— О, боги мои. Твое лицо! Не волнуйся, Мэй, я уверена, ты будешь гораздо более уравновешенной, когда залетишь.

Я смотрю в зеркало, изучая, как были завиты мои волосы. Может быть, я вспомню, как сделать это снова, позже, если я когда-нибудь решу самостоятельно принарядиться для своего квинтета. Кензи для меня как семья, так что лучше сообщить ей об этом сейчас.

— Возможно, я больше не ревенант, и ко мне вернулось мое сердце, но это не отменяет того, через что прошло мое тело в прошлом. Все эти эксперименты принесли свои плоды. Они были тщательны и чрезвычайно практичны в том, чтобы превратить меня в идеальное оружие.

Я до сих пор слышу леденящий душу голос Дагона, когда он вскрывал мне живот много лет назад. — Ты станешь совершенным оружием. Мой шедевр. Но шедевры не истекают кровью.

Стряхивая с себя мрачные воспоминания, я прочищаю горло.

— Вообще-то, я не могу иметь детей.

— О. — Затем ярко-голубые глаза Кензи расширяются, и она прижимает обе руки к щекам. — О, точно. Это потому, что ты полубогиня, верно? Я слышала, что богам чрезвычайно трудно заводить детей от людей, вот почему на протяжении всей истории было не так уж много полубогов или полубогинь. Это делает тебя своего рода чудом, но это, вероятно, усложнило бы тебе задачу…

— Я бесплодна, — уточняю я. — Это случилось, когда некроманты ставили на мне эксперименты в Нэтэре. Мой квинтет уже знает.

Кензи начинает сдерживать слезы.

О, боги.

— Не думаю, что я из тех, кто любит иметь детей, — быстро добавляю я, пытаясь опередить ливень.

— Фу, монашка, дело совсем не в этом, — фыркает она, выводя меня из ванной, чтобы порыться в нескольких сумках с платьями, которые она принесла из временного жилья своего квинтета. — Я просто на секунду забыла обо всем том дерьме, через которое ты прошла. Одно дело — принять решение не заводить детей, и совсем другое, если кто-то другой полностью лишил тебя возможности выбора. Тупые гребаные некроманты, — рычит она, швыряя один из пакетов с платьями в стену.

Я слышу рычание, встревоженный голос Крипта, наконец, прорывающийся в мою голову. — Боги небесные, эта психованная гормональная беременная женщина напала на тебя?

— Я даже не собираюсь комментировать иронию того, что ты называешь кого-то другого психопатом.

— Ты опередила меня всего на секунду, Бу, — смеется Бэйлфайр. — Но серьезно, Кензи, похоже, разозлилась. Ты в порядке?

— Я в порядке.

— Мы не в порядке, — стонет Эверетт. — Ты всегда выглядишь великолепно, Подснежник. Просто выходи.

— Подождите. Вы же не собираетесь просто ждать там, в коридоре?

— Ты бы предпочла это или чтобы мы разорвали друг друга на части в квартире? — Спрашивает Сайлас. — Потому что мы — самое плохое общество друг для друга, когда тебя нет рядом.

Боги. Они смешны.

Я борюсь с улыбкой, снова сосредоточившись на Кензи, решая сменить тему, раз уж это ее так расстроило. — Какое платье ты подобрала для себя?

— У меня еще нет «мамнезии», так что не думай, что этот разговор исчерпан. Мы вернемся к этому в другой раз, — предупреждающе фыркает она, прежде чем все ее лицо проясняется, и она показывает первое платье, которое достала. — Это мое. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, кто-то украл остальную часть платья.

— Нет. Это все, — она приподнимает брови. — Послушай, я должна покрасоваться, пока могу, пока не превратилась в огромный воздушный шар, и единственная моя выпуклость будет животом.

Я смеюсь над ее мелодрамой. — В последний раз говорю, ты будешь выглядеть великолепно.

— Спасибо, — вздыхает она. — Логически, я знаю, что со мной все будет в порядке, но боги, я не знаю, как мое тщеславие переживет эту беременность. Не говоря уже о моем достоинстве. Ты знала, что некоторые женщины обделываются, когда рожают? Они обсираются, Мэй. Тьфу! Мой квинтет никогда больше не будет смотреть на меня так, как раньше.

— Ребенок, наверное, будет симпатичным, — пытаюсь я, не привыкшая ко всей этой оптимистичной болтовне.

— Наверное? — Кензи практически визжит, дико жестикулируя у своего лица, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

— Определенно, — быстро поправляюсь я. — Самый милый ребенок на свете.

— Она только что накричала на тебя? — Бэйлфайр рычит через связь. — Я услышал повышенный голос.

— Может, тебе снова стоит выломать дверь, — невозмутимо говорит Сайлас.

— Сделай это, — говорит Эверетт, принимая это предложение абсолютно серьезно.

О, мои гребаные боги.

— Вам четверым нужно хобби.

— У меня есть хобби, — задумчиво вздыхает Крипт. — Но я не могу наслаждаться этим должным образом с этими проклятыми ловцами снов.

— Преследование не считается хобби, — ворчит Эверетт.

— Наша хранительница не согласна с этим. Так ведь, дорогая?

Ладно. Хватит.

— Мой квинтет не должен дуться в коридоре, — твердо говорю я им через связь. — Одевайте свои сексуальные задницы, отправляйтесь на празднование культистов и ждите меня там. Мы с Кензи все равно опаздываем.

Сказать, что они недовольны таким предложением, было бы преуменьшением, но я игнорирую их протесты, чтобы помочь Кензи выбрать пару туфель. Вскоре она одета в блестящее короткое платье на бретельках с множеством вырезов, открывающих спину, живот и метки ее квинтета на одном из трицепсов.

Когда она кружится, я улыбаюсь. — Ты самая невероятно потрясающая и потрясающе невероятная беременная львица-оборотень, которую я когда-либо видела.

Она хлопает и расстегивает еще две сумки для платьев. — Хорошо! У меня есть это маленькое черное платье. Очень элегантное, но и очень сдержанное. А еще есть это красное. Думаю, тебе пойдет красный, но оно немного длинновато…

Она продолжает болтать о платьях, но меня внезапно охватывает тоска по моим парням, которые сейчас не донимают меня своими придирками. Понимая, что мне нужно пережить целую вечеринку, прежде чем я снова смогу остаться наедине со своими ребятами…

Выпотрошите меня гребаной ложкой.

Находиться среди людей, которых я не знаю, утомительно. Тем не менее, я уверена, что странные культисты не будут возражать, если я ненадолго появлюсь. Мы могли бы просто побыть там немного. Или еще лучше, если бы я смогла найти предлог уйти с празднования пораньше…

Я бросаю взгляд на другие нераспечатанные пакеты.

— У тебя есть что-нибудь, что сведет с ума мой квинтет?

Кензи сияет. — Мне нравится, как работает твой маленький садистский умишко, монашка. Я принесла кое-что более скандальное, что могло бы тебе подойти.

Она расстегивает молнию на другой сумке и поднимает платье. — Я не была уверена насчет этого, поскольку знаю, что ты обычно избегаешь всего слишком откровенного.

Я качаю головой, изучая его. — Оно идеально.

Несколько минут спустя, когда макияж нанесен, мы обе стоим перед зеркалом в ванной для последней проверки.

Я смотрю на ее отражение. — Кто-то должен предупредить твой квинтет. Ты выглядишь опасно хорошо.

— Спасибо тебе, — выпаливает она. — Ты выглядишь как какое-то божественное, потустороннее существо, которое собирается заманить свой квинтет в постель и поглотить их души.

Оу.

43

Бэйлфайр

Ну, будь я проклят. Оказывается, культисты знают, как устроить вечеринку.

Я наблюдаю за вечеринкой, когда Сайлас, Эверетт и я проходим через защитные барьеры на огромную поляну в Эвербаундском лесу, где раньше находились руины старого замка. Сухие деревья были расчищены, чтобы освободить место для этого мероприятия.

На нескольких столах были разложены мясные шашлыки, фужеры и бутылки красного вина. Несколько миниатюрных костров украшают это место, освещая его с заходом солнца и обеспечивая дополнительное тепло, несмотря на бесснежную весеннюю погоду.

Большинство здешних культистов по-прежнему одеты в черное, как в траур, но они стали гораздо менее угрюмой группой, чем были вчера. Они поглощают угощение и танцуют под инструментальную музыку, исполняемую с помощью какого-то магического заклинания.

Несколько десятков Реформистов собрались здесь в боевой форме, поднимают тосты друг за друга, пьют вино и ждут официальной встречи с моей хранительницей. Некоторые люди из Нэтэра тоже присутствуют, но они гораздо более скромные и тихие, они держатся по углам и наблюдают, как будто не уверены, что делать на празднике.

Культисты также знают, как построить храм в рекордно короткие сроки.

Я рассматриваю новое сооружение в углу. Это небольшой храм, частично построенный из старых руин. Это больше похоже на собор, чем на храм, и напоминает мне разрушенный храм Синтич, в который мой дракон случайно затащил меня, прежде чем он выследил Мэйвен.

Готическая архитектура. Немного жуткая. Покрытая десятками зловещих воронов, примостившихся возле шпилей, они смотрят сверху глазами-бусинками, как будто эти жуткие маленькие ублюдки предупреждают всех, чтобы они убирались прочь.

— Мэйвен это понравится, — ухмыляюсь я.

Эверетт кивает, но постоянно поправляет свой строгий пиджак, так как нервничает в отсутствие нашей хранительницы. Мы все трое одеты в костюмы, но я обошелся без пиджака, потому что в нем достаточно жарко для дракона-оборотня вроде меня.

Сайлас хмуро смотрит на защитные чары, через которые мы только что прошли. — Кто бы их не установил, это гребаная шутка. Сомневаюсь, что они защитят от комаров, не говоря уже о гнусных тварях, которые могут скрываться в этих лесах. Мне придется усилить их, прежде чем…

— Дядя Бэйлфайр! — Зовет голос Куинн.

Я расплываюсь в улыбке, когда вижу, что моя племянница мчится ко мне, таща за собой Лилиан. Маленькая элементаль воды одета в голубое платье с белыми бантами в волосах и лучезарно улыбается нам. Она очень похожа на участников квинтета моего брата Грейди, своих биологических родителей. Моя мама упомянула, что Грейди и Эйдан столкнулись со срочной вспышкой вурдалаков возле некоторых довольно суровых Зон Лимба где-то на востоке Канады, иначе они бы тоже приехали сюда, чтобы повидаться со мной.

— Классное платье, Куинн, — приветствую я, бросая взгляд на Лилиан, которая смеется над выходками моей племянницы. — Похоже, ты нашла друга.

— Да! Она очень милая, и сегодня весь день читала мне книги в библиотеке, и ее зовут Лилли, — неправильно представляет Куинн. Она смотрит на Лилиан и указывает на Эверетта. — У него белые волосы и сексуальный шрам.

Мы с Сайласом разражаемся смехом, глядя на выражение лица Лиллиан — оно почти так же прекрасно, как и совершенно шокированная физиономия покрытого шрамами ледяного элементаля.

— Это — это не… — бормочет Эверетт, прежде чем ущипнуть себя за переносицу. — Черт возьми, Бэйлфайр, твоей семье нужны какие-нибудь фильтры.

— Она научилась этому у нашей хранительницы, а не у них, — смеюсь я, прежде чем присесть на корточки и улыбнуться Куинн. — Где твоя бабушка?

Она пожимает плечами, потирая щеку, как будто она чешется. — Не знаю. Я взяла Лилли и постучала в дверь комнаты в большом замке, где остановилась бабушка, чтобы сообщить ей, что вечеринка начинается, а бабушка сказала через дверь, что они заняты и придут позже.

Я хмурюсь. Моя мама не из тех, кто отмахивается от чего бы то ни было.

Я беспокоюсь, пока Лилиан не откашливается, выглядя смущенной. — Твои родители были заняты.

Но все же это на них не похоже, чтобы…

О. Она имеет в виду заняты.

Меня тошнит, в то время как Сайлас и Эверетт морщатся. Никому из нас не нужно было знать эту маленькую пикантную новость.

— Если ты думаешь, что это жутко, не смотри за храмом, — предлагает Крипт через связь, и я смутно чувствую его где-то поблизости. — Нет, если только ты не хочешь увидеть, как трехглазый послушник трахает девчонку Картер. Я, к сожалению, никогда не смогу развидеть то, как все три его глаза закатываются от удовольствия.

— Фу. Зачем тебе понадобилось сообщать эту деталь? — Я морщусь.

— Это будет преследовать тебя во сне сегодня ночью. Не за что.

Эверетт хмурится. — Какого хрена ты вообще здесь, а не следишь за замком, чтобы предупредить нас, когда появится Мэйвен, как я тебе сказал?

— Правда? Должно быть, я пропустил это мимо ушей, как и почти все остальное, что ты говоришь.

— Крипт… — Разочарованно начинает Эверетт.

— Он не собирается просто расхаживать здесь, игнорируя Мэйвен, — указывает Сайлас. — Каким бы взбалмошным он ни был, мы всегда можем рассчитывать на то, что он так же безнадежно увлечен ею, как и мы. Он вернется.

— Очевидно, — Крипт соглашается через связь. — Я должен был разведать это празднование, чтобы узнать, не запланировали ли культисты что-то неподобающее для нашей хранительницы. Мне не нравится, когда другие почти так же одержимы ею, как и я.

— Привыкай к этому, потому что мы с тобой на одной волне, — подчеркиваю я.

Он больше ничего не отвечает, оставляя нас сосредоточенными на Куинн, взволнованно указывающей Лилиан на маленькие костры. Куинн видит, как культист кладет виноград на один из праздничных столов, и быстро тащит туда Лилиан. Голубоглазая смертная улыбается и машет нам на прощание, явно довольная провести время с маленьким водным элементалем.

Празднование набирает обороты, когда мы подходим к одному из праздничных столов. Я пробую один из мясных шампуров, игнорируя всех, кто машет мне рукой. Я уверен, что многие люди удивлены моим возвращением и горят желанием поболтать, но мы с моим внутренним драконом просто раздражаемся по мере того, как дольше не находимся рядом с Мэйвен.

Сайлас и Эверетт выглядят такими же угрюмыми; Сайлас пробует вино. Когда появляется Ашер Дуглас с несколькими другими бывшими охотниками за головами, Эверетт говорит им быстро разведать местность, прежде чем присоединиться к празднованию. Дуглас заверяет Эверетта, что его ручная адская гончая вместе с несколькими другими адскими псами, принадлежащими другим охотникам, бродят по этим лесам, так что проблем возникнуть не должно.

Как только мы снова остаемся одни, я пытаюсь связаться с Мэйвен через связь. Она по-прежнему держит нас заблокированными.

Такая чертовски упрямая.

Я понимаю, что ей нужно пространство и время, чтобы поговорить со своей подругой, но, черт возьми, разве она не может просто поболтать с Кензи, пока я держу свою пару на коленях и никогда ее не отпускаю?

— Гребаные боги наверху, — скрипучий голос Крипта прорывается сквозь связь.

— Что? — Спрашивает Эверетт.

Инкуб не отвечает, но несколько минут спустя я снова чувствую его рядом. Чертовски приятно, что меня больше не пугает это вечно живое дерьмо, когда появляется Крипт.

Поэтому, когда Принц Кошмаров выходит из Лимба рядом со столом с мясными шашлыками и вином, возле которого мы стоим, я не удивлен, увидев его.

Но я удивлен, увидев, как взволнован он. Как и все мы, он одет в какую-то разновидность костюма. Это первый раз, когда я вижу инкуба хотя бы отдаленно принаряженным, но он быстро ослабляет и сбрасывает галстук, прежде чем закатать рукава костюма, как будто перегрелся.

— Что случилось? Что более важно, Мэйвен уже движется в этом направлении? — Нетерпеливо спрашивает Эверетт.

Крипт фыркает и хватает один из множества бокалов, наливает вино и осушает его одним глотком, прежде чем нахмуриться. — Это празднование придется перенести.

— Почему? — Я хмурюсь.

— Потому что наша идеальная, безжалостная хранительница просто умоляет нас трахать ее до безумия всю следующую неделю подряд, — хрипит Крипт, снова хмурясь, когда его метки загораются пару раз. — Я вас предупредил.

Когда Сайлас наливает себе еще вина, он фыркает. — Правда? Не могу дождаться, когда увижу, что ты имеешь в виду…

Голос фейри прерывается, и я понимаю, что его внимание привлекло что-то на краю поляны. И когда я бросаю взгляд туда, куда смотрит он…

О.

Святые. Блять. Боги.

Это платье. Эта женщина.

А раньше я думал, что я дикий.

Крипт прав. Мы ни за что не выпустим ее из постели, когда она появляется на публике, как… как…

— О, трахни меня, — шепчет Сайлас, незаметно поправляя себя, когда Мэйвен входит на вечеринку культистов.

Смутно я понимаю, что культисты приветствуют ее прибытие, а несколько других участников Реформистов хлопают и смотрят на нее с благоговением. Кензи где-то рядом с моей хранительницей, разговаривает с ней, но все, на чем я могу сосредоточиться, — это Мэйвен.

