— Правда? — Децимус оживляется.

Мэйвен улыбается. — Хорошо. Тогда отведи этого подменыша туда, откуда он не сбежит. У меня уже есть идея, как его использовать, но, возможно, я задержусь здесь ненадолго.

***

Мэйвен почти до наступления темноты, потребовалось времени, чтобы ненадолго прикоснуться к головам каждого из этих одержимых, благоговейных членов культа. Она пропустила ужин, чтобы покончить с этим, из-за чего Децимус невероятно надулся. К тому времени, как все это было сделано, я почти задыхался от непреодолимого вновь возникшего желания снова заполучить мою музу в постель, живую и невредимую, и наполнять членом до тех пор, пока она не заплачет от удовольствия.

Именно это и произошло.

Сейчас большая часть моего квинтета мирно дремлет на кровати в нашей квартире — за исключением Крейна, который возится с каким-то зельем на кухне.

Мэйвен глубоко и мирно спит рядом со мной, такая же неотразимая, как всегда, а ее спокойное тело притягивает меня, как самого плененного мотылька к самому красиво изогнутому пламени. Воспоминания о ее прошептанном признании в любви достаточно, чтобы заставить мое сердце биться в груди в головокружительном хаосе.

В жизни, или смерти, или между ними, ты весь мой.

Она понятия не имеет, что такие красивые слова делают с такой безудержной одержимостью, как моя. Я бы блаженно подпал под ее чары до конца дней, будь у нас такая возможность. Мечтать о ней и быть с ней вечно — роскошь, ради которой я бы сделал все, что угодно.

Технически, я мог бы поспать сейчас, если бы захотел. Когда Мэйвен сделала себя моей музой, это дало мне возможность отдыхать, когда бы она ни отдыхала. Теперь я могу открыть ей свою душу и окунуться в ее подсознание, пока она переживает мое собственное. Говорят, для инкубов это ни с чем не сравнимое удовольствие.

Но я был заперт в кошмарном, похожем на сон аду на три месяца. Не говоря уже о том, какого бы постоянного будущего я ни жаждал рядом с ней, у меня осталось не так уж много мгновений на этом плане существования.

Поэтому я останусь в мире смертных, чтобы удерживать Мэйвен в объятиях столько, сколько смогу, пока конец не настигнет меня.

Нежно проводя рукой по обнаженному телу Мэйвен, я наслаждаюсь мягким, гладким ощущением ее обнаженной спины, когда ее голова лежит на подушке рядом с моей. Моя прекрасная мечтательница не нуждалась в моей помощи, чтобы заснуть этой ночью. Хотя благословение всех этих людей, казалось, не подействовало на нее, она, должно быть, все еще оправлялась от заклинания, которое запечатало ее сердце обратно в ее прекрасной груди.

Мое тихое обожание женщины, которую я люблю, прерывается, когда я чувствую, как рядом быстро разворачивается кошмар. Даже находясь в мире смертных, я чувствую его едкую тяжесть. Холодную, раздирающую сердце ярость.

Я уже видел этот сон раньше. Фросту он снился почти каждую ночь, после битвы. В то время я был слишком ошеломлен и опустошен, чтобы что-то предпринять, если бы когда-нибудь столкнулся с этим, — вместо этого я продолжал свое убийственное положение.

Но знать, что он заново переживает тот момент, когда потерял ее…

С тихим вздохом я целую Мэйвен в лоб и ускользаю снова в Лимб, позволяя ей продолжать удобно отдыхать на кровати. Поворачиваясь, я хватаюсь за усики бушующего кошмара рядом с нами и погружаюсь в кошмар Фроста.

Он держит ее, пока мир погружается в лед и снег. Рядом Крейн сходит с ума. Я где-то в этом воспоминании, и королевское синее пламя вдалеке быстро пожирает поле боя, когда Децимус становится диким.

Я знаю, что это всего лишь сон из воспоминаний, но я все еще не могу заставить себя снова взглянуть на неподвижное тело Мэйвен. Я слишком отчетливо помню этот момент — возвращение с головой того, кто ранил Фроста, только для того, чтобы обнаружить, что ее неотразимо красивые глаза остались открытыми, когда она безжизненно смотрела в неспокойное небо.

