэйл, когда его крылья расправляются, а горло снова пылает, когда он раздавливает ближайшего упыря одной большой когтистой лапой.

— Они не отправили бы всех связанных некромантов сразу, — объясняю я, когда, наконец, направляюсь к медленно движущейся группе Амадея.

— Хорошо. Я найду недостающее звено, — говорит Крипт, погружаясь в Лимб.

— Не позволь этому перерасти в бой, иначе Амадей увидит это и узнает о нашем плане, — предупреждаю.

— Проще простого, дорогая.

Остальные участники моего квинтета встают по бокам от меня, когда я шагаю навстречу Амадею по песку его арены. Пока мы идем, я пожинаю несколько недавно умерших душ, глухой свист моей косы едва слышен, когда битва меняется. Как союзники, так и враги быстро убираются с пути Существа, но они не хотят находиться рядом с моим наступлением, поэтому начинает образовываться поляна.

С каждым шагом, который я делаю вперед, все, о чем я могу думать, — это о том, как Лилиан впервые услышала мантры, которые мне вдалбливали.

Я пересказала их ей. — Я ничего не чувствую. Я сама по себе. Мне никто не нужен. Я всего лишь оружие, которое едино со смертью. Я не что иное, как смертельное спокойствие.

— Что? Все это неправда! — огрызнулась она, настолько расстроенная, что случайно опрокинула несколько шахматных фигур, прежде чем выругаться на языке фейри. — Это scútráche. Нет, Мэйвен. Ты гораздо больше, чем это.

Она была права с самого начала.

Я больше, чем была создана или чему меня учили. Я живая. Я чувствую. Мое сердце бешено колотится, когда я подкрадываюсь ближе к надвигающейся опасности — но какой, черт возьми, подарок — быть настолько живой, что снова могу бояться смерти.

Так сильно ощущать свою смертность — это захватывающе.

Возможно, именно поэтому я улыбаюсь, поднимая руку и призывая священную магию чтобы защитить себя и свой квинтет от первого раунда атак, которые обрушат на нас некроманты и личи. Какофония темной магии безвредно отражается от света, кружащегося вокруг нас.

Как только их атаки стихают, мой квинтет приходит в движение. Теперь они работают как команда настолько слаженно, что у меня почти перехватывает дыхание. Ледяные осколки и взрывы магии крови заставляют мои волосы вставать дыбом. Позади нас я чувствую волну жара, когда королевское синее пламя Бэйлфайра уничтожает любого, кто пытается подкрасться к нашему квинтету.

Мои пары настолько отвлекают заклинателей Амадея, что мне остается только срезать одного из них с дороги своей косой, прежде чем я окажусь лицом к лицу с Сущностью. Его блестящие черные глаза следят за моим приближением, и когда он заговаривает, его голос звучит так же низко и угрожающе, как всегда.

— И вот моя дочь возвращается ко мне.

Я сжимаю косу. — Я не твоя дочь.

Его монотонный ответ почти заглушается очередным драконьим ревом вдалеке, но его холодный, нечеловеческий взгляд остается прикованным ко мне. — Кто, кроме меня, мог превратить тебя в это? Возможно, в тебе течет кровь Жнеца, но ткань твоего существа была соткана мной одним.

Он явно пронюхал о моем истинном происхождении, но меня больше интересует тот факт, что он до сих пор не напал. Он сдерживается.

Бесчувственный король нежити не решается прикончить меня во второй раз, или я что-то упускаю?

— Я нашел последнего, — Голос Крипта эхом разносится по связи. — Теперь я могу убить его.

— Я могу заняться остальными сразу, — говорит Эверетт. — По моему счету.

— Сдавайся, мой Телум, — грохочет Амадей, пока я сохраняю совершенно непроницаемое выражение лица, чтобы скрыть то, что собирается сделать мой квинтет. — Эта битва — всего лишь мимолетный миг для таких, как мы. Эти смертные подвержены мимолетному существованию, но твою божественность можно легко обменять на вечность. Я покажу тебе…

Эверетт начинает обратный отсчет по связи, поэтому я отключаюсь от Амадея и готовлюсь.