На ней белое. Белоснежное платье с разрезом на юбке, доходящим почти до бедра. Каждый раз, когда она делает шаг, у меня слюнки текут при виде ее подтянутой ноги и пары простых туфель на плоской подошве.

Но настоящая изюминка — глубокий вырез платья. Вырез настолько глубокий, что доходит почти до пупка, смело и намеренно демонстрируя шрам посередине груди… и все четыре метки нашего квинтета.

Она демонстрирует свое убийственное тело и наши права на нее одновременно.

— Она… — Эверетту приходится остановиться и попытаться заговорить снова, его голос такой хриплый, когда он, пошатываясь, поворачивается и наливает себе вина. — На ней даже нет проклятого лифчика. Это платье должно быть чертовски незаконным, вот так выставлять напоказ ее соски — и когда все эти люди пялятся на нее, — стонет он.

Сайлас ослабляет свой галстук, говоря на языке фейри хриплым голосом. — Vitiosus minxe.

Я рассеянно киваю, как будто понял это, но я также почти уверен, что вот-вот задохнусь. Не то чтобы я мог с этим поделать. Я никогда раньше не видел Мэйвен в белом, но по контрасту с ее кожей теплого оливкового оттенка и черными волосами она чертовски эффектна. Я хочу сорвать это платье со своей пары, прижать ее к земле и трахнуть прямо в лесу, чтобы наказать ее за то, что она так чертовски хорошо выглядит.

Когда Мэйвен оглядывается и видит, как сильно она нас мучает, ее губы изгибаются.

— Боги небесные, вот и все, — скрипит Крипт, еще более возбужденный, когда сбрасывает пиджак, его голодный взгляд следует за ней, пока она идет к нам. — Я отнесу ее обратно в квартиру квинтета через Лимб. Вы придурки можете либо встретиться с нами там, либо идти нахуй — мне действительно все равно.

Мэйвен, должно быть, слышит конец его разочарования, когда она приближается, потому что она отвечает через связь квинтета. Что бы она ни сказала, это проходит мимо моей головы, потому что я слишком отвлечен, наблюдая за покачиванием ее сексуальных, соблазнительных бедер при ходьбе. Шелковистая белая ткань облегает ее, подчеркивая грациозность движений настолько хорошо, что трудно глотать.

— Конечно, мы знаем, что ты хочешь остаться, — рычит Сайлас в ответ на все, что она говорит, придвигаясь ближе, чтобы поиграть с кончиками вьющихся волос Мэйвен. — Тебе нравится так мучить нас. Это слишком жестоко, sangfluir. Даже твоя маленькая армия призраков согласна со мной.

Он указывает в никуда, в сторону поляны. Если бы я не знал, что Мэйвен тоже может видеть духов, я бы предположил, что Сайлас снова впадает в безумие.

Наша хранительница ухмыляется. — Тридцать минут, и мы уйдем.

— Пять, — огрызается Эверетт, его взгляд снова скользит по ней. — Этого времени более чем достаточно, чтобы люди здесь могли на тебя поглазеть. Им повезло, что я не заморозил их всех здесь, в невермелте, в качестве вечного напоминания о том, что никто за пределами нашего квинтета не должен видеть тебя в таком… таком…

Когда он не может подобрать нужных слов, он ругается и допивает остатки вина.

— Пятнадцать минут, — решает Мэйвен, ухмыляясь, когда Крипт не может удержаться от того, чтобы протянуть руку и обвести свою метку в центре ее груди.

— Очень хорошо, — говорит инкуб гораздо более мягким, гораздо более опасным тоном, чем его недавно взволнованным. Он мрачно улыбается ей. — Наслаждайся этими пятнадцатью минутами, дорогая. Потому что после этого ты будешь рыдать от возбуждения и молить о пощаде, пока четыре монстра выжимают каждую унцию удовольствия из твоей дразнящей маленькой киски столько, сколько нам захочется.

Согласен со всем, что он только что сказал.

Наша хранительница улыбается и наклоняется ближе, шепча ему на ухо достаточно громко, чтобы мы все могли ее услышать. — Обещаешь?

Он ругается. Сайлас бормочет что-то на языке фейри. Я почти уверен, что Эверетт сейчас всерьез рассматривает возможность заморозить всех здесь, просто чтобы мы могли быстрее остаться с нашей хранительницей наедине.

— Осталось четырнадцать гребаных минут, Дождевое Облачко, — предупреждаю я ее, вынужденный отвернуться от всех остальных участников празднования, чтобы они не видели, как бушующий стояк мучает меня.

— Мэйвен Оукли! — зовет кто-то.

Это Орландо Коутс, лидер культа. Он быстро спешит к Мэйвен, прежде чем опуститься на колени в низком поклоне.

— Наша полубогиня, вы пришли!

— Нет, но она придет (Прим. На англ. «Came» можно перевести как «кончить» или же «прийти» зависит от контекста), — я хмуро смотрю бормоча сквозь связь. — Снова и снова благодаря мне.

Сайлас хмыкает. — Всего два оргазма? Или три? В любом случае, я дам ей гораздо больше.

— Только не столько, сколько я, — вмешивается Эверетт, начиная расхаживать с нетерпеливым возбуждением.

— Тогда еще одна ставка, — предлагает Крипт, не сводя глаз с нашей хранительницы. — У этого нет ни сроков, ни приза, кроме как доказать, кто может боготворить нашу девушку лучше всех.

— Я в деле, — говорю я почти одновременно с остальными.

Несмотря на нашу телепатическую жажду по отношению к ней, лицо Мэйвен остается совершенно безучастным, когда лидер культа лучезарно смотрит на нее.

— Многие из наших гостей, собравшихся здесь сегодня вечером, просто умирают от желания познакомиться с вами, — говорит Коутс.

— Буквально? — она проверяет, оглядываясь в поисках другого гигантского деревянного кола.

Он смеется, как будто это забавная шутка, а не напоминание о том, на что он был готов пойти, только чтобы увидеть ее. — Нет, нет, они просто хотят удостоиться чести познакомиться с вами лично.

— Черт возьми, нет, — немедленно отвечает Эверетт, окидывая взглядом море людей здесь. — Это займет больше времени, чем двенадцать минут и сорок две секунды, которые у тебя остались, а мне нужно быть в тебе сейчас.

Мэйвен ухмыляется и застенчиво машет ледяному элементалю, прежде чем последовать за лидером культа к первой группе людей, с которыми он хочет ее познакомить. Крипт следует за ней, а Сайлас прямо за ним.

— Она такая чертовски злая, — вздыхаю я.

Эверетт соглашается, ворча: — Раздражает, насколько это чертовски сексуально.

Я киваю, а затем рассматриваю его. — Так что, ты мазохист и вуайерист?

— Знаешь, я не заморозил Сайласа, потому что беспокоился, как это повлияет на его мозг в долгосрочной перспективе. — Он оглядывает меня. — Ты? Даже не колебался бы. Черт возьми, ты мог бы даже стать умнее. Может быть, тогда ты бы не возражал против каких-то границ.

Мудак.

Наше внимание отвлекается, когда Коутс подводит Мэйвен обратно к столу, уставленному едой.

— Пожалуйста, ешьте, — с волнением приглашает он. — Мы приготовили эти мясные палочки специально для вас.

— Спасибо, но нет, — бормочет она, разглядывая пропитанное соусом мясо.

— Единственная мясная палочка, которую она любит, — моя, — серьезно сообщаю я ему.

Эверетт задыхается. Мэйвен едва сдерживает смех, в ее темных глазах искрится веселье. И снова видеть ее прямо перед собой, со всей этой прекрасной обнаженной кожей, с ее ароматом, с моим следом от укуса и меткой, так гордо выставленной напоказ…

Черт возьми. У меня снова встал.

— Сколько еще времени до того, как мы сможем наброситься на Мэйвен? — Я спрашиваю только Эверетта.

— Не могу вспомнить. Сколько бы это ни было, это чертовски долго, — он ворчит сквозь связь.

Я не уверен, что он вообще осознает, как пристально он на нее смотрит, но я не лучше него.

Поблизости я слышу карканье ворона и понимаю, что несколько блестящих черных птиц прилетели сюда из храма, чтобы внимательно следить за дочерью богини-жнеца. Я всегда думал, что вороны — это зловещие маленькие пернатые комочки, но знание того, что Мэйвен может влиять на них, заставляет меня задуматься, здесь ли они потому, что она их позвала, или они просто… здесь.

— Шесть минут, — Крипт предупреждает Мэйвен.

Я не вижу его нигде на вечеринке, когда делаю быстрое сканирование, так что он, должно быть, в Лимбе. Сайлас теперь стоит с противоположной стороны вечеринки, потягивая еще один кубок вина и наблюдая, как Орландо Коутс ведет Мэйвен обратно в центр вечеринки.

Я так же заворожен каждым движением своей пары, пока Коутс не выкрикивает: — А теперь мы преподнесем богине ее подарок! Как и в старые времена, настоящим мы подарим этот храм находящейся среди нас полубогине. Дочь Жнеца, пожалуйста, войди и осмотри храм, который мы построили и посвятили в вашу честь. Мы не покинем это место и не перестанем пировать и отмечать ваше присутствие в этом мире, пока вы не скажете нам, что мы завоевали вашу благосклонность!

Я не уверен, вытаскивает ли он все это из своей задницы или он действительно изучил кучу книг по истории о том, как обращались с полубогами и полубогинями прошлого. В любом случае, все хлопают и свистят. Даже застенчивые люди из Нэтэра выглядят счастливыми за нее.

Мэйвен благодарит Коутса и поворачивается, чтобы неспешно направиться к храму, но ее манящий голос эхом разносится по связи квинтета до остальных из нас.

— Ну? Пошлите. Этот храм сам себя не осквернит.

44

Эверетт

Мое сердце колотится, когда я следую за женщиной, которую люблю, в храм, построенный для нее.

Она дразнила нас. Мучила нас.

Она нужна мне так чертовски сильно, что это причиняет боль. Я не могу оторвать глаз от покачивания ее задницы, когда она проходит передо мной.

Эхо далекого праздника все еще звучит за камнем, но здесь, в храме, повсюду чистые каменные полы и деревянные скамьи с приглушенными мерцающими свечами, которые тускло освещают пространство. Это небольшой храм, но определенно достаточно хорош для бога, не говоря уже о полубогине.

Я останавливаюсь, когда вижу алтарь в конце скамей.

Это большой алтарь.

Достаточно большой, чтобы я начал фантазировать, как гребаный богохульный грешник, которым я и являюсь. Но действительно ли это богохульство, если я хочу поклоняться новой владелице этого храма на ее собственном алтаре?

Возможно, я никогда не буду достоин ее, но я бы все равно обожал ее где угодно и когда угодно, если бы она только позволила мне — но особенно здесь.

Как будто Мэйвен может прочесть мои мысли, она не останавливается, пока не поворачивается и не садится на алтарь лицом к своему квинтету, когда мы входим. В этом платье она выглядит чертовски неотразимо, и я почти уверен, что она это знает, потому что она лукаво улыбается и откидывается назад, раздвигая бедра так, что открывается разрез платья.

Показывая нам, что на ней нет трусиков.

О, мои боги. Она гуляла там, встречаясь со всеми этими гребаными реформистами без лифчика и трусиков?

У меня чешется ладонь. Мне так хочется шлепнуть ее по заднице, чтобы напомнить ей, что никто за пределами нашего квинтета не увидит ее без нижнего белья, но когда она выгибает бровь и говорит бархатным голосом, я беспомощен.

— На колени, — просто говорит она, раздвигаясь еще шире.

Мы вчетвером падаем, словно прихожане, послушные и ненасытные. Остальные тоже. Крипт улыбается ей, Бэйлфайр выглядит так, будто у него вот-вот потекут слюнки, а взгляд Сайласа такой чертовски напряженный, что я удивляюсь, как лицо Мэйвен не вспыхнуло пламенем.

Мой взгляд скользит по моей хранительнице — вся эта обнаженная, прекрасная кожа, сияющая в свете свечей, ее черные волосы, падающие локонами, ее темный пристальный взгляд устремлен на нас. Когда ее пальцы скользят вниз по животу, дразня все ниже и ниже, у меня текут слюнки.

Бэйлфайр хрипло ругается, когда пальцы Мэйвен наконец проскальзывают в ее киску, дразня нас, когда она закрывает глаза и резко выдыхает. Весь мой мир, кажется, сужается от того, как ее тело так чертовски красиво реагирует — на нас — и, наконец, я подхожу вперед и наклоняюсь к ней.

Я не спрашиваю. Я просто пожираю.

Мэйвен задыхается, когда мой нетерпеливый язык проводит по влажному совершенству между ее бедер. Ее вкус взрывается на моем языке, тонкий и пьянящий одновременно. Я стону напротив нее, хватая ее за бедра и раздвигая их шире, пока мой язык не обводит тугие круги на ее клиторе.

Вскоре она в отчаянии ругается и трется об мое лицо.

Мне нравится видеть ее отчаяние.

Мне нравится в этом все, даже тот факт, что мой член сейчас болезненно напрягается у меня в штанах.

— Посмотри на себя, ты вся течешь на этот алтарь, — шепчу я, просовывая палец в ее тугую киску, мой голос хриплый от благоговения. — Такая чертовски красивая и готовая для нашего поклонения.

— Боги, — стонет Мэйвен, задыхаясь от удовольствия, когда смотрит на остальных участников нашего восторженного квинтета.

Бэйлфайр уже спустил штаны и начал поглаживать себя, полуприкрыв глаза и наблюдая, как извивается Мэйвен. Сайлас встает, его голодный взгляд устремлен на Мэйвен, когда он тоже начинает расстегивать молнию.

Крипт закончил ждать. Он встает и подходит ближе, раздеваясь, его отметины слегка светятся фиолетовым в свете свечей этого храма. Он протягивает руку, чтобы погладить Мэйвен по лицу, но, несмотря на его нежные движения, в его голосе слышится дикая потребность.

— Ложись на спину, любимая. Пора начинать осквернение.

Я тоже встаю, отчаянно стаскивая с себя одежду, пока Мэйвен грациозно поворачивается, пока не оказывается лежащей на алтаре, ее голова слегка свисает с одного края, а разрез на юбке все еще оставляет доступ к ее чертовски идеальной киске.

Крипт перемещается туда, где голова нашей хранительницы свисает с края алтаря. Сначала он наклоняется, чтобы агрессивно поцеловать ее, прежде чем встать и потереться головкой своего проколотого члена об ее нижнюю губу, размазывая предварительную сперму, которую она с напевом слизывает.

— Такая грязная гребаная богиня, — хрипло бормочет он.

Мэйвен без колебаний берет твердость инкуба в рот, глубоко и идеально. Он задыхается, запуская руку в ее темные волосы — и, черт возьми, я уже в нескольких секундах от того, чтобы кончить, просто наблюдая, как она боготворит его в ответ.

Жар охватывает мой позвоночник, когда я двигаюсь между ног моего Подснежника, но я не двигаюсь, чтобы трахнуть ее. Я чертовски сильно наслаждаюсь шоу. Сайлас подходит следующим, нежно проводя руками с почерневшими пальцами по раздвинутым бедрам Мэйвен, прежде чем выпрямиться и войти в Мэйвен жестко и быстро. Он стонет, как будто быть внутри нее физически больно, но мы все знаем, что это из-за того, как чертовски хорошо и правильно быть с той, с кем мы связаны.

Следующий стон Мэйвен вокруг движущегося члена Крипта заполняет пространство, когда Бэйлфайр тоже стоит рядом с алтарем, его дыхание затруднено. Теперь я тоже поглаживаю себя, медленно сжимая член в кулаке и изо всех сил стараясь подождать. Но, боги, смотреть на нее вот так…

Спина нашей хранительницы выгибается дугой над алтарем, и ее дыхание становится прерывистым. Крипт ругается и кончает в ее идеальный, жаждущий рот как раз в тот момент, когда Сайлас начинает сильнее вонзаться в нее. Фейри ругается и сжимает бедра Мэйвен, пока он трахает ее, наклоняясь, чтобы ущипнуть ее за клитор, пока, наконец, ее первый оргазм не заставляет ее вскрикнуть.

Звук такой чертовски красивый, я надеюсь, что он всегда будет отдаваться эхом в этом храме.

— Это первый, — выдавливает Сайлас напряженным голосом, прежде чем тоже теряет самообладание. Он дергается и ругается на языке фейри, когда входит в нашу хранительницу.

Я хотел оказаться внутри великолепной киски Мэйвен, но теперь я не могу оторвать глаз от того, как выглядят ее сиськи, пока она пытается отдышаться. Ее платье сдвинулось, так что теперь они обе на виду, прижимая к себе наши метки и ее шрам — все на виду и дразня меня до безумия, совсем как тогда, на той гребаной вечеринке.

Боги, я так люблю сиськи моей хранительницы. Решив, что хочу кончить на все это, я обхожу алтарь и нежно убираю волосы с ее лица, поражаясь тому, насколько она чертовски великолепна.