Это ужасное воспоминание преследовало меня и во время наказания Синтич.

Агония Фроста заставляет этот сон дрожать, когда он пытается проснуться. Его подсознание погружено в горе и беспомощное отчаяние, которые я видел в нем каждый день после того, как ее не стало. Решив покончить с этим, я игнорирую боль в конечностях и стеснение в легких, пока переворачиваю его сон, переосмысливая и переплетая его заново.

Наконец, Фросту остается только моргать, когда он находит нас снова в маленькой хижине, где он впервые сблизился с нашей хранительницей, когда наш квинтет был в бегах.

— Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы были здесь по-настоящему, — замечаю я, взмахивая одной из веток небольшого дерева, которое мы принесли внутрь в канун первого Звездопада Мэйвен.

Я могу сказать, что он привык к своему новому окружению, когда хрипло вздыхает, потирая покрытое шрамами лицо. — Черт. Спасибо.

Я мог бы уйти, но опять же… Я ему кое-что должен.

Разобраться с этим оказывается сложнее, чем я думал, поэтому в итоге я нюхаю воздух и хмурюсь. — У тебя, должно быть, хорошая память, потому что твои сны на удивление четкие. Свежие, как мята.

Фрост бросает на меня взгляд. — Так ты собираешься сказать все то дерьмо, которое вертится у тебя в голове, или как?

Он прав. Лучше покончить с этим поскорее.

Я смотрю ему в глаза. — Если бы ты не отправлял меня на странные задания, чтобы заполнить мое время, я бы попал в Запределья гораздо раньше, чтобы искать ее там. Так что, ты… — Я замолкаю и вздыхаю, пытаясь снова. — Ты имеешь мое..

Фрост закатывает глаза. — Не навреди себе.

— Давай просто считать, что мы квиты, — наконец решаю я.

— Квиты?

— Однажды ты разбил сердце Мэйвен в прискорбно ошибочной попытке защитить ее. Однако ты также причина, по которой я провожу с ней немного больше времени. Так что будем считать, что мы квиты, и я откажусь от идеи медленно сводить тебя с ума в твоих снах в течение следующих нескольких десятилетий.

Он пристально смотрит на меня. — Ты планировал свести меня с ума?

— Конечно. Ты причинил ей боль, — пожимаю я плечами.

Следующее, что я помню, это то, что меня вышвырнули из подсознания Фроста, когда он, наконец, возвращается в мир смертных, лихорадочно озираясь по сторонам. Когда он видит Мэйвен, прижавшуюся к Децимусу, он вздыхает с облегчением.

— Гребаный инкуб, — бормочет он, свирепо глядя туда, где я сижу на кровати в Лимбе.

Как досадно, что другие могут точно знать, где я сейчас нахожусь.

Крейн проскальзывает в комнату, его внимание также обращается туда, где я сижу в Лимбе. — У меня есть кое-что от твоего проклятия, которое может временно помочь.

Сгорая от любопытства, я возвращаюсь в мир смертных. Тут же мое тело пронзает боль. Я задыхаюсь, глотая кровь обратно, когда мои отметины загораются, обжигая кожу. Когда это, наконец, прекращается, я чувствую знакомый, странный холод на правой руке, который я чувствовал в других местах. Один быстрый взгляд подтверждает, что еще одна из моих меток полностью исчезла.

Игнорируя затяжную боль, я смотрю на Крейна. — Только ревериум успокаивает это.

Крейн кивает, делая шаг вперед, чтобы протянуть шприц, полный странной серой жидкости. — Я знаю. Я взял то, что осталось у тебя в куртке. Просто доверься мне и введи это внутривенно.

— Крейн, добровольно помогающий мне? — Я усмехаюсь. — Когда это раньше случалось?

Выражение его лица становится почти печальным, прежде чем он качает головой. — Никогда, но я не могу оправдать свою семью. Просто сделай чертову инъекцию, Крипт. Это поможет.

— Да или нет. Это для того, чтобы утолить твое неуместное чувство вины после всего, что ты видел в моем прошлом?