Как только он достигает нуля, массивные ледяные шипы выступают из земли, пронзая всех присутствующих здесь некромантов и личей. Когда они визжат и увядают вместо того, чтобы ожить, я знаю, что Крипт убил последнего из них.

Амадей быстро реагирует на отсутствие защиты. Что бы он ни говорил, он обрывает себя, прежде чем вокруг него поднимается волна потрескивающей темной магии. Призвав в свои руки священную магию я снова защищаю свой квинтет.

— Эверетт, заморозь ему ноги.

Прежде чем Эверетт успевает осознать мои слова, Амадей уже использует магию, чтобы отбросить моего элементаля в сторону. Он врезается в одну из стен арены, ругаясь сквозь узы.

Черт. Поскольку это переросло в сражение, у Амадея есть высокие шансы увидеть наш следующий ход. Его предвидение не идеально, но я морщусь, когда следующее мощное заклинание Сайласа отбивается безупречным взмахом костлявой руки Амадея.

— Нам нужно снова действовать неорганизованно, запутывая будущее. Не общайтесь и не разрабатывайте стратегию. Просто атакуйте.

Мой квинтет понимает это сразу. Вскоре каждый из нас делает все возможное для Амадея со всех сторон. Бэйлфайр подкрадывается ближе, чтобы наброситься на Амадея, который видит приближение атаки и отражает Бэйлфайра заклинанием как раз в тот момент, когда Сайлас наносит новые магические атаки. Я взмахиваю косой, уклоняюсь от смертельного заклинания, которое Амадей бросает в мою сторону, и перекатываюсь под один из ледяных шипов Эверетта, когда он возвращается в бой.

Ему становится трудно поспевать за нами. Наша хаотичная стратегия работает.

А затем Крипт вылетает из Лимба, вонзая теневое сердце прямо в грудь скелета Амадея.

Бесцветные глаза Амадея расширяются, когда он хватает Крипта за шею. Принц Кошмаров ныряет обратно в Лимб, чтобы вырваться из лап Сущности, но Амадей уже тянется к своей груди, пытаясь вытащить сердце обратно.

Мы все бросаемся вперед, пытаясь помешать ему снова избавиться от своей новой уязвимости. Словно в замедленной съемке, я вижу момент, когда внимание Амадея переключается на Эверетта. Его костлявая, мощная рука устремляется вперед, и…

Он вырывает сердце Эверетту.

Элементаль тут же падает, подергиваясь.

— Нет! — Я кричу, как вслух, так и через связь.

Смутно я слышу, как Сайлас выкрикивает заклинание, но не обращаю на это внимания, поскольку слепая ярость и ни с чем не сравнимый ужас переполняют меня. Священная магия обжигает меня этим приливом ярости, и внезапно я бросаюсь на Амадея, выбивая из-под него ноги своей косой, пока мы оба не рушимся на землю. Он призывает в свои руки темную магию, собираясь сделать со мной что-то ужасное.

Но я двигаюсь быстрее.

Извлекая Пирса, я глубоко вонзаю его в грудь Амадея, теперь занятую им, пока кончики моих пальцев почти не погружаются в его неестественную плоть, похожую на гофрированную бумагу.

Хриплый крик Существа прорезает воздух, как самый прекрасный гимн, который я когда-либо слышала.

Я хочу большего. Я хочу, чтобы он страдал так же, как он заставил страдать меня.

Каттрина уже превратилась обратно в кинжал в другой моей руке, и я вонзаю его ему в грудь. Снова и снова. Я настолько переполнена яростью, что мне требуется мгновение, чтобы осознать, что Амадей… плачет.

Блеск влаги трудно разглядеть в тусклом мерцании зеленого света вокруг нас, но она стекает по его бесцветным вискам, когда он хрипит.

— Д-дочь… дочь…

— Я не твоя гребаная дочь, — рычу я, мой пульс стучит в ушах, а сердце болезненно сжимается.

Дыхание Амадея прерывается, когда его чернильная кровь растекается по земле арены под нами. Где-то поблизости я слышу дьявольский вопль при виде мертвого Существа. Другие участники этой битвы начинают замечать его кончину и реагировать на нее, но я не обращаю на это внимания, поскольку Сайлас быстро забирает сердце Эверетта из безвольной руки Амадея и бросается к неподвижному Эверетту. Мой некромант переворачивает его и начинает петь.