Мэйвен ухмыляется мне и принимает меня в свой рот. Я стону, когда ее язык скользит под головкой моего члена, одновременно дразня и исследуя. Она так жадна до этого, принимая все больше с каждым моим толчком.

Удовольствие сжимает мои яйца, как проклятые тиски, когда она стонет и сосет меня — и когда она сглатывает вокруг меня, я едва сдерживаю крик. Быстро отрываясь от скользкого совершенства ее рта, я глажу себя, пока мое освобождение не окрашивает ее прекрасную грудь снова и снова.

Когда я заканчиваю, я все еще не могу оторвать глаз от того, насколько она прекрасна, когда мы устроили с ней такой беспорядок.

— Боги небесные, ты такая ослепительная, любимая, — выдыхает Крипт, такой же очарованный нашей сексуальной, божественной хранительницей, как и я.

Но очередь Бэйлфайра еще не дошла. Он уже делает шаг вперед, голубое пламя мерцает под его кожей, как признак того, насколько он возбужден. Обычно веселый оборотень с нежной легкостью переворачивает Мэйвен на алтарь, целует одну из ее ягодиц и раздвигает ее, пока не входит в ее мокрую киску сзади.

Когда он толкается до упора, звук, который она издает, доходит прямо до моих яиц. Бэйлфайр настолько теряется от ощущения пребывания в ней, что начинает трахать ее жестко и быстро, пока звук шлепающей кожи не наполняет храм вместе с их стонами и вздохами.

— Трахни меня, — умоляет Мэйвен, хватаясь за края алтаря, чтобы он не скинул ее с ног силой своих мощных толчков. — Трахни меня, трахни меня, трахни меня…

Она так близка к своему следующему оргазму, что полностью расслаблена, мокрая от пота и задыхающаяся, когда дракон-оборотень крепко сжимает ее бедра, ругаясь, когда дает ей то, в чем она нуждается.

Когда Мэйвен, наконец, прячет лицо в одной из своих рук, пытаясь заглушить крик эйфорического освобождения, я стону прямо рядом с Бэйлфайром. Его голова откидывается на плечи, и он падает с обрыва вместе с ней, медленно двигаясь и ругаясь, пока, наконец, в храме не перестают раздаваться звуки секса, которые так чертовски возбуждают меня.

— Это два, — бормочу я хриплым голосом, наблюдая, как Бэйлфайр выходит.

Сайлас и Крипт оба ругаются, когда сперма капает между покрасневших бедер Мэйвен. Она садится прямо на алтарь и замечает, куда мы смотрим. Мое сердце колотится, а член пульсирует от возбуждения, когда моя коварная хранительница наклоняется, собирает часть спермы, стекающей между ее ног, и подносит к ее губам, чтобы попробовать.

О мои боги.

— Сжалься над нами, черт возьми, — наполовину смеется, наполовину стонет Крипт. — Мы всего лишь смертные, любимая.

— Я не буду держать на вас зла, — дразнит Мэйвен, облизывая губы.

Сайлас выглядит почти таким же диким, как я начинаю чувствовать, когда он приходит в себя, не сводя с нее глаз. — Еще по одному, ima sangfluir?

Губы Мэйвен изгибаются, но она делает паузу, обдумывая. — Не здесь. Один из этих культистов может просто войти в любой момент и полюбоваться. — Затем она смотрит на меня, ухмыляясь. — Не всем из нас это понравилось бы так же, как другим.

Я сдерживаю улыбку. Она права. Я не возражаю против зрителей.

Однако мысль о том, что кто-то увидит, как она выглядит так чертовски невероятно, вызывает у меня желание заморозить чьи-то внутренности.

— Давай попрощаемся с вечеринкой и перенесем это в нашу квартиру, — предлагаю я.

Мы все согласны. Пока остальные одеваются, Крипт осторожно помогает Мэйвен слезть с алтаря. Он берет ее лицо в ладони, чтобы медленно поцеловать нашу хранительницу, в то время как на нем загораются отметины. Как только он отпускает ее, моя великолепная хранительница поправляет свое платье, использует мой сброшенный жакет, который я предлагаю ей, чтобы убрать нашу сперму, и начинает распутывать свои вьющиеся волосы.

Боги, мне нравится, как она выглядит, когда раскраснелась и ее только что трахнули.

Я готов продолжать в том же духе в течение следующих нескольких часов — или, если нашей хранительнице понадобится перерыв, я помассирую ее уставшие мышцы, вымою ей волосы шампунем и сделаю все, что она захочет. Столько всего произошло, что у меня едва хватало времени побаловать своего Подснежника так, как она того заслуживает.

Мы все не торопимся, пребывая в дымке постсексуального блаженства, пока Мэйвен не напрягается.

— Черт, — шепчет она.

— Бу? — Бэйлфайр хмурится, его внимание переключается на ее грудь. — Я слышу, как снова колотится твое сердце. Что происходит?

Она поворачивается лицом ко входу в храм, ее горло сжимается в знак страха.

— Призраки.

Я только однажды слышал этот оттенок ужаса в ее голосе. Я быстро понимаю, что это значит, и ругаюсь.

— Гидеон здесь, — объявляю я.

По сигналу снаружи храма раздаются крики.

45

Эверетт

Крики снаружи достаточно громкие, чтобы их можно было услышать, несмотря на толстые каменные стены. Мэйвен вытаскивает свой кинжал из эфириума, который быстро превращается в косу, когда она выбегает из храма со своей неестественной скоростью. Остальные следуют за ней по пятам.

Как только я распахиваю двойные двери, звук перепуганного хаоса усиливается.

Все присутствующие на празднике в реальном времени реагируют на свои самые большие страхи. Многие из них бегут, ослепленные тем, что видят в своих головах, врезаясь друг в друга или в деревья. Многие культисты и реформисты нападают друг на друга. Бывшие охотники за головами выкрикивают всякую чушь, убегая с поляны, как будто за ними гонятся демоны.

Феликс пытается оттащить койота, которым, я могу только предположить, является Дирк, от другого члена своего квинтета. Кензи бросает недоеденный мясной шампур в глаз культисту, чтобы удержать его от нападения на нее в своем паническом безумии.

Другие реформисты лежат, рыдая, парализованные неподдельным ужасом, пока шепот этого мутировавшего, отвратительного призрака насмехается над живыми из тени этого мертвого леса. Где-то вдалеке раздается несколько громких выстрелов, прежде чем начинают выть адские псы.

Мое внимание переключается на Мэйвен как раз вовремя, чтобы увидеть, как она уворачивается от безумного реформиста, перепрыгивает через пиршественный стол и взмахивает косой по светящейся дуге. Она свистит, пронзая сердце призрака, который воет и шипит даже громче, чем остальные крики, пронизывающие этот лес.

Шипящий смех другого призрака эхом отдается поблизости, едва слышный на фоне криков, пронизывающих этот лес.

В голосе Мэйвен, когда она говорит через связь, все еще слышен страх, и это говорит мне о том, что Гидеон все еще где-то здесь. — Защита, которую установил Коутс, недостаточно сильна, чтобы защитить этих людей. Сайлас, этим людям нужна…

— Защита. — Он уже сбегает по ступеням храма и сворачивает к краю поляны, бросая магию крови, которая уничтожает несколько движущихся теней. — Предоставь это мне.

Резкий крик боли неподалеку привлекает мое внимание, когда он замолкает. Ослепленный страхом Орландо Коутс только что невольно забрел в одно из небольших кострищ. Теперь он весь горит, когда бежит через поляну, натыкаясь на других перепуганных людей.

Поднимая руку, я замораживаю его и размораживаю за считанные секунды, гася пламя. Лидер культистов падает на землю, теряя сознание. Я смотрю на свою руку. Я почти забыл, насколько точно я управляюсь со своей стихией, когда мое проклятие снято.

Большую часть своей жизни я выслушивал комплименты по поводу своих способностей и воспринимал эти комплименты как пустую лесть, поскольку мне их явно не хватало.

Сейчас? Я никогда не чувствовал себя таким сильным.

— Нет! Мэйвен!

Рев Бэйлфайра рядом со мной вызывает страх и панику, проносящиеся по моему телу. Черт возьми, она ранена? Она снова умирает? Где она? Я бросаюсь вниз, в хаос теневого измученного, разрушенного праздника, быстро впадая в отчаяние, когда не вижу своего Подснежника.

— Дорогая, — Крипт задыхается, где бы он ни был в Лимбе. — Что случилось с твоими глазами? Боги небесные, у тебя везде кровь. Крейн, иди сюда и…

Мэйвен клянется через связь. — Что бы вы, ребята, ни видели, это призраки добираются до вас. Я в полном порядке.

Словно в подтверждение ее слов, агонизирующий крик другого призрака эхом разносится по лесу, окружающему поляну. Мэйвен появляется между деревьями, все еще сжимая косу, ее красивое белое платье забрызгано темной кровью этих неосязаемых, вселяющих страх теневых демонов.

Облегчение ослабляет меня на секунду, прежде чем ослепленный страхом культист врезается мне в бок, сбивая меня с ног. Моя голова ударяется обо что-то твердое, отчего в ушах звенит. Когда культистка в своем слепом ужасе пытается вцепиться в мою кожу, я замораживаю ее намертво и отталкиваю от себя, поднимаясь на ноги.

Мое зрение расплывается из-за удара по голове, и я еще больше дезориентирован, когда слышу где-то вдалеке новые выстрелы. Но я замираю, когда потусторонний шипящий голос наполняет мои уши.

— Избранный, ты идешь один…

От этих слов у меня мурашки бегут по коже. Это так и не было переведено полностью, но эти строки из моего личного пророчества. Страх застревает у меня в горле, и я не могу пошевелиться, поскольку мое сердце учащается до опасной скорости.

Внезапно все, что я вижу, — это Мэйвен, мертвая у меня на руках.

Ушла.

Мне всегда было суждено подводить ее. Быть одному.

— Эверетт, пригнись, — говорит мне ее красивый голос.

Но я едва замечаю это предупреждение, потому что ее совершенное тело безвольно лежит в моих руках. Пустота в ее безжизненных глазах снова что-то ломает во мне. Слезы текут по моим щекам, замерзая вместе со всем остальным, к чему я прикасаюсь.

— Проклятое оружие… порок хранителя мертв, — шепотки передразнивают, все еще повторяя пророчество, которое мучило меня годами. — Смерть пришла… Чтобы забрать пять душ…

Что-то снова врезается в меня. Это чертовски сбивает с толку, потому что все, что я вижу, — это худший момент в моей жизни на повторе, но я знаю, что кто-то только что овладел моим физическим телом. Воздух прорезает свист, прежде чем яростное шипение и визг достигают моих ушей.

И вдруг я, моргая, смотрю на темнеющее сумеречное небо.

Мэйвен только что убила последнего призрака, который мучил всех на этой поляне. Крипт схватил меня, чтобы убрать с дороги, чтобы она могла разрезать эту чертову штуку пополам. Крики на поляне начинают стихать по мере того, как вместе с ними исчезает влияние призраков.

Я выдыхаю, дрожащими руками вытирая влагу с висков, и поднимаюсь на ноги. Мэйвен замечает это и немедленно подходит ближе, чтобы обнять меня.

Меня не волнует, что она вся в крови призраков. Я крепко прижимаю ее к себе на секунду, мысленно напоминая себе снова и снова, что она здесь, и она жива, и мы снова связаны. Это был просто еще один проклятый призрак, забравшийся в мою голову.

И все же…

Я почти уверен, что мысль о том, что я снова потеряю весь свой мир, всегда будет преследовать меня.

— Скажи мне еще раз, — умоляю я Мэйвен, разговаривая только с ней телепатически.

Она точно знает, что я имею в виду, когда смотрит на меня снизу вверх. Несмотря на убийство призраков, от нее все еще так захватывает дух, что становится чертовски больно, когда она встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня в подбородок.

— Я люблю тебя и никуда не собираюсь уходить.

Эти слова — мой спасательный круг.

Крипт приподнимает подбородок Мэйвен, изучая ее лицо, чтобы убедиться, что ее глаза все еще там, где им положено быть. Затем он усмехается. — По тебе так хорошо течет кровь демонов, дорогая. Есть шанс, что ты позволишь мне взмахнуть твоей косой? Кажется, это будет весело.

— Так и есть, — улыбается в ответ наша хранительница, прежде чем снова стать серьезной, ее решительный взгляд обводит поляну. — Но у нас проблема. Ни один из призраков, которых я только что убила, не был Гидеоном. Он играет в свою любимую игру.

Прятки. Я помню, как этот дьявольский засранец дразнил ее по этому поводу, когда мы впервые пересеклись с ним. За последние шесть месяцев я не видел ни единого гребаного проблеска этого мудака — я надеялся, что Мэйвен все-таки убила его на Аляске.

Очевидно, что нам не настолько повезло.

Празднование испорчено, поскольку все постепенно выходят из истерии, вызванной страхом. Квинтет Бэрд заботливо окружает Кензи, в то время как культисты ухаживают за своим обожженным, потерявшим сознание лидером. Реформисты проверяют друг друга, все еще находясь на взводе, и со страхом осматривают свое окружение.

Есть много травмированных, но никто не погиб. Вероятно, за это следует благодарить мою хранительницу за быструю реакцию.

Я присматриваюсь ко всем ближайшим теням, когда Сайлас и Бэйлфайр присоединяются к нам. Бэйлфайр измазан чужой кровью. Если не считать того, что Сайлас выглядит невероятно виноватым, с ним все в порядке.

— Я должен был усилить защиту сразу же, как мы прибыли. Прости меня, sangfluir. Это была моя вина, — говорит он Мэйвен.

— Вера в это не делает это правдой, — бормочет она, все еще крепко сжимая косу, выискивая признаки худшего из призраков. — Кроме того, если бы Гидеон смог преодолеть Границу раньше, то твоя смена оберегов не уберегла бы его от…

Вдали в лесу раздаются три выстрела, привлекающие наше внимание.

— Кому-то нужна помощь, — понимает Бэйлфайр. Затем он быстро осматривает последствия нападения призраков, и кровь необъяснимым образом отливает от его лица. — Подождите. Где…

Мое внимание привлекает Феликс, который залечивает укусы койота на ноге Вивьен.

— Командир. — Феликс поднимает руку, чтобы показать, что его реформистское магическое клеймо светится. — Это сигнал бедствия. Дуглас только что запустил его.

— Куинн, — задыхается Бэйлфайр, уже спотыкаясь, направляясь к краю недавно защищенной поляны. — Она пропала. Как и Лилиан.

Дерьмо.

Остальные из нас без колебаний бросаются за ним. Несмотря на то, что я хочу умолять Мэйвен остаться на поляне и помочь остальным восстановиться после ужасов призраков, я знаю, что моя хранительница никогда бы добровольно не отправила нас навстречу опасности и не осталась позади.

Лес полон искореженных мертвых деревьев и клубящегося тумана. Когда сумерки полностью переходят в ночь, сгущается тьма, и мы впятером держимся поближе друг к другу, бегая и выискивая признаки чьего-либо присутствия.

— Лилиан! — Бэйлфайр кричит. — Куинни?

Остальные из нас тоже зовут их. Но, наконец, я резко останавливаюсь, когда мельком вижу мертвого бывшего наемника, распростертого на земле неподалеку.

— Сюда, — говорю я остальным.

Когда я добираюсь до неподвижного наследника, я понимаю, что другие люди разбросаны по земле, либо мертвые, либо тяжело раненные в этой густо поросшей лесом местности. Здесь также безжизненно распростерты на земле две адские гончие.

Учитывая, что некоторых из этих людей укусили по нескольку раз и швыряли вокруг, как тряпичных кукол, я не удивляюсь, когда вижу поблизости любимую адскую гончую Ашера, Дьявола, свернувшегося калачиком. Похоже, в него выстрелили раз или два, но он все еще дышит.

Другие неподвижные бывшие охотники за головами, очевидно, тоже были застрелены.

— Гидеон рядом, — бормочет Мэйвен рядом со мной, осматривая темный лес за пределами заклинания света, которое она призвала в свои руки.

Сайлас всматривается в тени, перешагивая через одно из мертвых тел, и произносит свое собственное световое заклинание, которое светится красным. — Либо он проник в головы этих наследников, либо он проник в голову Ашера Дугласа. Если последнее, то сигнал бедствия наемника, возможно, был ловушкой, устроенной для нас призраками.

Черт возьми. Он прав.

— Нет, никаких ловушек. Просто мои друзья устроили мне засаду благодаря этому темному ублюдку.

Мы все удивлены, увидев Ашера Дугласа без рубашки, прислонившегося к дереву за каким-то разросшимся кустарником. Он морщится, пытаясь вытащить пулю из голени. Это не единственная пуля в нем — в него явно стреляли несколько раз. Он покрыт таким количеством крови, что почти трудно разглядеть все остальные татуировки, покрывающие его обнаженный торс.

Когда Мэйвен видит, в каком он состоянии, она бросает взгляд на Сайласа. Это все, что ей нужно сделать, прежде чем он присаживается на корточки, чтобы помочь Ашеру залечить несколько наиболее серьезных пулевых ранений. Наемник облегченно выдыхает, когда его тело медленно начинает восстанавливаться под действием магии крови фейри.