Фейри, который не умеет лгать, легко уклоняется. — Это даст Мэйвен душевное спокойствие. Если ты не хочешь принять это как мое извинение за то, что я всю жизнь винил тебя в гибели моей семьи, тогда прими это ради женщины, с которой мы связаны навеки, придурок.

Я бросаю взгляд на Мэйвен, которая выглядит так же чертовски потрясающе, как и всегда, пока мирно отдыхает.

Ей неприятно видеть, как мне больно.

Со вздохом я беру шприц у Крейна и вкалываю эту чертову штуку себе в руку.

40

Бэйлфайр

Что может быть более неловким, чем на полгода превратиться в тупое, безмозглое животное и поджарить бесчисленное количество людей без всякой гребаной причины?

Тот факт, что моя семья была свидетелем всего этого.

Эверетт вкратце рассказал мне, как мой дракон провел последние шесть месяцев. Питался, сжигал дерьмо, спал в пещерах, сжигал дерьмо, убивал людей и — большой сюрприз — сжигал еще больше дерьма. Я отбился от рук. Одичал. Должно быть, я загнал всю свою семью на стену, поскольку они взяли на себя смелость попытаться защитить меня от охотников и всех остальных, пытающихся уничтожить угрозу, которой я стал.

То, что мое проклятие снято, — это фантастика. Это значит, что я снова в совершенной гармонии со своим внутренним драконом, но часть меня все еще хочет свернуть ему чешуйчатую шею за все, что он сделал за последние шесть месяцев.

Я уже представляю, как моя мама посмотрит на меня, когда они приедут. Она будет рада видеть меня снова в моем собственном разуме, но нет ни малейшего гребаного шанса, что моя стойкая командирша-мать тоже не будет подавлена своими эмоциями оборотня и немного не поплачет. Мои отцы или братья могут пошутить по какому-нибудь поводу, чтобы заставить меня почувствовать, что все вернулось на круги своя, но учитывая, каким плохим я был последние шесть месяцев…

На самом деле нет ничего нормального, к чему я мог бы вернуться.

Как бы мне ни было приятно, что все они были в порядке во время Переворота, я не могу лгать. Я боюсь увидеть их снова — особенно потому, что я уже не тот милый, счастливый Бэйлфайр, к которому они привыкли.

Я могу быть милым, конечно. Я все еще могу быть очаровательным, если необходимо.

Но в основном я перестал быть общительным человеком. Почти уверен, что никто из моих многочисленных «друзей» из старых добрых времен не делал ничего, кроме как глазел на меня вместе со всем остальным миром, когда я одичал и попал в заголовки газет по всему миру. Моя семья никогда бы мне этого не сказала, но я сделал номер с нашей фамилией — и все равно только они и участники моего квинтета пытались помочь мне, когда я едва выживал в собственных мыслях.

Так что к черту любезничать со всеми просто так. Я гораздо больше заинтересован в том, чтобы сжечь любого, кто приблизится к Мэйвен без ее разрешения.

Я думаю, что пребывание в ловушке внутри монстра в течение шести гребаных месяцев меняет парня.

Этим утром состоится военное собрание, которое Мэйвен созвала перед праздником в честь храма, но моя семья приедет сюда до собрания, которое, как мне кажется, чертовски скоро.

Я расхаживаю по своей старой комнате в квартире квинтета, когда Мэйвен осторожно стучит в дверь, как будто не уверена, можно ли ей войти. Что чертовски безумно. Как будто она до конца не осознает, что я бы с радостью провел остаток своей жизни, обнимая ее, как коала, и между нами не было бы абсолютно никакого пространства, если бы мог.

Я втаскиваю ее в комнату, заключаю в объятия и целую в лоб. — Привет, Мэйфлауэр. Мне это нравится, — добавляю я, дергая ее за конский хвост. — И это я просто обожаю, — добавляю я с усмешкой, сжимая ее идеальную попку.

— Ты хочешь сказать, что все те разы, когда я ловила тебя на том, что ты пялишься на мою задницу так, словно хочешь откусить от нее, было не из-за полного безразличия? Я в шоке. — Она встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня в подбородок. Затем изучает мои глаза понимающим взглядом. — Ты нервничаешь из-за встречи со своей семьей.