Я не могу дышать. Что бы Сайлас ни делал, это должно сработать. Это должно сработать.

Черные глаза Амадея закатываются, чтобы посмотреть на меня. — Я… я чувствую. Я чувствую, — выдыхает он.

Одна из его костлявых рук сжимает мою руку, и меня охватывает отвращение, но что-то в его лице останавливает меня.

Восхищение. Ужас. Страх.

Дюжина других эмоций смешалась воедино.

Впервые за тысячи лет Амадей снова ощущает тяжесть смертности, но, в отличие от меня, он этого не выносит. Все, что он может сделать, это плакать, умирая рядом со мной.

— Г-Гален выбрала это для меня, — хрипит он. — Этот конец. Если-если моя дочь хочет, своими руками отправить меня в Запределье… Пусть это будет милосердно. Покончи со мной. Покончи со мной, дочь.

Раньше я боялась этого плачущего существа, но теперь?

Он чертовски жалок. Просто увядшая, пустая оболочка — тень пророка, которым он когда-то был.

И все же…

С легким вздохом я снимаю одну из своих перчаток и с усилием касаюсь одним пальцем руки Амадея, все еще окровавленной из-за сердца Эверетта. Какой бы покой я ему ни внушала, его глаза расширяются, а потом просто остаются открытыми.

Его грудь перестает подниматься и опускаться.

И мгновение спустя я чувствую это. Новая смерть, словно густой, тяжелый прилив, отступающий от этого берега.

В тот момент, когда дух Амадея отделяется от его тела, Нэтэр колышется вокруг нас. Тьма рассеивается, и облака расступаются. Люди кричат по всей цитадели, демоны-тени с визгом убегают от нового света, вторгающегося в это сумеречное царство.

Но я игнорирую все это, быстро подхожу к Эверетту и сажусь рядом с Сайласом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я не почувствовала разрыва связи. Это ведь что-то значит, верно?

— Ты сделала это, — бормочет Бэйлфайр через связь.

Он прав. Я сделала это.

Не то чтобы это имело значение, если я потеряю Эверетта. Я сделала все это ради будущего моего квинтета. Без него…

Крипт заключает меня в объятия сзади, опускаясь на колени позади меня, пока мы игнорируем хаос. Демоны разбегаются отовсюду. Реформисты загоняют их все глубже в Нэтэр, выкрикивая приказы и проверяя пульс у их неподвижных товарищей.

Я смотрю, как Сайлас наконец помещает сердце Эверетта обратно в дыру в его груди. Капли пота выступают на лбу моего некроманта, когда он шепчет новые заклинания некромантов. Из его носа начинает идти кровь, но он упорствует.

Эверетт все еще лежит слишком неподвижно.

Мгновение спустя к нам присоединяется Бэйлфайр. Он обнажен после того, как перекинулся назад, и покрыт сажей, кровью и грязью, но его лоб нахмурен, когда он тоже наблюдает за работой Сайласа.

Рыдание пытается вырваться наружу, но я подавляю его. Крипт все же замечает это и сжимает меня крепче, пока несколько оставшихся на нем отметин быстро сменяют друг друга.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал, — телепатически говорю я только Эверетту, изо всех сил цепляясь за тот факт, что связь не разорвана. — Мне нужно, чтобы ты остался.

Сайлас запинается во время своего пения, слегка покачиваясь. Бэйлфайр быстро поддерживает его.

— Сай?

— Я могу это сделать, — скрипит фейри, возобновляя свое заклинание. — Я наложил на него заклинание сохранения в тот момент, когда Амадей извлек его сердце. Это означает, что его жизненная сила велика — мне просто нужно заставить его сердце осознать это и снова забиться.

Я даже, блядь, не знаю, какое заклинание он использует. Исцеление? Некромантия? Все слова сливаются воедино, когда мое сердце пытается вырваться из груди.

И вот наконец — наконец-то, черт возьми! — Эверетт ахает, его глаза распахиваются.

— Спасибо. Спасибо. Спасибо.

Я не уверена, обращаюсь ли я ко вселенной, богам или к своему квинтету, когда бросаюсь на своего элементаля, стараясь не задеть то место, где Сайлас все еще залечивает его рану. Одна из рук Эверетта слабо обвивается вокруг меня, но он все еще хрипит.