— Что здесь произошло? — Настороженно спрашиваю я.

Что, если это просто еще один трюк призраков?

— Я увидел как Лилиан и еще нескольких человек, выбегают с поляны, поэтому последовал за ними, чтобы посмотреть, что происходит. Я не знал, что на них повлиял призрак, — ворчит Дуглас. — Мои друзья сошли с ума, как только мы вошли в лес. Мы с Дьяв пытались остановить их, так что теперь мы оба — швейцарский сыр. Это все, что я знаю.

Бэйлфайр, прищурившись, смотрит на него. — И мы должны поверить, что призрак на тебя вообще не подействовал?

Дуглас не может ответить, морщась от боли, когда Сайлас наклоняет его вперед, чтобы извлечь еще одну пулю, застрявшую высоко в плече. Мэйвен наклоняет голову, чтобы рассмотреть золотого феникса, покрывающего большую часть окровавленной обнаженной спины здоровенного бывшего охотника за головами.

— Так вот почему призрак не добрался до тебя, — размышляет она. — Это благословение, а не татуировка. Арати прикоснулась к тебе.

— Отлично, теперь Царица Богов звучит как извращенка.

— Я ее родственница. Конечно, она извращенка. — Она выпрямляется, снова оглядываясь по сторонам, когда где-то на этих деревьях каркают вороны. — Где Лилиан и Куинн? — спросила она.

Наемник бросает взгляд на своего свернувшегося калачиком, окровавленного, массивного адского пса и присвистывает. — Дьяв. Хороший мальчик. Отпусти ее.

Красные глаза адского пса перемещаются на нас, прежде чем он фыркает и разворачивается всем телом, отводя в сторону свой темный хвост. Как только Бэйлфайр видит свою племянницу без сознания, прижавшуюся к боку адского пса, он спешит к ней, чтобы проверить пульс, игнорируя предупреждающее рычание адской гончей.

— Она ранена? — Спрашивает Крипт, оглядываясь на Дугласа.

Дуглас ругается, когда Сайлас наконец вытаскивает пулю из его плеча. — Она споткнулась и ударилась обо что-то головой, когда гналась за Лилиан. Вероятно, просто сотрясение мозга. Она в безопасности со мной и Дьявом пока мы не сможем вернуть ее командующей Децимус. У Дьяв приказ охранять ее ценой своей жизни.

Это меня удивляет. Этот чертов адский пес — единственное, о чем заботится этот наемник, помимо еды, сна и денег.

— Слава гребаным богам. Я твой должник, — Бэйлфайр встает, позволяя адской гончей снова охранять маленького водного элементаля.

— Гналась за Лилиан? — Мэйвен повторяет слова наемника. — Куда ушла Лилиан? — спросила она.

Его лицо вытягивается. — Она ушла не по своей воле. Тени ожили из гребаного ниоткуда и утащили ее прочь — в ту сторону, — добавляет он, кивая подбородком, после чего выглядит на удивление сочувствующим. — Ее крики прекратились прежде, чем я смог закончить с этими парнями. Мне жаль.

Гребаные боги.

Я поворачиваюсь к Мэйвен, уже протягивая к ней руку, но она надевает непроницаемую маску. Она поворачивается и уходит через темный лес в указанном им направлении.

— Мэйвен! — Кричит Сайлас, когда мы мчимся за ней.

Даже Бэйлфайр с трудом поспевает за нашей хранительницей, огибая деревья, перепрыгивая через поваленные бревна и прочесывая эту часть леса в поисках Лилиан. Заклинание света в ее руках и красное свечение Сайласа рядом со мной отбрасывают вокруг тусклое, тревожащее сияние. Они едва сдерживают тени.

Темнота в этих лесах кажется почти осязаемой, когда Мэйвен внезапно сворачивает вправо, выслеживая Гидеона, используя свою способность чувствовать демонов. Озноб пробегает по всему моему телу, когда я слышу шипящий шепот где-то в окружающих нас мертвых деревьях.

Мэйвен стоит совершенно неподвижно. Остальные из нас окружают ее строем квинтета, которому нас научили в Эвербаунде, молчаливо и внимательно.

— Я останусь и поищу ее, — предлагает Крипт, глядя на Мэйвен. — Но если ты останешься, это именно то, чего он хочет. Он охотится за тобой, любимая. Подначивает тебя.

— Я знаю. Он может заполучить меня. Только не Лилиан, — хрипит она, ее лицо зловеще освещается фонариком в ее руках.

— Нет, — огрызаюсь я, свирепо глядя на нее. — Крипт прав. Мы в идеальном месте для его атаки. Этот засранец хочет подпитаться твоим страхом, но если ты уйдешь…

— Я не уйду, пока не найду ее.

Я хочу снова возразить, но мы все слышим легкую дрожь в голосе Мэйвен. Меня убивает слышать ее такой.

Но мы не позволим Гидеону приблизиться к ней. То, через что он заставил меня пройти в моей голове на Аляске, было чертовски отвратительно. Мне ненавистно, что он вообще когда-либо был в сознании моей хранительницы. Ни за что на свете никто из нас не позволит ему мучить ее снова.

— Бу… — начинает Бэйлфайр, столь же отчаянно желая вытащить ее отсюда.

Но его слова обрываются, когда тени вокруг нас сгущаются и оживают в течение доли секунды. Тьма обрушивается на нас, как волна вязкого черного дыма, скрывая все из виду и гася световые заклинания, которые только что держали Мэйвен и Сайлас.

Инстинктивно я бросаю лед в тень, которая, как я вижу, движется к Мэйвен, но вместо этого Крипт кричит от боли. Черт. Бэйлфайр рычит, моя хранительница ахает, а затем вокруг нас эхом разносится самый отвратительный звук рвущейся плоти и связок.

А потом теплая жидкость брызгает мне на лицо.

Я достаточно раз участвовал в боях на передовой, чтобы уже знать, каково это — чувствовать брызги чужой крови.

О боги мои. О боги мои. Нет.

Мэйвен.

Я даже не могу говорить или сосредоточиться достаточно, чтобы передать это через связь. Я застываю в ужасе, когда кровь стекает по моему лицу. Но я не почувствовал, как связь разорвалась. Так что же, черт возьми, только что произошло?

— Мэйвен… — начинает кричать Сайлас, такой же встревоженный и сбитый с толку, как и я.

— Сладкий ворон, сладкий страх, кто нашел тот и владеет, но это кончается здесь, — шепчут песню голоса, эхом разносящиеся по темному лесу. — Никогда не нравилось, что ты ей нравишься. Пришло время увидеть твои слезы.

Сайлас начинает читать другое заклинание, но вскрикивает от боли как раз в тот момент, когда что-то варварское вцепляется в мой череп, скручивая и выворачивая, пока не проникает глубоко в мозг.

Я падаю в обморок, когда сводящие желудок образы заполняют мое зрение. Младшая версия Мэйвен, рыдающая и беспомощно бьющаяся на земле в извилистом лесу, очень похожем на этот, когда у нее идет кровь из носа. Выпотрошенные монстры были выставлены на всеобщее обозрение за большими зловещими воротами из оникса. Молодые подростки сражаются друг с другом насмерть на огромной, богато украшенной арене, кровь растекается по каменному полу на глазах у устрашающего вида зрителей.

Но в отличие от прошлого раза, когда этот призрак проник мне в голову, это длится всего долю секунды, прежде чем Мэйвен кричит на языке, которого я не понимаю. Вспышка священного магического света на мгновение ослепляет меня, гасит всю тьму, оставшуюся в этой части Эвербаундского леса. Я уверен, что такую сильную вспышку света можно заметить на всем пути от замка.

Ее заклинание полностью выбрасывает этого больного мудака из моей головы, когда тени полностью отступают, а в лесу остается сияние, подобное полуденному свету. Мы остаемся одни в этом пространстве так внезапно, что это дезориентирует.

На мгновение я испытываю благодарность за мощную магию Мэйвен.

И затем мое внимание переключается на ужасную сцену, которую только что осветили, чтобы подчеркнуть каждую деталь.

О мои гребаные боги.

Мое сердце разрывается, когда колени Мэйвен падают на лесную подстилку, когда она оцепенело наблюдает за этой тошнотворной сценой.

Лилиан буквально разорвана на куски. Ее кровь капает со стволов ближайших деревьев и забрызгивает мое и остальных членов моего квинтета перепуганные лица. Запекшаяся кровь и части тел разбросаны по лесной подстилке. Голова смертной находится неподалеку, ее светлые вьющиеся волосы испачканы кровью.

Я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Я никогда не видел, чтобы Мэйвен так ломалась, как сейчас. В потрясенной тишине этого призрачного леса ее первый крик горя разрывает мое сердце надвое. Впервые с тех пор, как я встретил свою жизнерадостную, сильную хранительницу, она разражается душераздирающими слезами.

Это была ее опекунша. Ее самый старый друг. Единственный человек, который помог Мэйвен пережить ад, прежде чем помочь мне пережить мою собственную версию этого ада за последние шесть месяцев. Мэйвен с трудом вернула Лилиан в ее жизнь. Из всех вещей, которые гребаный призрак мог сделать, чтобы причинить ей боль, это худшее.

В течение одного ужасного момента, который, кажется, длится вечно, никто из нас не знает, что сказать, чтобы утешить нашу опустошенную хранительницу.

Я не могу дышать.

Наконец, Бэйлфайр опускается на колени перед Мэйвен и прижимает ее к своей груди, тщательно загораживая от нее ужасное зрелище. Я впервые смотрю на остальных и вижу, что бок Крипта все еще заживает после того, как я случайно порезал его осколком льда в темноте. В остальном наш квинтет не пострадал, но теперь мы сталкиваемся с новым кошмаром — с тем, какую бездонную утрату переживает Мэйвен.

— Нам нужно отвести ее в безопасное место, — наконец произносит Сайлас через связь, осторожно оставляя нашу хранительницу в стороне, когда он смотрит на заклинание вокруг нас. — Оно исчезнет, и этот проклятый призрак вернется, чтобы издеваться над ней.

— Да, доставьте ее в безопасное место, а я сам найду этого проклятого призрака, — телепатически ухмыляется Крипт.

— Ты не можешь убить его без благословенной кости, — напоминаю я ему, прежде чем посмотреть на Бэйлфайра.

Бэйл кивает и пытается смахнуть слезы с лица Мэйвен, не позволяя ей заглянуть за его крупную фигуру. — Давай, Дождевое Облачко, — тихо бормочет он, пытаясь сдвинуть ее с места. — Давай выбираться отсюда.

— Нет, — сопротивляется она, вытирая слезы, которые стекают по ее щекам и подбородку. — Я жду ее.

Выражение лица Сайласа мрачнеет, когда он в очередной раз окидывает взглядом ужасную сцену перед нами. — Ее духа здесь нет, sangfluir.

— Не Л-Лилиан, — удается ей выдавить хриплым от слез голосом. — Мою маму. Я молилась, чтобы она пришла. Я должна это исправить.

Неужели она думает, что Синтич вернет Лилиан? Я чувствую себя таким чертовски беспомощным, наблюдая, как женщина, которую я люблю, испытывает такую боль.

И Сайлас прав. Чары света вокруг нас медленно рассеиваются по мере того, как тьма возвращается в этот район Эвербаундского леса. Я не хочу, чтобы Мэйвен приближалась к теням прямо сейчас — не тогда, когда этот кусок дерьма может попытаться снова добраться до нее. Ей нужно время, чтобы оплакать ее, но ее безопасность — мой самый большой приоритет на всю оставшуюся жизнь.

Ждать Синтич — это не вариант.

— Подснежник, — бормочу я, поднимая кинжал из эфириума, который она уронила. — Пора идти.

— Нет, — всхлипывает она.

— Завтра мы устроим ей достойные похороны, дорогая, — мягко обещает Крипт, присаживаясь рядом с ней, чтобы обхватить ее лицо. Он выглядит таким же измученным, как и все мы, когда видит ее такой. — При дневном свете. Если хочешь, ее похоронят рядом с твоим надгробием, но нам нужно забрать тебя отсюда.

— Нет.

Даже в глубоком трауре она самый упрямый человек, которого я когда-либо встречал. Бэйлфайр просто обнимает ее, пока она плачет. Сайлас молча начал использовать магию, чтобы убрать худшее из жуткой сцены, пытаясь избавить ее от возможности увидеть еще больше этой трагедии.

В какой-то момент Мэйвен безутешна, когда ее крепко сжимает в объятиях Бэйлфайр. Но как только ее чары начинают, наконец, рассеиваться и я слышу дьявольский, леденящий душу смех боги знают откуда, ее охватывает ярость. Мэйвен быстро вырывается из объятий Бэйлфайра, протягивая руку ко мне за кинжалом.

Сайлас замечает это и качает головой. — Нет, sangfluir. Сейчас не время…

— Сейчас то самое время, — кипит она. — Он пришел, чтобы выполнить предупреждение Амадея. Он задерживается только для того, чтобы питаться моим страхом, а потом снова исчезнет. Я не собираюсь ждать, чтобы отомстить за нее.

— Мэйвен… — начинаю протестовать я, паника сжимает мое сердце при мысли о том, что этот извращенный ублюдок подобрался к ней так близко.

Она заглушает мои слова взглядом, который показывает мне всю неприкрытую ярость, скрывающуюся под ее сломленной внешностью.

Я позволил своим аргументам заглохнуть. В конце концов, моя хранительница нашла способ вернуться из гребаного Рая, когда боги настаивали на том, чтобы она осталась. Если сами боги не смогли помешать ей осуществить то, к чему она стремилась, то каковы, черт возьми, у меня шансы?

Но я не оставлю ее.

Никогда, блядь, больше, я не оставлю ее.

Мы все напряжены и молчим, пока остатки ее заклинания священной магии медленно испаряются, не оставляя ничего, кроме тусклого свечения от подсвеченных меток Крипта. Мэйвен держит свой кинжал из эфириума, медленно крутя его в руке и выжидая удобного момента.

Леденящий душу насмешливый шепот Гидеона танцует в темноте. — Маленькая богиня, сломанная птичка, плачущая дочь, которую никто не слышит. Никаких тебе больше шахмат.

Он шипит от смеха.

Она молчит, ожидая, пока ее непроницаемое лицо скрывает боль.

Мои челюсти сжимаются, пока я остаюсь рядом со своей хранительницей, иней пробирается к кончикам моих пальцев, пока я готовлюсь сделать — я даже не знаю, что. В отличие от других призраков, он осязаем, но мой лед не причинит ему вреда.

— Такой восхитительный страх, милейший ворон Мэйвен, — поет Гидеон.

Бэйлфайр взбешен. Голубое пламя мерцает под его кожей, когда он оглядывается. — Выходи, ты, гребаный трус.

Еще больше потустороннего смеха разносится между деревьями, пока экспериментальный призрак играет с нами. Тени смещаются, время от времени клубясь и уплотняясь вокруг того места, где мы стоим наготове.

— Крипт. Отправляйся в Лимб. Он тебя там не видит, — телепатически сообщает Мэйвен.

Он немедленно погружается туда.

— Охотясь на меня, охотясь на тебя. Вернулась из могилы, чтобы оплакивать могилу, — насмехается призрак. — Если бы она никогда не любила тебя, она бы выжила. Те, кто любит тебя, должны умереть.

Чтобы подчеркнуть свою точку зрения, призрак, наконец, делает свой следующий ход. Тени бросаются к Бэйлфайру, но оборотень вовремя уклоняется в сторону. Мое внимание приковано к кружащимся, осязаемым теням. Я едва успеваю заметить расплывчатую темную фигуру, поднимающуюся позади Сайласа, прежде чем клинок из эфириума Мэйвен устремляется к ней.

Ее кинжал просвистел прямо над головой Сайласа и вонзился в середину призрака. Шипение боли Гидеона наполняет воздух, когда тени обвиваются вокруг шеи Сайласа и одновременно выдергивают кинжал. Лезвие опускается вниз, целясь в грудь фейри, когда его душат.

Пока Крипт не вываливается из Лимба и не взмахивает своим собственным мечом вверх, выбивая ее кинжал из тени.

Мэйвен извлекает выгоду из временного замешательства призрака, двигаясь быстрее, чем мои глаза могут заметить, когда она ловит вращающийся клинок и бросается вперед. Внезапно я вижу, как Мэйвен вонзает клинок из эфириума в демона.

Гидеон кричит, и его осязаемые тени пытаются окружить Мэйвен, как тысячи зловеще острых кинжалов, но она кричит что-то, от чего вокруг нее вспыхивает священная магия. Ее заклинание пробивает каждую из его попыток причинить ей вред, когда она снова наносит ему удар, черная призрачная кровь хлещет во все стороны.

Снова, и снова, и снова она вонзает в него кинжал.

Крики становятся оглушительными, когда то, что осталось от Гидеона, падает на лесную подстилку, корчась в массе умирающих теней. Мэйвен не сбавляет обороты даже после того, как конвульсии прекращаются, но когда призрак испаряется, как и все остальные, мой Подснежник выглядит измученным.