— Я просто думаю об этом. Я знаю, что они все еще любят меня и все такое прочее, но… — Я морщусь. — Я могу вспомнить только отрывки за последние шесть месяцев, и в большинстве из этих воспоминаний я поджаривал людей. Не самый лучший образ для семьи Децимус.

— Они заботятся о тебе больше, чем об имидже семьи.

Я знаю это. И все же…

— Это будет тяжело, — вздыхаю я, утыкаясь носом в ее шею, чтобы вдохнуть ее аромат. То, что это так чертовски успокаивает и в то же время так возбуждает одновременно, выше моего понимания.

Но если я и думал, что это возбуждает, то это ничто по сравнению с моментом, когда Мэйвен игриво дергает меня за поводок.

Срань господня. Она хоть представляет, насколько это сексуально? Она пытается свести меня с ума?

Когда я отстраняюсь, дыхание со свистом вырывается из моих легких, когда я вижу озорной блеск в ее глазах.

О, черт. Она абсолютно осознает, что делает со мной.

Но когда ее пальцы касаются края моего ошейника и она теребит застежку, мое сердце замирает так быстро, что я едва успеваю за ней угнаться. Я с трудом сглатываю и пытаюсь сохранять невозмутимость, что не является моей сильной стороной. Я почти уверен, что ни один оборотень в мире не может вести себя круто, не говоря уже о проклятых драконах-оборотнях. Мы чертовски горячие и эмоциональные.

— Ты пришла сюда только для того, чтобы снять это с меня? — Уточняю я, стараясь не выглядеть жестоко разочарованным.

— Да, — бормочет она, легко проводя пальцами по моей обнаженной груди, прежде чем злобно ухмыльнуться мне. — Но не раньше, чем я закончу с тобой. Однажды ты предложил мне стать бесплатной игрушкой для секса. Если это все еще в силе…

— Так и есть, — выпаливаю я, жар разливается по моей коже, когда мое дыхание учащается. — Всегда. Буквально в любое время. Ты можешь использовать меня так, как захочешь, или просто…

Мэйвен снова тянет меня за поводок, на этот раз гораздо грубее, так что я вынужден наклониться к ней на уровень глаз. Мое сердце болезненно колотится, когда наступает восхитительный порыв от того, что она берет на себя ответственность.

— Ты прервал меня, — предупреждает она, все еще игриво.

— Прости, — выдыхаю я, но на самом деле мне не жаль, потому что, мне чертовски нравится, когда она дергает меня за поводок.

— Покажи мне, как тебе жаль. На колени, питомец.

Питомец

О, черт возьми, да. Мне нравится, когда она меня так называет.

Послушно я встаю на колени, что ставит меня чуть ниже уровня ее глаз, потому что я большой ублюдок, а она подходит мне по размеру во всех отношениях. У меня уже встает в шортах, но я не осмеливаюсь снять их без ее разрешения. Напряжение становится только хуже, когда Мэйвен протягивает руку, чтобы нежно провести по метке пары, которую она оставила на моей шее несколько месяцев назад.

— Мне нравится, что ты отметила меня, — шепчу я.

— Я должна была, — бормочет она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня прямо в губы, чтобы свести с ума. — Поскольку я не могу постоянно держать тебя в таком виде, мне пришлось придумать способ показать, что ты мой.

— Весь твой, — соглашаюсь я, пытаясь поцеловать ее, но она отстраняется ровно настолько, чтобы подразнить меня. — Не имеет значения, во что я одет или как ты меня пометила — если кто-то еще прикоснется ко мне, он мертв. Только моя королева может прикоснуться ко мне. Моя богиня. Моя пара. Черт, пожалуйста, позволь мне поцеловать тебя.

Это пожалуйста — это то, чего она ждала, и я вознагражден, когда ее сладкие, теплые губы прижимаются к моим. Поцелуй быстро углубляется, пока ее язык не касается моего. Когда я становлюсь жадным, пытаясь просунуть свой язык глубже в ее рот, она прикусывает его. Не настолько, чтобы было по-настоящему больно, но достаточно, чтобы заставить меня застонать.