— Черт, это чертовски больно, — стонет он, прежде чем бросить взгляд на остальных участников моего квинтета и поморщиться. — Ящерица снова голая. Почему я не удивлен? Худшее зрелище, от которого я когда-либо просыпался.

Я в такой истерике из-за всего, что только что произошло, что его колкость в адрес Бэйлфайра на самом деле вызывает у меня смех.

Бэйлфайр облегченно выдыхает, прежде чем улыбнуться, указывая на свое обнаженное тело. — Конечно, профессор Эскимо. Мы все знаем, что ты проснулся только для того, чтобы хорошенько рассмотреть это.

Эверетт давится, а затем шипит от боли как раз в тот момент, когда Сайлас заканчивает запечатывать его грудь. Шрам остается, что меня не удивляет — я уверена, что мой фейри едва держится, а шрамы можно залечить позже.

— Что там насчет того, чтобы не пытаться быть героем? — Сайлас усмехается, но в его голосе такое же облегчение, как и у меня.

— Он просто вырвал мне сердце, как будто срывал гребаное яблоко. В этом нет ничего героического, — бормочет Эверетт, в полном изнеможении опускаясь обратно на окровавленную землю.

— По крайней мере, это отвлекло того ублюдка, и он не кинулся на нашу девушку, — говорит Крипт, гладя Эверетта по голове так, что элементаль сердито смотрит на него. — Молодец, что пожертвовал собой ради команды, Фрост. Почти заставил меня полюбить тебя.

Почти обезумев от облегчения, что весь мой квинтет жив, я отключаюсь от их подколок и осматриваюсь по сторонам. В Нэтэре продолжает светлеть, пока не наступает почти полуденное сияние как в мире смертных. Мертвые демоны-тени, монстры, личи, некроманты, реформисты и вороны усеивают землю арены, в то время как манящая атмосфера смерти густо висит в воздухе.

Два сверкающих золотых дракона парят над головой, и когда они рычат, это звучит торжествующе. Я не могу выразить словами то, как я знаю, что контроль Амадея больше не удерживает этот план существования в плену — я просто чувствую это. Нэтэр светлеет по мере того, как тает тень моего мнимого отца.

И, наконец, я смотрю на дух Амадея, парящий над его телом. Он искажен и разорван, размыт и выглядит печально. Я едва могу различить даже очертания головы, не говоря уже о его лице.

Прежде чем я успеваю решить, стоит ли его пожинать, я слышу, как Эверетт задыхается, как будто снова умирает. В тревоге оборачиваясь, я быстро обнаруживаю, что с ним все в порядке — он просто волнуется, потому что моя мама снова появилась.

Остальная часть моего квинтета отшатывается, когда надвигающаяся темная фигура Синтич в капюшоне появляется словно из ниоткуда. Я думаю, неудивительно, что она пришла пожинать плоды множества призраков, ожидающих в Нэтэре, там, где она не могла пожинать раньше.

Но это сюрприз, когда появляется и Гален.

Гален одета в ту же одежду, что и тогда, когда переодевалась Пией: с ног до головы одета в белое, скрывающее ее прекрасное лицо. Единственная разница в том, что она ярко светится, когда движется к нам по залитому кровью полу арены.

Повсюду реформисты ахают и падают на колени, говоря мне, что этих богинь видит каждый.

— Дочь, — просто приветствует Синтич.

Одно это слово вызывает еще больше вздохов у Реформистов, как будто не все из них до конца поверили, что я «гоблин из промежности» этой богини, как выразилась бы Кензи.

— Привет. — Я указываю на дряхлый парящий призрак Амадея. — Этот твой.

Она опускает голову в капюшоне. Тихий свистящий звук следует за ее косой, прежде чем все следы Амадея исчезают. Не сказав больше ни слова, она полностью исчезает. Она здесь не для того, что бы пожать души?

Гален читает мои мысли в режиме реального времени, и я получаю ответ на свой вопрос. Я слышу улыбку в ее голосе. — Она вернулась, чтобы дождаться твоего визита в Рай, моя бесстрашная.