Сайлас все еще пытается отдышаться после того, как его чуть не задушили, но Бэйлфайр помогает ему подняться, и мы с Криптом тут же присаживаемся на корточки рядом с Мэйвен.

Свежие слезы текут по ее хорошенькому личику, когда я прижимаю ее к себе, тихо повторяя, что все будет хорошо.

— Он мертв, — мягко заверяет ее Бэйлфайр, глядя вниз, на то место, где только что был призрак.

— Ты прекрасно отомстила за нее, — добавляет Крипт, убирая волосы с заплаканного лица.

— Так и есть, — бормочет женский голос рядом с нами.

У меня даже нет слов, чтобы описать тот ужас, который наполняет меня от одних этих трех слов. Это совершенно другой вид страха, отличный от слепой паники призраков. Он контролируемый. Абсолютный. Первобытный страх, который преследует тебя, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

С колотящимся в горле сердцем я смотрю поверх головы Мэйвен, чтобы впервые увидеть свою тещу во плоти.

46

Мэйвен

Последние несколько минут были такими размытыми, что я успела осознать только три вещи.

Во-первых, я убила Гидеона.

Во-вторых, моя мать здесь.

В-третьих, Лилиан мертва.

Или, может быть, я еще не осознала этот последний факт, потому что мое сердце все еще вытворяет что-то ужасное у меня в груди. Я задыхаюсь от сюрреалистичности зрелища того, как она была разорвана на куски.

Она умерла в страхе. Это я точно знаю.

И меня здесь не было, чтобы помочь ей.

Смерть всегда была частью моей жизни. Она окружала меня столько, сколько я себя помню. Я тоже всегда чувствовала это — как отлив, уносящий с собой искру жизни.

Но на этот раз чувствовать это по-другому. Это больно. Я не видела дух Лилиан, не чувствовала, как она уходит или прощается.

Мне нужно это прощание. Если я не могу вернуться назад во времени и изменить тот факт, что меня не было здесь, чтобы защитить ее, мне нужно хотя бы увидеть ее снова. Вот почему я подавила свою гордость и помолилась впервые бог знает за сколько времени.

Теперь я чувствую, что все четыре моих пары напряжены от страха, поскольку моя мать стоит рядом. Ее капюшон из теней накинут, полностью скрывая ее лицо, когда она нависает над нами в этом жутком, залитом кровью лесу. Еще одна коса лежит у нее на плече, почти копия той, что она подарила мне.

— Ты пришла, — наконец выдавливаю я.

Синтич опускает свою скрытую голову, ее голос такой же ровный и тихий, каким я его помню. — Как бы забавно это ни было, я не советую включать угрозы в свои будущие молитвы, произносимые вслух или нет.

Она далеко не самая дружелюбная личность, но я не упускаю то как, как все участники моего квинтета вздрагивают от ее голоса. Даже Крипт выглядит так, словно ему очень трудно привыкнуть к ее присутствию или смотреть прямо на нее.

Сайлас даже не пытается. Он застыл на месте, его багровые глаза расширились, когда он многозначительно посмотрел в противоположную сторону от богини смерти.

Они в ужасе от нее.

Я ничего не чувствую, но слышала, что она богиня страха. Возможно, это на них так действует. Но я слишком оцепенела от боли в груди, чтобы пытаться их успокоить. Вместо этого я снова смотрю на Синтич.

— Мне нужно попрощаться с Лилиан.

— Ты это упомянула в перерыве между всеми угрозами.

Я смотрю на фигуру в капюшоне. Она не издает ни звука и не шевелится.

— Должно же быть что-то, что ты можешь сделать, — наконец настаиваю я, наполовину боясь, что снова сломаюсь, если это не сработает.

— Есть. Ты просто еще не просила.

Почему боги пытаются вытянуть из меня это пожалуйста? Сначала Гален, теперь она?

— Пожалуйста, — скриплю я, достаточно отчаявшись, чтобы сдаться.

Синтич на мгновение задумывается в темной тишине, прежде чем ее капюшон снова опускается на лицо.

— Я отведу тебя в проход между двумя низшими планами существования. Вестибюль — это промежуточная точка, где духи, которых я пожинаю, ждут моего брата, чтобы отвести их к их соответствующей загробной жизни. Ты можешь пробыть там недолго, ибо только полностью божественное существо может находиться там без последствий.

— Последствий? — Произносит Крипт, наконец-то глядя на фигуру в капюшоне, преодолевая страх, который она излучает. — Нет. Она остается.

Синтич в капюшоне поворачивается к нему, в ее голосе слышится отвращение. — Нет?

— Она никуда не пойдет без нас, — уточняет Эверетт, умудряясь снова взглянуть на мою маму. — Особенно если это опасно.

— Скорее всего, она вернется, — размышляет богиня.

Это заставляет Сайласа нахмуриться, и он, наконец, тоже бросает взгляд через плечо на фигуру в капюшоне.

Бэйлфайр хмурится. — Что значит «скорее всего»? Мы ни за что на свете не собираемся рисковать…

Синтич откидывает капюшон, и на долю секунды ее лицо превращается в костлявую маску, настолько пугающую, что заставляет всех нас отшатнуться в удивлении. Ее лицо сразу же становится нормальным, как будто это было просто ужасающим предупреждением. Она смотрит на мой квинтет без всякого выражения, но в ее голосе слышится угроза.

— Я сотру с лица земли все воспоминания о вас четверых и буду смотреть, как ваши бренные трупы гниют на шпилях моих разрушенных храмов, если вы осмелитесь снова задавать мне вопросы.

Они все бледнеют от ее угрозы, которую она произносит более умело, чем что-либо, что я слышала раньше. Но это не мешает Бэйлфайру говорить через связь.

— Твою мать, Мэйфлауэр. Ты выглядишь так же, как…

— Как и она… — Эверетт начинает соглашаться, прежде чем замолкает в таком же испуганном восхищении.

Сайлас снова резко поворачивается лицом в другую сторону, оставаясь совершенно неподвижным, как будто думает, что это поможет ему избежать внимания тещи. Тем временем челюсть Крипта крепко сжата, когда он сердито смотрит на Синтич. Его отметины снова загораются, но он полностью игнорирует это.

— Не уходи, дорогая, — шепчет он в моей голове. — Я не могу последовать за тобой туда. Не делай этого со мной больше.

Моя грудь сжимается еще сильнее. Оставлять их одних на этом плане существования даже на мгновение будет больно, но…

— Мне нужно увидеть ее еще раз. Клянусь своим бьющимся сердцем, что я вернусь.

Он изучает меня мгновение, прежде чем опускает взгляд на пятна крови, оставшиеся после быстрой работы Сайласа. Наконец, он снова бормочет через связь: — Передай Лилиан мою благодарность.

— И мою, — добавляет Эверетт. — Она сделала для меня больше, чем когда-либо было нужно.

— Она заслуживает всей нашей благодарности, — соглашается Сайлас, по-прежнему не глядя на мою мать.

Бэйлфайр сжимает мою руку, ища утешения. — Крепко обними Лилиан за меня, попрощайся с ней, а потом возвращайся сюда, пока мы снова не потеряли свои гребаные мозги. Пожалуйста.

Я киваю и отстраняюсь от своего квинтета, чтобы встретиться лицом к лицу с Синтич. — Отведи меня в вестибюль.

Она грациозно двигается, крутя косу, когда воздух наполняет глухой свистящий звук. Мягко светящиеся руны священной магии повторяют траекторию ее косы, когда она движется по дуге, разрывая ткань этого плана, так что теперь у меня направлен взгляд в… ничто.

Чистая белая пустота.

Я анализирую это, не уверенная, на что смотрю. Когда я оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть, как мой квинтет реагирует на это, я понимаю, что все они находятся в точно тех же позах, что и минуту назад. Они даже не дышат, поскольку время застыло совершенно неподвижно.

— Как только ты вернешься, я освобожу их от этой временной заморозки, — говорит Синтич, очевидно, закончив ждать меня, когда она входит в вестибюль Запределья. — Как смертные, они не могут заглянуть за грани Запредельного, не будучи необратимо втянутыми в него. Иди.

Игнорируя то, что, черт возьми, творит мое сердце, я шагаю через разрыв между планами существования. Как только я ступаю в пустую белую пустоту, я чувствую… легкость. Сокрушительный груз смерти Лилиан спадает с моих плеч и груди, когда я иду вслед за своей матерью.

Я оглядываюсь по сторонам, отмечая полное отсутствие запахов и звуков. Здесь совершенно спокойно, когда мы идем по белому песку, похожему на субстанцию, сквозь все это ничто.

— Так вот как выглядит Запределье?

— Нет. Вестибюль позволяет духам заново пережить свои прошлые поступки — и добрые, и злые — чтобы они могли лучше понять окончательный вердикт моего брата об их загробной жизни. — Она останавливается и указывает косой в пустоту, глядя на меня сверху вниз своими чисто черными радужками. — Твоя опекунша заново переживает некоторые из своих самых светлых моментов. Теперь она ждет тебя. Мне нужно обсудить с братом одну услугу, прежде чем я вернусь.

Она уходит, не сказав больше ни слова, оставляя меня наедине с тем, что выглядит как еще больше пустой белизны. Но по мере того, как я делаю шаг вперед, мое окружение меняется.

Почти в мгновение ока я снова стою в своей старой лачуге в Нэтэре. Это место, где я провела так много одиноких дней и почти не спала ночами, слушая плач, шепот и завывания призраков снаружи.

Лилиан сидит на полу у самодельного камина и тщательно рисует углем шахматную доску. Она так сосредоточена, что еще не заметила меня, но эмоции так быстро сдавливают мне горло, что я не могу сдержать тихий звук, который издаю.

Боги, так приятно снова видеть ее такой. Живая и невредимая, она поднимает глаза и лучезарно улыбается, одновременно потрясенная и ликующая.

— Мэйвен! — Она встает и направляется ко мне, стряхивая уголь с рук, прежде чем остановиться передо мной. Как всегда, она не идет на объятия без моей инициативы.

И я инициирую их.

Конечно, я инициирую.

Меня не волнует, что мои нервы сжимаются, когда ее руки так крепко обнимают меня. Меня, блядь, ничего не волнует, кроме того факта, что я смогу обнять Лилиан еще хоть раз.

— Прости, — выдыхаю я. — Мне чертовски жаль.

Прости, что ты умерла в страхе. Прости, что я была причиной этого. Прости за все дерьмо, через которое я заставила тебя пройти.

Лилиан отстраняется, и я вижу слезы в ее ярко-голубых глазах. Она улыбается. — Нет, маленький ворон. Хватит винить себя. В том, что произошло, нет твоей вины.

— Гидеон не причинил бы тебе вреда, если бы не пытался добраться до меня. Амадей никогда бы не послал его, если бы я…

— Тсс, — успокаивает она, прежде чем взглянуть на импровизированную доску. — Сейчас подходящее время для игры, о которой ты упоминала? Твоя мать сказала мне, что ты не можешь оставаться слишком долго.

Взглянув вниз, я вижу те же самые фигурки ручной работы, с которыми мы с ней играли годами. Те, которые она подарила мне на один из моих «дней рождения» так давно.

О, мои гребаные боги.

Я вот-вот разрыдаюсь, совсем как Кензи.

Мне удается сдержаться и кивнуть головой. Мы с Лилиан сидим на полу лачуги, как и раньше. За исключением того, что, в отличие от старых времен, дневной свет проникает через окна, освещая это ветхое помещение, как будто теперь это счастливое место.

Я молча расставляю свою сторону доски, и она делает то же самое. Я делаю ход. Она делает ход. Я делаю еще один.

Наконец, я больше не могу этого выносить. Я смотрю на нее. — Это сработало?

Она наклоняет голову, отчего светлый завиток выбивается из ее косы. — Что сработало?

— Ты приняла миссию Гален, чтобы искупить свою вину. — Я делаю паузу, оглядывая свою убогую лачугу, прежде чем рассмотреть ее. — Ты снова увидишь Аннабель?

Лилиан изучает шахматную доску, передвигая очередную фигуру. — Пока не знаю. Сахар может решить, что я сделала недостаточно. Мое прошлое, возможно, более запутанное, чем ты думаешь.

Я стискиваю зубы, глядя на игру. Она всегда была хороша в шахматах, и это приятно, потому что это позволяет немного отвлечься, пока я должна обдумывать свой следующий ход.

Передвигая одного из своих коней, я снова смотрю на нее. — Я прослежу, чтобы ты добралась до нее. Я поговорю с Сахар.

— Мэйвен.

— Нет, — фыркаю я, качая головой. — После всего, через что ты прошла? Это абсолютное мантикорское дерьмо, если ты не получишь того, что обещала Гален. Вот и все. Чего бы это ни стоило, я собираюсь…

— Хватит! — Лилиан рявкает так неожиданно громко, что я замолкаю. Ее ярко-голубые глаза непреклонны. — Все, через что я прошла? Мэйвен Амато, тебе пора подумать о себе. Я сделала свой выбор, так что, какая бы загробная жизнь ни была уготовлена для меня, я больше ни о чем не жалею. Но я наблюдала за тобой много лет, и знаешь, что я увидела?

Я передвигаю еще одну фигуру после того, как она делает быстрый ход. — Полубогиню, ни хрена не подозревающую о своей истинной природе?

Она качает головой, раздраженно глядя на меня. — Я видела блестящую, отчаянно решительную девушку, которая каждый раз ставила других выше себя и никогда ничего не просила взамен. Ты не сидела без дела, жалея себя, даже в самые худшие дни, когда меня убивало видеть все, через что они заставили тебя пройти. Ты просто приняла это близко к сердцу и выжила, чтобы сделать именно то, для чего тебя выбрали, даже если ты понятия об этом не имела, — добавляет она.

Подразумевать, что я была выбрана, а не специально создана для убийства Амадея, — хорошая мысль.

Лилиан снова передвигает одну из своих фигур, и я хмурюсь, когда понимаю, что она гораздо ближе к мату, чем я думала.

— Но в основном я видела девушку, которая забыла, что заслуживает счастья, — наконец бормочет она, снова глядя на меня. — Ты всегда была так занята подготовкой к трагическому финалу. Ты выжила ради других, но пришло время перестать ставить всех остальных на первое место. Пришло время тебе жить для себя. Мне нужно, чтобы ты пообещала мне, что будешь жить, любить и быть счастливой, не ставя всегда других выше себя, потому что ты заслуживаешь этого и многого другого. Обещай.

Я обдумываю все, что она говорит.

В моей прошлой жизни я умела выживать. Большую часть своего выбора я делала, исходя из необходимости. Единственный раз, когда я действительно почувствовала, что беру дело в свои руки, был, когда я решила использовать свое уникальное положение Телум, чтобы освободить людей из Нэтэра.

Может быть, именно поэтому известие о моем запланированном существовании так сильно обеспокоило меня. Мне казалось, что этот выбор был просто еще одной данностью — еще одной вещью, которую я была просто вынуждена сделать.

Но сейчас? Лилиан права.

Я уже пережила трагическую судьбу, которую всегда ожидала. И хотя я не справилась идеально, я действительно чертовски горжусь тем фактом, что люди из Нэтэра свободны. Я уже знаю, за какое будущее счастье я борюсь — за жизнь со своим квинтетом.

Они всегда будут моим приоритетом, но помимо этого… Я бы не возражала быть немного более эгоистичной.

В конце концов, стерва-полубогиня заслуживает того, чтобы время от времени делать перерыв.

— Обещаю, — улыбаюсь я ей.

Лилиан с облегчением переворачивает одну из моих фигур. — Шах и мат.

Черт возьми.

Она смеется над выражением моего лица. Когда где-то вдалеке начинает звонить странный колокол, Лилиан встает, стряхивает с рук еще больше угля и лучезарно улыбается мне, когда я тоже поднимаюсь на ноги.

— Этот колокольчик мой. Это значит, что Сахар готов принять меня. Если ты не возражаешь проводить меня…

Я киваю, а затем делаю паузу, бросая взгляд на самодельную шахматную доску, которая была такой важной частью моего меланхоличного детства. — Можно ли брать вещи из Вестибюля в Запределье?

— Я не уверена.

Попробовать в любом случае стоит. Я хватаю обоих ферзей с шахматной доски, кладу одну в карман, а другую предлагаю ей. — Что-нибудь, чтобы ты не забыла меня в Запределье, — бормочу я, чувствуя себя до смешного сентиментальной.

Лилиан смеется, когда мы покидаем лачугу и возвращаемся в белое ничто.

— Тебя не так уж легко забыть, Мэйвен. Но если я смогу забрать это с собой, я буду дорожить…

— Мама! — вдалеке раздается девичий голос.

Глаза Лилиан расширяются и снова наполняются слезами, когда она поворачивается в ту сторону, откуда мы слышали голос. Мгновение спустя в поле зрения появляется та же кудрявая девочка с фотографии, которую я видела на ее прикроватной тумбочке, с широкой улыбкой на лице.

Она идет рядом с высокой, маячащей фигурой в плаще, которая, как я предполагаю, моя мать. Но когда они останавливаются недалеко от нас, фигура снимает капюшон, и я понимаю, что смотрю на брата-близнеца моей матери.

Сахар.

У вечного судьи Запределья такие же черные как смоль волосы и глаза, как у моей матери, а также такая же бесцветная кожа и симметричные, жесткие черты лица. Единственное отличие — у него гораздо более короткие волосы, квадратная челюсть и тот факт, что он не носит косу. Его взгляд падает на меня, и в нем есть что-то невероятно проницательное, как будто он видит все обо мне сразу.

Он ничего не говорит, когда Лилиан подбегает и подхватывает Аннабель на руки, и они обе плачут от радости. Это трогательное зрелище, и я искренне рада за нее.

Но в то же время мое сердце странно колотится в груди.

Я буду чертовски сильно по ней скучать.

— Пока, — шепчу я, когда Аннабель тянет Лилиан за руку, увлекая ее дальше в белизну.

Лилиан оглядывается и машет рукой еще раз, на ее залитом слезами лице сияет улыбка.

Я машу в ответ.

Аннабель лучезарно улыбается через плечо, кричит «спасибо», и вот так они исчезают в белой дымке вдалеке.

Колокол перестает звонить.

Несколько тихих мгновений спустя слезы все еще пытаются сбежать из моих глаз. Я быстро делаю глубокий вдох, прежде чем снова смотрю на Сахар.

— Ладно, дядя Судья. Верни меня обратно.

Он молча качает головой.

Я напрягаюсь, мои слова вырываются резко. — Что, черт возьми, ты имеешь в виду под «нет»? Синтич сказала, что я могу пробыть здесь недолго. Мне пора уходить.

Сахар снова качает головой, но ничего не говорит. Выражение его лица ничего не выражает.

Черт. Если он говорит, что я не могу вернуться, мой квинтет будет чертовски зол на меня за то, что я ушла.

Неужели мне придется сразиться с судьей Запределья? Я не поднимала Каттрину с лесной подстилки после убийства Гидеона, но Пирс спрятан в одном из моих ботинок. Моя рука уже чешется к нему, когда я задаюсь вопросом, не причиняет ли адамантин вреда божественным существам.

Но прежде чем я успеваю напасть на своего дядю и самостоятельно найти способ вернуться в мир смертных, кто-то прочищает горло позади меня.

— Он не может говорить, Сладкий горошек.

Сладкий горошек?

Раздражение охватывает меня, когда я поворачиваюсь, готовая одарить своим лучшим убийственным взглядом этого незнакомца, который пытается дать мне еще одно прозвище растения.

— Кого, черт возьми, ты называешь…

Мои слова обрываются, когда я понимаю, на кого именно я смотрю. Мое сердце начинает бешено колотиться, когда меня захлестывает незнакомая эмоция.

Если не считать его кожи теплого оливкового оттенка и растрепанных черных волос, я не очень похожа на Пьетро Амато. Он симпатичный, но не бросается в глаза, если не считать его улыбки и сверкающих карих глаз. Он одет в простую белую рубашку на пуговицах, брюки и туфли.

Но его присутствие ощутимо. Даже будучи духом, он как будто обладает собственным притяжением. Теплый, добрый, сильный и… отеческий. Что чертовски странно, но неплохо.

По крайней мере, это неплохо, пока его глаза не наполняются слезами.

— Мое маленькое чудо, — шепчет он, наполовину смеясь, наполовину на грани слез. — О боги, посмотри на себя. Такая взрослая и красивая. Точная копия твоей матери. Увидев тебя наконец, я просто так…

Я жду, старательно сохраняя непроницаемое выражение лица, чтобы, если он признает, что ему стыдно иметь такую испорченную дочь, как я, я могла притвориться, что мне не больно.

Пьетро Амато наконец качает головой, вытирая влагу со щеки. — Я так горжусь тобой, что это причиняет боль. Наблюдать за тем, как ты растешь, сражаешься и становишься собой, со своего места в Запределье было величайшей наградой, о которой я только мог мечтать.

О.

Комок в моем горле не дает мне произнести ни слова, которые я даже не могу подобрать, поэтому я киваю немного слишком агрессивно. Это такая незнакомая территория, что я совершенно не в себе, поэтому я выбалтываю единственное, что, на мой взгляд, имеет отношение к делу.

— Хотела бы я знать тебя, пока ты был жив.

Вот тебе и не быть сентиментальной.

Амато сияет, протягивая руку, словно для того, чтобы убрать волосы с моего лица, но его рука проходит сквозь меня. — Когда-нибудь в твоей загробной жизни у нас будет так много времени вместе, что я тебе надоем. Но сейчас я с радостью разделю с тобой все твои самые счастливые моменты. Хорошо?

Я снова киваю. Я не могу избавиться от чувства, которое овладевает мной. Я не знаю этого человека, но в каком-то смысле знаю. Он провел свою жизнь, заботясь о других. Хотя он явно более чистая душа, чем я когда-либо была, мне нравится думать, что я, по крайней мере, унаследовала часть его самоотверженности.

Сахар достает странные карманные часы из одного из карманов своего плаща и прячет их, многозначительно глядя на Амато. Мой отец кивает и снова улыбается мне.

— Я люблю тебя, Сладкий горошек. Всегда любил и всегда буду любить. Я просто хочу попросить тебя об одной услуге.

Об услуге? Я колеблюсь. — Хорошо.

— Перестань думать, что ты пятнаешь нашу фамилию. Ты не обязана называть себя Амато, если не хочешь, но… Для меня было бы огромной честью, если бы ты это сделала.

Черт побери, теперь я всерьез борюсь с тем, чтобы из глаз не потекли слезы. Я прочищаю горло и киваю.

— Хорошо. У меня тоже есть к тебе просьба.

— В чем дело? — спросил он.

— Когда бы я ни оказалась здесь однажды, не называй меня Сладкий горошек. Я не гребаное растение.

Он смеется. Он не утруждает себя тем, чтобы дать мне это обещание, прежде чем Сахар делает странный знак рукой, и они оба исчезают, оставляя меня одну в белом ничто. После того, как я несколько мгновений буквально смотрела в никуда, позволяя осознать тот факт, что я только что встретила своего настоящего отца, снова появляется Синтич.

Я до сих пор не уверена, ходит она или плывет под этим плащом, но ее движения настолько грациозны, что в любом случае эффект один и тот же. Она останавливается передо мной.

— Пора возвращаться.

Я изучаю ее. — Это была та услуга, о которой ты просила Сахар. Ты просто хотела познакомить меня с Амато.

— Да.

— Так ты чувствуешь… это по отношению к нему? — спрашиваю я, слишком любопытная для своего же блага.

— Это первый глупый вопрос, который ты когда-либо задавала мне, — сообщает мне богиня смерти, прежде чем взмахнуть своей косой, чтобы пробить вход обратно в мир смертных.

Теперь я понимаю, откуда я унаследовала свою нелюбовь к разглашению личной информации.

Я выхожу из вестибюля между низшими планами существования и оказываюсь точно в том же месте, с которого начинала. Мой квинтет все еще застыл на месте в этом темном, зловещем лесу, но боги, я так чертовски рада вернуться на их сторону.

Как только я подхожу к ним и разрыв между мной и Синтич закрывается сам собой, все четыре мои пары размораживаются. Они растерянно моргают, увидев, что я смотрю на них. Сайлас слегка поворачивается, чтобы моя мать не попадала в поле его периферийного зрения.

— Передумала? — Бэйлфайр хмурится, проверяя связь.

— Нет. Я только что вернулась.

— Срань господня, это было быстрое прощание.

— Ее мать — богиня времени, ты гребаный болван, — указывает Крипт.

Я чувствую себя в миллион раз более умиротворенней, чем в прошлый раз, когда я стояла в темном плену Эвербаундского леса. Моя грудь все еще болит от осознания того, что Лилиан где-то там в Запределье, и я больше не увижу ее в этой жизни. Я не уверена, как скоро эта боль пройдет, но завершение имеет чертовски большое значение.

Я поворачиваюсь к Синтич. — Спасибо.

Она слегка наклоняет голову. — Я ожидаю более вежливых молитв от тебя в будущем. Или от твоих смертных пар. Некоторые из их молитв позабавили меня.

Когда ее темный пристальный взгляд перемещается на Эверетта, он краснеет сильнее, чем я когда-либо видела, и закрывает лицо руками.

— О чем она говорит? — Я спрашиваю только его.

— Ни о чем. Но не стесняйся пожать мою душу, чтобы этот момент поскорее закончился.

Богиня смерти ухмыляется его реакции. Это первое настоящее выражение на ее лице в присутствии моего квинтета, и я не упускаю из виду, что все они снова шарахаются от нее. С этими словами моя мать натягивает капюшон и растворяется в тени.

47

Сайлас

За три дня, прошедших с тех пор, как призраки напали на храм культистов, мы с моим квинтетом сделали все возможное, чтобы утешить нашу хранительницу. Беда в том, что Мэйвен отказывается зацикливаться на своей потере.

Она постаралась не пролить ни слезинки на простой панихиде по Лилиан на следующее утро после нападения. Эверетт изготовил элегантное надгробие из невермелта для Лилиан, которое теперь стоит рядом с надгробием Мэйвен в самой большой оранжерее Эвербаунда. Цветы подснежника там радостно расцвели под общей магией Ашера Дугласа, когда наш квинтет, квинтет Бэрд, Дуглас и несколько других Реформистов отдавали дань уважения добросердечной смертной, которая вырастила мою хранительницу.

Мэйвен оставила красочную коробку цветных карандашей и фотографию маленькой девочки на почетной могиле Лилиан. Она больше не пролила ни слезинки ни перед нами, ни перед кем-либо еще. Даже когда наша хранительница рассказала нам о своем опыте в вестибюле Запределья, она была краткой, а затем перешла к тщательному планированию того, как мы уничтожим Амадея.

Она — сила природы, но мы все четверо знаем, что она все еще в трауре.

Я сажусь на край кровати, наблюдая, как мой кровавый цветок крепко спит в объятиях Бэйлфайра. Рассвет прокладывает себе путь в темном небе за окнами главной спальни нашей квартиры квинтета. За последние несколько дней температура сменилась на летнюю, так что я вижу начало цветения растений далеко внизу. Мир природы наконец-то возвращается в нормальное русло после постоянных заморозков Эверетта.

К сожалению, улучшение погоды только побудило отдыхающих остаться здесь. Даже несмотря на недавнее нападение призраков в лесу, беженцев, людей из Нэтэра, культистов и других людей это не пугает. Они считают, что их присутствие свидетельствует о поддержке — Мэйвен Оукли.

Она была слишком занята составлением заговора и раздачей инструкций лидерам Реформистов, чтобы обращать внимание на задержавшихся. Сказать, что мы были заняты, было бы преуменьшением, но мой кровавый цветок до сих пор не поделилась с нами всем своим планом.

Я наблюдаю, как Мэйвен наконец-то начинает ворочаться в особенно теплых объятиях Бэйлфайра. Здоровяк вырубился так сильно, что даже не пошевелился, когда наша очаровательная полусонная хранительница высвободилась из его объятий и придвинулась поближе к Эверетту. Элементаль льда инстинктивно прижимает ее к своей обнаженной, покрытой шрамами груди. Сразу остыв, она снова расслабляется.

Я чувствую присутствие Крипта за мгновение до того, как он материализуется рядом со мной. Он безмолвно протягивает мне пустой шприц — один из нескольких, с которыми я возился последние пару дней, пытаясь найти нужное зелье с ревериумом, чтобы справиться с его проклятием.

— Ну? — Спрашиваю я, понизив голос, чтобы не разбудить Мэйвен.

Он отвечает, снимая кожаную куртку и протягивая одну руку. Кружащиеся светлые и темные отметины на ней загораются жутким узором. Но опять же, отметин вообще осталось очень мало.

Черт бы тебя побрал.

Откладывая это разочарование на потом, я оглядываюсь на нашу хранительницу и сосредотачиваюсь на гораздо более серьезной проблеме, над которой мы все размышляли последние несколько дней.

— В ее подсознании ты уже видел что-нибудь о клятве крови, которую она дала Арати?

Он качает головой, его фиалковый взгляд серьезен, когда он снова натягивает рваную кожаную куртку. — Я слишком часто видел, как она истекает золотым ихором в Раю, но ничего об этой гребаной клятве.

Бэйлфайр перекатывается и, прищурившись, смотрит на Крипта. Я не удивлен, что наши приглушенные голоса разбудили оборотня с его острым слухом.

— Подожди. Почему, черт возьми, у нее было кровотечение? — спрашивает он тихим и неуверенным голосом.

Принц Кошмаров задумчив. — Почему до сих пор не хватает части головоломки, так же как и ее таинственной, связывающей душу клятвы. Верно, любимая?

Я думал, она все еще спит, но Мэйвен садится и зевает. Я не утруждаю себя попытками скрыть свой вздох, когда она натягивает простыни, чтобы прикрыть свою восхитительную наготу — напоминание о горячем обожании, которым мы одаривали ее большую часть ночи. Вместо того чтобы обратиться к текущей теме, моя вечно неожиданная, прекрасная хранительница смотрит в окно.

— Демоны прибудут сегодня утром, — говорит она так, словно объявляет, что любит сыр.

Эверетт немедленно просыпается, вскакивает и сонно хмурится, глядя на нее. Элементаль всегда вспыльчив, но особенно первым делом по утрам. — Что?

— Они были нужны мне для выполнения заключительной части плана.

Ах, да. Ее план.

Большая часть вчерашнего дня была потрачена на то, чтобы наблюдать, как Мэйвен обсуждает стратегии атаки с другими лидерами Реформистов. Многие войска, которые не были полностью задействованы где-либо еще на линии фронта, были мобилизованы за пределами Халфтона, поскольку мы готовимся к атаке. Помимо стратегии массовой атаки, все, что я пока узнал о плане Мэйвен, это то, что она намерена использовать призраков, чтобы увеличить нашу численность.

Я намерен сделать то же самое с нежитью.

В конце концов, почему бы мне, как некроманту, не воспользоваться преимуществами темных искусств для нашего блага? За последние три дня я обследовал бесчисленное количество мест смерти вокруг Эвербаунда, готовясь воскресить большое количество оживших существ. Другие могут возражать, но я знаю, что мой кровавый цветок поймет практичность таких мер, как только я расскажу ей.

Лучше сказать ей сейчас, поскольку нападение запланировано через два дня.

— Насчет этого плана… — начинаю я.

— Он прав, мы абсолютно не можем полагаться на демонов, — фыркает Эверетт, выбираясь из постели, чтобы поискать на полу эту дурацкую шелковую пижаму.

Я хмурюсь. — Я не это имел в виду…

— Погоди, а что именно поставляют эти демонические ублюдки? — Бэйлфайр в замешательстве спрашивает Мэйвен.

Мой кровавый цветок тоже встает с кровати. Я забываю все, что собирался сказать, когда она слегка потягивается, демонстрируя свое красивое сильное обнаженное тело. Крипт одобрительно хмыкает рядом со мной, и Бэйлфайр садится, чтобы лучше ее видеть. Эверетт смотрит на нее так, словно забыл, что искал одежду.

— Информацию и подменышей, — отвечает она.

Когда Мэйвен убирает свои темные волосы с лица, мое внимание переключается на ее аппетитную шею, когда я…

Подожди-ка.

— Подменышей? — Я повторяю, уверенный, что неправильно ее расслышал.

Мэйвен кивает и рассказывает нам остальную часть своего плана в кратких, упрощенных выражениях. Когда она заканчивает, мы все таращимся на нее, и не только потому, что каждое ее движение так очаровательно, когда она начинает рыться в сброшенной одежде, которую мы практически сорвали с нее прошлой ночью.

Это чертовски хороший план.

— Так вот почему ты решила пощадить подменыша, которого захватили культисты, — понимаю я.

— Это сработает даже с подменышами? — с интересом спрашивает Бэйлфайр.

— Мы узнаем сегодня, — говорит она, роясь в своей сброшенной толстовке. — Если нет, я придумала несколько способов подкупить их, если они решат сотрудничать. Это было бы неудивительно, поскольку, как и большинство существ в Нэтэре, они так сильно ненавидят Амадея, что…

Она замолкает, хватая Каттрину из толстовки. Как только Эверетт понимает, что она впала в очередной транс воспоминаний, он подхватывает ее на руки и садится на край кровати, чтобы обнять. Пока мы ждем, когда она придет в себя, Крипт хихикает, несмотря на свои светящиеся отметины.

— Армия нежити, чтобы запутать видения Сущности о битве. Какая у нас умная богиня.

— Она безупречно порочна, — соглашаюсь я.

— Пока ты не облажаешься с созданием сердца и вживления его в грудь Амадея, я думаю, это действительно может сработать, — ухмыляется Бэйлфайр.

Эверетт изучает лицо Мэйвен, пока она смотрит в никуда, вспоминая что-то из Рая. — Ее план великолепен, за исключением того, что он отделяет некоторых из нас от нее в начале битвы.

— Амадей ожидал бы, что она останется рядом со своими участниками квинтета, — замечаю я. — Она права, поставив нас в пару с подменышами, пока не будет создано достаточно хаоса, чтобы еще больше отбросить его тактику.