Я напрягаюсь, и мои ребята тоже. Крипт оттаскивает меня от Эверетта и крепко обнимает, стиснув челюсти. Бэйлфайр складывает руки, чтобы взглянуть на богиню, нисколько не смущаясь того, что он обнажен, как в день своего рождения.

Не то чтобы его нужно было смущать, со всеми этими мускулами, великолепием и таким членом.

— Она не пойдет, — рычит Бэйлфайр.

— Это точно, — соглашается Эверетт, пытаясь казаться твердым, но у него ничего не получается, потому что он так слаб. Сайлас тоже выглядит измученным от всей использованной им магии, но он, похоже, рад, что Синтич ушла.

Гален смеется. — Оставьте свои страхи, пары Мэйвен. Она не попадет в Рай, как в прошлый раз. Это будет всего лишь проекция ее души, чтобы выполнить клятву на крови, которую она дала моей царице, но я боюсь, что скорость имеет первостепенное значение.

Черт.

Черт.

Моя клятва на крови. У меня пересыхает во рту, когда я смотрю на богиню в белом плаще. Битва только закончилась, а меня уже вызывают поговорить с Арати? Чем я, черт возьми, согласилась расплатиться, что именно сейчас самое нужное время?

Мой квинтет выглядит так, будто их тошнит. Золотистый взгляд Бэйлфайра перемещается на меня, и он качает головой.

— Не надо. Мне это не нравится.

— Я согласен с ящерицей, — хрипит Крипт, утыкаясь лицом мне в шею.

— Ваши страхи напрасны, — успокаивающе говорит Гален. — Я даю вам обещание, что душа Мэйвен вернется максимально быстро. Она еще не может вспомнить, почему это так важно, но скоро узнает. Пойдем, моя бесстрашная. Тебя ждет судьба, которой ты поклялась.

Она машет рукой, и вот так у меня перед глазами все белеет.

52

Мэйвен

На этот раз, очнувшись в Раю, я сразу узнаю его.

Я сижу в большой столовой Арати. Я помню это с тех пор, как появилась здесь голой, когда все еще пыталась разозлить свою тетю. Это богато украшенная массивная столовая, соединенная с балконом, с которого открывается вид на Рай.

Я сижу на одном из стульев в столовой рядом с длинным золотым столом, украшенным узорами в виде огня. Голубые фигуры, сотканные из огня, расставляют сверкающие тарелки и чаши, наполненные странной, прекрасной едой, и разливают светящуюся фиолетовую жидкость по золотым кубкам. Несколько из них машут мне, прежде чем рассеяться дымом.

Похоже, они готовятся к празднованию, но я единственный гость. Сбитая с толку, я тянусь за одним из кубков, чтобы получше рассмотреть его, но моя рука проходит сквозь золото.

— Проекции не материальны, — говорит Синтич у меня за спиной.

Она появляется в поле моего зрения, прежде чем сесть на один из стульев рядом со мной. Ее рука обхватывает стоящий перед ней бокал, но она не пьет жидкость из него. Она просто сидит в задумчивом молчании.

— Какую клятву я давала? — Наконец спрашиваю я.

— Это было между тобой и моей сестрой. Но даже имея здесь, в Раю, только свою душу, ты должна иметь свободный доступ к недостающим частицам в своем сознании, — размышляет Синтич, наконец делая глоток из кубка.

У меня есть мои воспоминания?

О, боги мои.

Она права.

Теперь я могу вспомнить все о той клятве на крови. Я дала ее прямо здесь, в этой самой комнате. Я до сих пор помню Арати, ухмыляющуюся мне.

— Если ты действительно так отчаянно хочешь вернуться к парам, данным тебе судьбой, за это придется заплатить цену, которую ты уже хорошо знаешь. Сначала ты должна обменяться со мной клятвой на крови.

— Я принимаю.

— Я знала, что ты это сделаешь. Какой бы опасной ты ни была, моя дорогая племянница, твоя страсть и глубина любви заслужили мое уважение. В тебе горит огонь там, где должен быть страх. Давай надеяться, что ты не пожалеешь об этом позже.

И я вспоминаю, как мой золотой ихор закручивался в чашу рядом с ихором Арати, когда мы обменивались нерушимыми клятвами.

Сначала мои слова эхом отдаются в моей голове. — Я даю эту клятву своей собственной кровью, что если я переживу свое падение к земной жизни, я заберу Нэтэр у того, кто его извратил. Я привяжу свою душу и души моего квинтета к этому плану существования, чтобы очистить его и править им до конца наших дней. В этом я клянусь и скрепляю кровью.

О, черт.

Я согласилась править Нэтэром? И даже привязать к нему свою и души моего квинтета? Это безумие. Что, черт возьми, я могла попросить у Арати такого, что сделало бы этот постоянный обмен стоящим того?

Следующим гремит мощный голос Арати, ее блестящий ихор капает в чашу. — Я даю эту клятву своей собственной кровью, от имени всех богов и богинь и с одобрения самой судьбы, что если ты сдержишь свою клятву, скрепленную сегодня кровью, я полностью сниму Проклятие Наследия с лица мира смертных, чтобы освободить все живое и будущее наследие от этого устаревшего бремени. В этом я клянусь и скрепляю кровью.

— Святые гребаные боги, — выдыхаю я вслух, возвращаясь к себе в полном шоке.

Я попросила Арати снять Проклятие Наследия.

Она согласилась.

И я только что выполнила свою часть сделки. Что означает…

— Богохульствуешь в нашем присутствии! Да не может быть, — смеется кто-то на противоположном конце стола.

Я понимаю, что пока я была погружена в свои воспоминания о Рае, остальные члены пантеона вошли в эту комнату. Это сбивает с толку — смотреть на кого-то и чувствовать, что он одновременно незнакомый и знакомый, но именно так я себя чувствую, когда смотрю на Арати, Коа, Гален, Раан и Фели.

Напротив меня сидит Фели, весело улыбаясь. Он бог небес, перемен, счастья, надежды и многого другого. У него небесно-голубая кожа, и он ниже ростом, чем другие боги, крепкого телосложения, с небесно-голубыми глазами и вьющейся светлой бородой в тон волосам.

Его ослепительная улыбка, когда он поднимает свой бокал, словно тост. — Молодец, моя дорогая!

Мое внимание переключается на бога рядом с ним. Этот выше и удивительно грациозен. Его темно-синяя кожа ярко выделяется на фоне торжественных радужек цвета лунного света. Белая мантия, которую он носит, слегка колышется, как будто он находится под водой, как и его длинные темные волосы. Все в нем стройное и изящное, когда он одаривает меня доброй, мягкой улыбкой.

Я помню его. Раан, бог океанов, лунного света, безмятежности и кучи другого дерьма. Обладая властью над водой, он был тем, кто в детстве благословил Эверетта своими ледяными способностями. Я даже помню, как несколько месяцев назад Раан сказал мне, что он благоволил Эверетту из-за его мягкого духа и наложил на моего элементаля более мягкое проклятие, чем того требовали бы его могущественные способности.

Коа тоже поднимает кубок. — За Мэйвен.

— За Мэйвен, — вторят остальные боги, прежде чем осушить свои кубки.

— Божественная судьба, это хорошая амброзия! — Фели икает, собираясь налить еще один кубок. Раан машет рукой, и как бы Фели ни пытался налить, жидкость не попадает в его кубок. Бог солнца фыркает, глядя на бога луны. — Еще глоток. Мы празднуем!

Раан качает головой с легкой, ласковой улыбкой.

— Что ж, моя племянница, ты сделала это. Ты победила Амадея и освободила Нэтэр, — объявляет Арати, отправляя в рот какой-то райский фрукт, сидящая во главе стола, и тоже поднимает свой кубок.

Остальные присоединяются, чтобы поздравить меня еще раз, но я отвлекаюсь, поскольку вновь всплывают более важные воспоминания.

Я помню тот день, когда я наконец обнаружила, что расцвел золотой цветок коррунум. Я без колебаний превратила его в ядовитое зелье, чтобы выпить, чтобы отказаться от своего божественного статуса и вернуться в свой квинтет.

Я помню, как выпила золотистую жидкость и почувствовала боль, какой никогда не испытывала, когда падала с небес, не уверенная, выживу я или умру.

Избавляясь от этих воспоминаний, я снова настраиваюсь и смотрю на Арати. — Итак?

— Итак, это не полное предложение, — говорит она, снова потягивая амброзию.