— И только один из нас на самом деле с ней, потому что только один из нас может шататься по Лимбу незамеченным, — ворчит Бэйлфайр, свирепо глядя на Крипта. — Везучий гребаный ублюдок.

Инкуб удивляет нас всех, падая на кровать и морщась от боли, когда его отметины загораются сильнее. — Насколько счастливым может быть умирающий человек?

Мы все молчим.

Наконец, Мэйвен моргает и оглядывается по сторонам, сбитая с толку тем, что оказалась в объятиях Эверетта.

— Есть что-нибудь о той клятве на крови, которую ты дала? — Спрашивает Эверетт напряженным голосом.

— Нет. Это было просто воспоминание о том времени, когда я появилась голой, чтобы испортить один из модных официальных ужинов Арати — нужно было разозлить ее настолько, что бы она вышвырнула меня из Рая, — вздыхает она, так же раздражённая своей неизвестной клятвой, как и все мы.

— Ты что? — Бэйлфайр кашляет.

— Все в порядке. В конце концов, она справилась с этим, — бормочет наша хранительница, высвобождаясь из объятий Эверетта, чтобы направиться в ванную. Она ухмыляется нам через одно обнаженное плечо. — Одевайтесь. Я не хочу, чтобы Эйша пускала слюни по тому, что принадлежит мне, больше, чем в прошлый раз.

Эверетт хмурится из-за того, что наша хранительница назвала имя демона, прежде чем дверь ванной закрывается за ней. Остальные быстро собираются. Пятнадцать минут спустя наш квинтет пробирается через замок Эвербаунда к восточному выходу. Какими бы полезными они ни были, мы ни за что на свете не позволим демонам проникнуть внутрь защитных барьеров.

Я чуть не прохожу прямо сквозь синеволосого призрака, когда она появляется из-под земли. Обходя мертвую жертвенницу, я замечаю, что в этом здании скопилось еще больше призраков, которые преследуют этот замок, ожидая того, что мой кровавый цветок пожнет их.

— Помните, — Мэйвен напоминает нам об этом через связь, когда мы приближаемся к арочному дверному проему. — Мы хотим пойти дипломатичным путем с подменышами, прежде чем прибегать к чему-либо экстремальному. Они бесчувственные существа, которые в одно мгновение изменят свою лояльность, если мы предложим то, чего они действительно хотят. Деньги смертных, безопасность и тому подобное дерьмо.

Мы киваем, и Бэйлфайр толкает большую восточную дверь, оставляя нас всех моргать перед… кучей мертвых подменышей.

— Вот и она! — Гремит Эйша, радостно указывая на груду мертвых существ, в то время как демоны вокруг нее аплодируют. — Мы пришли с подарками!

— Вот тебе и дипломатия, — тихо усмехается Эверетт, слегка выступая перед Мэйвен, как бы скрывая ее от глаз этих адских существ.

Как всегда, находиться в присутствии демонов неприятно. Здесь их почти дюжина, включая Эйшу и ее улыбчивого демона-бойфренда, на которого Крипт смотрит так, будто все еще хочет оторвать ему рога. Другие демоны, очевидно, отказались от попыток слиться с людьми после Переворота, и теперь их рога, хвосты, острые зубы и чернильно-черные глаза выставлены на всеобщее обозрение, когда они зачарованно смотрят на Мэйвен.

Единственное, что хорошо в их присутствии, — это то, что оно отогнало всех остальных зевак с этой стороны Эвербаундского замка. Лишь немногие из них задерживаются поблизости, наблюдая за этим взаимодействием.

Один из демонов-мужчин, стоящих рядом с Эйшей, поднимает подбородок. Его ноздри раздуваются, прежде чем глаза расширяются. — О, трахни меня. Кто же знал, что чертова полубогиня будет пахнуть так чертовски вкусно? Хочу облизать ее всю и откусить кусочек прямо из этой прелестной, святой шкурки, — стонет он.

Самообладание Мэйвен остается нетронутым, но гнев и отвращение посылают магию к моим почерневшим кончикам пальцев.

Прежде чем я успеваю наказать демона за то, что он так отзывался о моей хранительнице, Эверетт поднимает руку и насаживает демона на массивный ледяной шип, торчащий из земли. Другие демоны визжат и отскакивают, выглядя гораздо менее обеспокоенными за своего корчащегося, умирающего товарища, чем за собственную безопасность.

— Следите за своими раздвоенными языками, когда говорите с моей хранительнице или о ней, иначе будет хуже, — предупреждает он, свирепо глядя на адское сборище.

Парень Эйши — Мелхом, я полагаю — внимательно смотрит на элементаля и разражается смехом. — Что ж, протыкайте меня вилами и называйте кебабом! Похоже, все эти слухи о красивом мальчике со шрамом — правда. Я слышал, ты заморозил кучу дезертиров ниже пояса на передовой, чтобы твои войска могли услышать, как кричат трусы, когда их пожирают демоны-тени. Бьюсь об заклад, крики были чертовски фантастическими — я почти жалею, что не был там и не видел, как унижали этих трусливых ублюдков, прежде чем их верхние половины были сожраны.

Мэйвен с любопытством смотрит на Эверетта, как и я и остальная часть моего квинтета, потому что это наказание на удивление впечатляющее. Он продолжает сердито смотреть на демонов, но отвечает на наши взгляды через связь.

— Они были не просто дезертирами. Они были наследниками, которые сидели сложа руки и смотрели, как десятки людей из их отряда гибнут во время прорыва на линии фронта. Когда я спросил, как они все выжили, когда люди не смогли, они пошутили о том, насколько люди слабы по сравнению с «нашим видом». У меня было достаточно дерьма, с которым нужно было разбираться, не добавляя к этому политически предвзятых мудаков, поэтому я сделал из них пример.

— Хорошо, — Мэйвен кивает.

Эйша усмехается и смотрит на Мелхома, не подозревая о телепатической связи моего квинтета. — Я бы хотела, чтобы ты тоже был там — ты мог бы присоединиться к слабакам, и только та твоя половина, которая мне нравится, была бы сохранена во льду.

— Распущенная сучка, — демон хмуро смотрит на нее.

— Сукин сын с микропенисом, — выпаливает она в ответ, прежде чем оттолкнуть его с дороги.

— Меня тошнит от всего этого флирта, — Мэйвен фыркает сквозь связь.

Бэйл хмурится. — Эм… Мы слышим одно и то же, Бу? Они чертовски ненавидят друг друга.

— Демоны флиртуют с помощью оскорблений. Это их заводит.

Бэйлфайр внимательно смотрит на демонов, очевидно, видя их прошлые взаимодействия в новом свете. Я тоже не знал этого о демонах, но это объясняет, почему Мелхом не слишком скрытно поправляет свое достоинство, когда разглядывает задницу своей девушки.

Женщина-демон снова сосредотачивается на Мэйвен, оскаливая острые зубы. — Итак! Что ты думаешь о добыче? Потребовалась пара дней, чтобы выследить всех этих маленьких засранцев, но, уж конечно, для тебя здесь должна найтись дюжина или около того.

Мэйвен бросает взгляд на груду мертвых подменышей. — Я сказала привести их живыми.

— Правда? Черт! Через твое заклинание связи было чертовски трудно расслышать, — вздыхает Эйша. — Ну что ж. Я пошлю этих идиотов поискать еще кого-нибудь.

— Не надо, — решает моя хранительница, бросая на меня быстрый взгляд, чтобы сказать, что мы переходим к ее более экстремальной, но надежной версии плана. — У нас все получится.

Эйша замечает, как Мэйвен смотрит на меня, и ее черные глаза расширяются, прежде чем она разражается смехом. — Черт возьми, я и забыла, какая ты бесстрашная! У меня было такое чувство, что ты вот-вот объявишься в мире смертных, Телум. Не похоже, чтобы твоя мать действительно забрала тебя с собой в Запределье, даже если она хранительница крипты.

— На самом деле, я хранительница Крипта, — плавно поправляет Мэйвен, оглядываясь на Принца Кошмаров.

Крипт ухмыляется. — Так и есть, любимая. Хорошо сказано.

Бэйлфайр смеется над ее игрой слов, вызывая недоуменные взгляды у некоторых демонов, в то время как Эверетт качает головой, тоже улыбаясь.

Мэйвен снова смотрит на Эйшу. — Теперь к делу.

Демон морщится, отходя от других демонов и понижая голос, чтобы разговор был более приватным. — Правильно, это. Мне удалось заставить двоюродных братьев-близнецов Мел заговорить, но даже они ни хрена не знают об этом вампире.

— Вампир? — Я хмурюсь, глядя на Мэйвен. — Какой вампир?

— Бертрам, — осознает Эверетт через связь. — Это он убил Энджелу. Мои родители, использовали его как посредника, для общения с Сущностью, до того, как он исчез.

Бэйлфайр рычит. — Тогда Бертрам — тот мудак, которого мы собираемся сжечь до гребаной корочки.

— Остынь, дракончик, — хихикает Эйша, протягивая руку, чтобы почесать возле одного из своих рогов. — Этот вампир настоящая заноза. Из того, что я собрала, он появлялся в мире смертных на протяжении веков, выполняя приказы Сущности или просто мутя дерьмо. Он безумно хорош в гипнозе — его почти невозможно обнаружить. Ходят слухи, что он даже давным-давно забрался в голову Зумы.

Мэйвен рассуждает. — Если бы он мог загипнотизировать члена «Бессмертного Квинтета», ему не составило бы труда загипнотизировать кого-нибудь в Святилище, чтобы освободить себя и Энджелу оттуда.

Идея о том, что способности вампира достаточно сильны, чтобы преодолеть значительные защитные чары, которые носят большинство послушников моего старого наставника, вызывает беспокойство.

— Где именно сейчас этот вампир? — Требует Крипт, жажда мести написана на его лице, когда загораются оставшиеся отметины.

Эйша пожимает плечами. — Не смогла отследить его. Я предполагаю, что он где-то в этой гребаной цитадели, но кто знает? В любом случае, твоя полубогиня сказала, что подменыши были более важным приоритетом. — Она пинает один из трупов в сторону. — Надеюсь, эти долбоебы помогут, но мы отскочим прежде, чем на нас нападут какие-нибудь Реформисты. И ты знаешь, Мэй…

— Не произноси мое имя, — предупреждает моя хранительница, и выражения ее лица достаточно, чтобы заставить нескольких демонов отойти подальше.

Я обожаю, какой пугающей она бывает, когда хочет быть.

С ее стороны также мудро не позволять никому из этих адских существ произносить ее имя в ее присутствии. Давным-давно, изучая запрещенные книги заклинаний по демонологии в библиотеке Гранатового Мага, я обнаружил, что демонология в значительной степени опирается на произнесение имен. Довольно много их заклинаний начинаются с имени и заканчиваются гаданием на душе, требованием вечного долга, заключением адской сделки или чего похуже.

Даже если эти демоны поддерживают Мэйвен, им лучше не доверять.

Эйша фыркает. — Ну что ж, тогда — дочь Синтич. Может быть, если ты выживешь, какое бы дерьмовое шоу ни случилось дальше, тебе следует подумать о том, чтобы положить конец всей охоте на демонов, которая продолжается в мире смертных. Возможно, мы плохо ладим с людьми, и, возможно, у нас разные хобби…

— Мораль не существует для демонов. Вам также нравится обманывать, воровать и наблюдать, как страдают невинные, — уточняет Мэйвен.

— Как я уже сказала, у нас разные хобби. Это не значит, что нас нужно истреблять, — демон пожимает плечами, прежде чем посмотреть на других демонов. — Эй. Мы сделали то, зачем пришли сюда. Двигаемся дальше. Ты тоже, жалкий маленький ублюдок, — добавляет она, показывая на своего демонического парня.

Мелхом что-то говорит ей в ответ на языке Нэтэра, что я не могу точно перевести, но это достаточно оскорбительно, чтобы демонесса усмехнулась. Остальные демоны неторопливо отходят от стены замка. Эйша прощается с Мэйвен, прежде чем последовать за ними, явно наслаждаясь отвращением и встревоженными взглядами, которыми они удостаиваются от других зрителей.

Внимание моей хранительницы переключается на мертвых подменышей. — Как ты думаешь, насколько обеспокоится Ашер Дуглас, если мы попросим его перенести тела в подземелье?

— Очень, — решаю я.

Она улыбается. — Превосходно.

48

Мэйвен

Я сдерживаю звук удовольствия, когда Сайлас становится грубее, прижимая меня к стене темницы, пока он стонет и питается из моей шеи. Его напряженная эрекция сильно прижимается ко мне, когда он снова глубоко впивается в мою шею.

Это меньшее, что я могу ему предложить после того, как он потратил часы на воскрешение подменышей.

Не говоря уже о том, что, если бы от потери крови у меня не кружилась голова, я бы все время просила его питаться от меня. Стремительный рывок его клыков, впивающихся в мою шею, укол боли и удовольствия, бегущий по моим венам, слышать его голодные стоны, когда он все отчаяннее жаждет моей крови…

Это все, о чем только может мечтать девушка.

— Хватит, — бормочет Эверетт со своего стула.

Мы установили импровизированный рабочий стол в этой части подземелий, чтобы остальные члены моего квинтета могли изучать замысловатую карту, нарисованную красными карандашами в конце моего списка. Крипт все еще разглядывает ее, но Эверетт надев очки для чтения, сердито смотрит на то, каким агрессивным стал Сайлас, питаясь от меня.

Бэйлфайр заканчивает запирать еще одного ожившего «двойника Мэйвен» в одной из многочисленных камер. Несколько бормочущих призраков бродят по этому подземелью, с любопытством наблюдая за нашим жутким процессом.

Сайлас в последний раз сглатывает, прежде чем отпустить мою шею, и, содрогаясь, слизывает оставшиеся следы крови.

— Черт бы меня побрал, я никогда не смогу насытиться твоим божественным вкусом, — стонет он.

Ухмыляясь, я запускаю пальцы в его черные кудри, чтобы повернуть его голову так, чтобы я могла поцеловать его. Меня не волнует, что, когда его язык касается моего, у него медный привкус, как у моей крови. Он снова прижимается ко мне, его окровавленные губы изгибаются в улыбке напротив моих.

— Чувствуешь себя лучше? — Задыхаясь, спрашиваю я.

— Than comper nas leathu, — бормочет он, тоже пытаясь отдышаться. — Tha galeath.

Что означает на языке фэйри: с тобой мне всегда лучше. Я люблю тебя.

Я смотрю на него, становясь серьезной. — Tha galeath. Но я не уверена, насколько сильно смогу помочь при создании сердца.

— Я справлюсь, sangfluir, — обещает он, убирая волосы с моего лица почерневшими кончиками пальцев.

Его багровый взгляд такой глубокий, что я могла бы в нем искупаться, но нас прерывают, когда Ашер Дуглас снова входит в подземелье. Он бросает взгляд на стол, где Бэйлфайр присоединился к остальным, изучающим карту Нэтэра, но когда он видит, как Сайлас слизывает очередную струйку крови с моей шеи, его тошнит.

— Мерзость. Снимите гребаную комнату.

— Я выкупил имущество «Совета Наследия» после их побега, так что каждая комната в этом замке принадлежит мне, — напоминает ему Эверетт, делая пометку на карте.

Дуглас недовольно хмыкает, прежде чем снова взглянуть на меня, его зеленые глаза на мгновение загораются, поскольку его уникальная способность, должно быть, улавливает чужую магию на расстоянии.

— А здесь, внизу, тоже есть призраки? — спрашивает он.

— Они преследуют меня, — объясняю я, ухмыляясь, когда синеволосый призрак изображает, как шлепает его по заднице.

Наемник кривится при виде всех Мэйвен-нежити-подменышей в камере, прежде чем повернуться, чтобы уйти. — Эта львица-оборотень хочет поговорить с тобой о том, где она будет находиться во время атаки.

Я планировала, что квинтет Бэрд будет отвечать за это безопасное убежище во время нападения, но если Кензи не нравится находиться вдали от событий, я могу придумать несколько мест, где я могла бы разместить ее квинтет. Кивнув, я выскальзываю из объятий Сайласа, несмотря на его вздох, и направляюсь к выходу из подземелья. Пока я это делаю, я слышу, как Бэйлфайр что-то бормочет Крипту, который тут же ныряет в Лимб, чтобы последовать за мной на всякий случай.

Наверху крутых каменных ступеней, спускающихся в подземелье, я нахожу Кензи и Луку. Она расхаживает взад-вперед и выглядит расстроенной, в то время как он упрямо складывает руки на груди. Неуверенная, раздражены ли они друг на друга или на меня, я улыбаюсь Кензи.

— Это самая сексуальная беременная леди, которую я знаю.

Она расцветает, кокетничая. — О, черт. Берегись, монашка, или я попытаюсь добавить тебя в свой квинтет.

Лука морщится. — Даже не смей шутить на эту тему.

Кензи хлопает его по руке, прежде чем серьезно повернуться ко мне. — Я хочу помочь в битве. Действительно помочь. И я понимаю, что следить за этим убежищем действительно важно, и если кому-то понадобится отступить сюда, мы отвечаем за их исцеление и все такое — но я просто чертовски беспокоюсь о том, как пройдет эта атака. Мы в меньшинстве, Мэй. Действительно в меньшинстве. Мы даже не знаем, сколько там теневых демонов, но число Реформистов только уменьшается с тех пор, как начался Переворот, так что, если бы еще один или два человека могли помочь, я могла бы…

— Она не может участвовать в битве, — вмешивается Лука, глядя на меня.

— Кензи может постоять за себя, — холодно замечаю я, мне не нравится мысль о том, что он ее недооценивает.

— Без сомнения, — фыркает вампир. — Но она не должна перекидываться, пока беременна. Это слишком опасно.

Я никогда даже не задумывалась, можно ли перекидываться во время беременности, но Кензи вздыхает. — Это крайне не рекомендуется, но я еще не на таком сроке. Говорят, что во втором триместре это категорически запрещено.

Лука качает головой. — Это уже категорически запрещено. Я не буду рисковать ни тобой, ни ребенком, Кенз. Просто не буду.

Видя, что Кензи выглядит растерянной и разочарованной, я прочищаю горло. — Численность не будет проблемой. У нас есть подкрепление.

— Откуда? — Лука хмурится.

Я смотрю им за спину, на коридор, полный призраков, и думаю обо всех трупах, которые Сайлас собирается оживить по всему Эвербаунду. Учитывая, сколько наследников погибло во время обучения в «Университете Эвербаунд», я более чем готова поспорить, что у нас будет достаточно свободных солдат-нежити. Не говоря уже о том, что вороны слетелись в Эвербаунд, как будто знали, что они мне понадобятся.

— Неупокоенные мертвые, — наконец отвечаю я, глядя на двух других живых людей в этом коридоре.

Глаза Кензи округляются. — О, черт. Ты собираешься выкинуть какой-нибудь трюк с полубогиней? Боги, это заставляет меня чувствовать себя намного лучше. Я знаю, что люди собрались здесь ради тебя, и я полностью доверяю твоему плану — я просто начала волноваться. Но если ты думаешь, что у нас все получится…

— Да, — киваю я, более решительная, чем когда-либо.

Когда опасения Кензи ослабли, она напоминает мне попрощаться с ней перед настоящим боем, а затем они с Лукой уходят. Какое-то мгновение я наблюдаю за призраками, бродящими по этим залам в предвкушении. С призраками и нежитью, реформистами и другими, кто собрался здесь, чтобы помочь, и ожившими подменышами…

Это будет жестокая битва, но все сводится к тому, чтобы покончить с Амадеем.

Раньше я бы удовлетворилась тем, что он просто потеряет власть. До тех пор, пока он больше не будет представлять опасности для моего квинтета, я бы позволила ему мирно кануть в небытие.

Но Амадей послал мне предупреждение через того первого подменыша. Я не послушалась, и он забрал Лилиан.

Теперь я не просто хочу отстранить его от власти. Я хочу, чтобы он ушел. После того, как он забрал из этого мира такой свет, как Лилиан, он заслуживает того, что с ним случится в Запределье. И чтобы мы могли убить его, он должен снова стать смертным. Судя по тому, что я узнала от Гален, у Амадея тоже нет сердца. У него нет ничего, кроме испорченной магии, поддерживающей его жизнь, но если я верну сердце в его грудь, я наделю его той самой слабостью, которую не могла распознать в нем раньше.

И как только Амадей умрет…

Черт возьми, я действительно чертовски надеюсь, что какая бы клятва на крови, которую я дала, не разрушит «Долго и счастливо», над которым я так усердно работаю со своим квинтетом.

Поворачиваясь, чтобы спуститься по лестнице, которая приведет меня обратно в подземелье, я рассеянно проверяю, на месте ли Пирс в одном из моих рукавов. Каттрина спрятана у меня на поясе, но в тот момент, когда я прикасаюсь к своему кинжалу из эфириума, на меня нахлынуло новое воспоминание, возвращающее меня в то время, когда я была в Раю.

Мы с Арати стоим на золотом балконе высоко в воздухе, откуда открывается потрясающий вид. Далеко внизу раскинулся прекрасный бело-золотой город, наполненный крылатыми ангелами, духами природы и бесчисленным множеством других райских созданий, проводящих свои божественные дни. Вдали возвышается разноцветная гора, усыпанная цветами и растениями, которые я не могу идентифицировать. В небе все еще танцуют созвездия. Далеко внизу, справа от нас, шелестит на легком ветерке идиллический лес. Сразу за этим озеро, переливающееся, как миллионы расплавленных звезд, искрится в солнечном свете.

Я понимаю, что складываю ладонь чашечкой, вспоминая это, когда еще больше золотистой крови — нет, ихора — капает с моей ладони.

— Вот, — говорит Арати, протягивая мне повязку, которую, кажется, извлекла из ниоткуда.

Я оборачиваю свою руку и замечаю, что она делает то же самое со своей. Это, должно быть, сразу после нашей кровной клятвы друг другу. Насколько я помню, что я поклялась сделать, настолько же я не помню, что царица богов поклялась мне в ответ.

Тетя вздыхает, снова глядя на Рай. — Очень хорошо. Теперь, когда дело сделано, я расскажу тебе, как Райское существо однажды отказалось от своей божественности и спустилось в мир смертных. Я предупреждаю тебя, он едва выжил.

Игнорируя ее предупреждение, я уточняю: — Он?

Арати кивает, словно погрузившись в воспоминания давности. — Да. Видишь ли, после изгнания из Нэтэра фейри работали над поддержанием своей культуры и помнили свое прошлое, но есть вещи, которые даже они забыли… например, историю своей пятой королевы. Мир был еще молод, когда она появилась на свет, но даже я могу вспомнить, какой красивой и яростно защищавшей свой народ она была. Все мы, боги, благоволили ей — конечно, в то время наш пантеон был другим, — добавляет она, пожимая плечами. — За тысячелетия многое изменилось. Только мои сестра, брат и я, кажется, остались прежними.

Королева богов вздыхает и устраивается в кресле, которого я раньше не замечала на этом балконе. Я сижу в другом кресле, наблюдая, как кружатся и смещаются созвездия над нами, и слушаю.

— Она была так любима, что мы, боги, решили одарить ее дарами из Рая, чтобы благословить народ фейри. Мы послали ангела доставить дары. Он сразу же влюбился в нее, и не успела я опомниться, как он пришел в мой дворец, чтобы умолять меня превратить его в смертного, чтобы он мог прожить одну жизнь рядом с ней. Я никогда не слышала ничего подобного — отказываться от вечности совершенства здесь ради нескончаемых трудностей там, внизу, — добавляет Арати, весело качая головой. — Но он был настроен решительно. Я сказала ему, что это вне моей власти, но если сама судьба решит, что он должен стать смертным, это даст ему выход.

— И это произошло, — нетерпеливо указывает Прошлая Я. — Так что же он сделал?

Арати смотрит на гору вдалеке. — В Раю есть цветок под названием коррунум, который настолько ядовит, что, как говорят, отравляет саму душу человека. Он растет у подножия горы. Ангел взял одно семечко этого цветка и каждый день поливал его своей кровью в течение нескольких месяцев, пока оно полностью не распустилось, а затем превратил этот ядовитый цветок в чай. Употребление этого напитка ослабило его настолько, что он мог пасть смертным — и я действительно имею в виду падение, ибо никто из смертных не может остаться в Раю, — добавляет она.

Итак, он стал смертным через… кровавый цветок.

Неудивительно, что этот термин до сих пор укоренился в лексиконе фейри. Я почти улыбаюсь, вспоминая, как Сайлас называл меня так — но в то же время мне больно. Я видела свои пары через воронов в мире смертных, так что я знаю, как сильно он страдает, даже сейчас, когда я сижу здесь и разговариваю с Арати.

— Что случилось с ангелом? — Я спрашиваю.

Моя тетя, богиня любви, выглядит довольной, когда объясняет, что ангел едва пережил свое падение в мир смертных и в процессе потерял крылья, но королева фейри нашла его и вылечила. Они быстро увлеклись друг другом, и у них родилось много-много общих детей. Они были двумя из самых почитаемых правителей, правивших Нэтэром задолго до того, как она пала из-за проделок Амадея.

Когда она заканчивает рассказ, я встаю.

— Куда ты идешь, племянница? — Арати спрашивает, приподнимая бровь.

— Мне нужно найти семя, прежде чем я поговорю с твоим любовником, потому что у меня нет месяцев, — говорю я ей, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Магия Коа не может ускорить процесс, — кричит она мне вслед. — Этот цветок нужно поливать твоим ихором, пока он не созреет. Вырастив цветок магией, ты просто получишь еще один коррунум, такой же, как все остальные.

Прошлая Я, яростно ругается в этом воспоминании, но все смещается и меняется вокруг меня, когда я погружаюсь в новое воспоминание. В этом фрагменте я снова сижу на краю Рая, глядя на море из облаков. Я держу кровоточащую руку над крошечным зеленым ростком, который едва виден над грязью.

Каждая капля ихора медленно впитывается в землю вокруг начала цветка, но Прошлая Я не сосредоточена на цветке. Ее внимание приковано к крылатому силуэту далеко внизу, в Раю, который кружит все вокруг и вокруг того самого места, где я сижу.

О, боги мои.

Это дракон Бэйлфайра.

Его тянуло ко мне даже в Раю, где до меня было никак не дотянуться.

В этом воспоминании рядом со мной появляется высокая тень, и я поднимаю взгляд и вижу, как Синтич протягивает косу-Каттрину.

— Коса, возвращающая память, которую ты просила. Считай это наградой за то, что ты была гораздо менее раздражающей, чем большинство отпрысков, которых я видела, — говорит она без всякого выражения.

— Не придирайся ко мне, — поддразниваю я, вставая, чтобы взять ужасно острое оружие из эфириума.

Внимание моей матери переключается на маленький росток. — Падение из рая будет такой болью, какой ты никогда не испытывала.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Она смотрит на море из облаков. — Много лет назад я попросила своего брата отправиться в Запределье и спросить об этом падшего ангела. Даже в своей мирной загробной жизни ангел содрогался, вспоминая ту боль.

Я смотрю на нее, медленно складывая это воедино. Если она зашла достаточно далеко, чтобы узнать от кого-то из Запределья об этом процессе…

— О, мои гребаные боги. Ты подумывала о том, чтобы пасть из Рая и прожить земную жизнь с Пьетро Амато, — осознаю я вслух, тараща на нее глаза.

Синтич долгое время ничего не говорит, прежде чем снова натягивает капюшон, готовясь спуститься и пожать еще души. — Во всех возможных попытках Гален лишь предвидела мою кончину, ибо судьба знает, что мой путь — это путь бессмертной жатвы. В тебе больше человечности, так что, возможно, твой исход будет более благоприятным.

— Дорогая? — Голос Крипта мягко прорывается, когда я возвращаюсь в настоящее.

Когда воспоминания исчезают, я понимаю, что все еще стою на лестнице, ведущей вниз, в подземелье. Мой инкуб стоит на ступеньке ниже меня, притягивая меня ближе и изучая так же одержимо, как и всегда. Его аромат, похожий на сладкие воспоминания и кожу, успокаивает.

— Вспоминаешь еще о своих попытках разозлить богов? — спрашивает Принц Кошмаров, ухмыляясь.

— Что-то в этом роде, — выдавливаю я.

Может быть, позже я скажу им, что, по сути, отравила себя собственным ихором, чтобы пасть с небес. Но это не важно. Суть в том, что я выжила, и теперь все, что мне нужно сделать, это покончить с Амадеем и выяснить, что, черт возьми, я поклялась сделать — и тогда все наше будущее будет перед нами.

Но, как будто вселенная хочет поиздеваться надо мной, Крипт старается не морщиться, когда его метки снова загораются. Он весь день не снимал свою кожаную куртку, чтобы я не видела, как его отметины медленно исчезают.

Однако я видела их прошлой ночью. Так много из них исчезло.

Мое бешено колотящееся сердце болит. Может быть, у нас с ним нет будущего.

— Скажи мне, почему твои отметины исчезают, — требую я.

— Любовь моя, сейчас не время…

— Скажи мне.

Крипт изучает мои глаза, прежде чем отвести взгляд. — Исторически сложилось так, что только один инкуб одновременно может носить знаки богов. Поскольку текущий страж близок к своему концу, он освобождается от своих священных меток как раз перед тем, как следующий инкуб родится под действием проклятия.

Деликатный способ выразить это очень прямолинейно.

Мой Принц Ночных Кошмаров теряет свои метки, потому что он умирает быстрее, чем я думала.

И чертово проклятие, сотворившее это с ним, не может быть снято.

Мой желудок сводит так внезапно и яростно, что я пытаюсь вырваться из объятий Крипта. Он со вздохом сжимает меня. — Сердись на меня, дорогая, но позволь мне обнимать тебя. Или, если мои прикосновения беспокоят тебя…

— Меня сейчас стошнит, — предупреждаю я его, давясь.

Он быстро отпускает меня, прежде чем я поворачиваюсь, и меня рвет прямо на лестницу. Проходит мгновение, прежде чем я снова могу выпрямиться, вытирая рот и проглатывая оставшуюся внутреннюю реакцию при мысли о том, что одна из моих пар может погибнуть.

Я отказываюсь. Я не позволю этому случиться.

Каким-то образом, должен быть способ это исправить. Я найду его.

Крипт немедленно притягивает меня обратно в свои объятия, прижимая к себе так крепко, что мне кажется, это почти может вернуть меня к жизни, когда он шепчет мне на ухо: — Прости меня за то, что я был таким проклятым дураком и ускорил этот чертов процесс. Ты не представляешь, как я сожалею. Что мне сделать, что бы ты простила меня?

— Я не могу, — наконец выдавливаю я, отстраняясь, чтобы взглянуть в его прекрасные фиалковые глаза. — Я уже потеряла Лилиан. Я не могу этого сделать. Если я потеряю тебя, я, черт возьми, никогда не прощу тебя за то, что ты бросил меня. Понимаешь?

Это злые слова. Возможно, я имею в виду не все.

Он все равно кивает, нежно поглаживая мое лицо и выглядя серьезнее, чем я когда-либо его видела. — Я понимаю.

— Нет, ты… это не… — фыркаю я, настолько расстроенная, что даже не могу выразить это словами.

Мой инкуб выдыхает, оставляя легкий поцелуй на моем лбу. — Мне это нужно, дорогая. Каждый оттенок твоего гнева, твоего блаженства, даже твоего ужаса. Каждую частичку тебя. Я хочу получить с тобой все, что только смогу, поэтому прошу, когда я испущу дух…

— Прекрати, — рявкаю я, вытирая лицо, потому что почему, черт возьми, у меня на щеках влага?

Крипт все равно продолжает, его шепот граничит с отчаянием. — Моя дорогая, я только прошу тебя воздержаться от того, чтобы пожинать то, что у меня осталось вместо души, когда придет время. Кем бы я ни был после этого, я все равно буду принадлежать тебе. Храни то, что от меня осталось, в бутылке, если хочешь. Пусть моя несчастная душа преследует тебя и ненавидит меня, если так легче, но, пожалуйста, просто сохрани меня.

Если бы я могла снова вырвать, я бы это сделала. Мысль о том, что Крипт — один из многих призраков, которые преследуют меня повсюду, — это слишком.

Но в то же время я уже знаю, что никогда не смогу отпустить никого из своего квинтета. Если с нами что-нибудь случится в этой битве, они все равно мои. У них не будет другого выбора, кроме как преследовать меня до того дня, когда я умру — и если моя мать попытается их забрать, то, черт возьми, я буду бороться с ней сама.

Сделав глубокий вдох, я киваю. Кажется, это все, что я могу сделать.

Крипт грустно улыбается, ненадолго прижимаясь своим лбом к моему. — Какая у меня храбрая муза.

Я терпеть не могу испытывать все эти чувства, поэтому, как и в детстве, я запираю их в шкатулке у себя в груди.

Есть способ, который поможет нам всем выжить. Я просто должна найти его.

49

Крипт

— Бу, скажи профессору Эскимо, что пришла моя очередь, — фыркает Децимус.

Не обращая внимания на невыносимую боль в суставах и позвоночнике, я курю ревериум и смотрю, как Децимус и Фрост прощаются с Мэйвен перед рассветом. Небо над этим двором, где в мирной тишине находится оранжерея, темное и беззвездное.

Фрост прижимает Мэйвен еще крепче, медленно выдыхая, пока он пытается взять себя в руки. — Еще секунду. Я просто… я пока не могу.

Если бы Крейн или я забирали нашу хранительницу перед этой решающей битвой, я думаю, Децимус уже поджег бы нас от чистого нетерпения. Но Крейн уже попрощался перед тем, как уйти с группой Реформистов, чтобы руководить своей армией нежити — и в последний раз, когда мы все вместе участвовали в битве, Фрост в одиночку пережил жестокие последние минуты с нашей умирающей хранительницей. Мы безмолвно понимаем, что на этот раз он получает отгул.