К тому времени, как мы оба начинаем тяжело дышать, Мэйвен отстраняется и оглядывает меня с ног до головы, словно выбирая лучший способ поглотить. Что бы она ни захотела, я согласен. Я так чертовски взволнован тем, что она берет контроль в свои руки и дразнит меня с такой динамичностью, что я сделаю все, что она захочет. Если она скажет мне встать на четвереньки, в то время как сама часами будет сидеть у меня на спине, просто притворяясь, что я ее трон…

Я имею в виду, это не так аппетитно, как то, что она сидит у меня на лице, но, черт возьми, я сделаю это.

— Ложись на кровать, — шепчет она.

Я немедленно подчиняюсь, мое сердце бешено колотится в груди, член напрягается под шортами, пока я пытаюсь успокоить дыхание. Хотя это бесполезно. Я чертовски взволнован, чтобы что-то унять прямо сейчас.

Хорошо, что Мэйвен нравится, как я возбуждаюсь, потому что она заползает на кровать между моих ног и ухмыляется мне сверху вниз, в ее темных глазах появляется восхитительный блеск. — Боги, посмотри на себя. Моя пара такая чертовски сексуальная.

Эта похвала уже превращает мой мозг в счастливую кашу, но когда она дразняще проводит рукой по моей эрекции, я скулю.

Черт возьми, скулю.

Не думаю, что я когда-либо делал это в постели, но здесь я схожу с ума. Я отчаянно нуждаюсь во всем, что могу получить от своей пары. Я умираю от желания желать ее и быть одержимым ею.

— Обнаженным я выглядел бы еще лучше, — пытаюсь я.

— Когда я буду готова, — задумчиво произносит она, все еще оглядывая меня.

Она прекрасно контролирует ситуацию, и это только заставляет меня еще больше терять голову из-за нее. Ее рука снова нащупывает конец моего поводка, и мое сердце учащенно бьется, когда я ожидаю, что она дернет за него, но она оставляет его там, где он есть, как будто просто запоминала, где его найти, чтобы в следующий раз он ей понадобился.

Прекрасный взгляд Мэйвен снова находит мой. — На этот раз три правила. Ты не прикасаешься ко мне — я прикасаюсь к тебе.

Не прикасаться к ней — это всегда пытка, но я киваю.

— Ты не кончишь, пока я не разрешу.

Это почти заставляет меня снова заскулить, но я снова киваю, когда нетерпеливый жар медленно растекается по моему позвоночнику.

— Остальные могут подслушать, когда вернутся со своей миссии, так что ты не должен издавать ни единого звука. Понял?

— Да, — шепчу я, с трудом сглатывая, решая нарушить уже третье правило, чтобы получить больше того, чего я хочу. — Пожалуйста, прикоснись ко мне. Используй меня. Черт возьми, детка, мне просто нужно…

Она резко дергает мой поводок в сторону — достаточно сильно, чтобы на секунду я чуть не задохнулся, и в эту секунду, клянусь, мои глаза почти закатываются.

Заметка для себя. Попросить ее придушить меня сильнее. Возможно, я нашел для себя что-то интересное.

— Я знаю, что тебе нужно, — напоминает мне Мэйвен, отпуская поводок, прежде чем наклониться и поцеловать меня в низ живота. — Просто лежи спокойно и помалкивай ради меня.

Боги, мне нравится эта новая игра.

Сначала ее исследующие поцелуи просто приятны, но еще одна волна горячего возбуждения отдается прямо в мой твердый как камень член, когда язык Мэйвен проводит по выпуклостям моего живота. Она продолжает лизать мой пресс и дразнить, спускаясь все ниже и ниже, пока наконец не стаскивает с меня шорты.

Она мычит при виде моего напряженного, отчаянного члена. — Такой чертовски твердый и готовый для меня. К тому же уже истекающий. Хороший мальчик.

Как и раньше, когда эти слова проникают в сознание — черт, они делают со мной что-то такое, что я даже не могу выразить словами. Мое дыхание становится неровным, когда мои бедра двигаются по собственной, черт возьми, воле. Я разваливаюсь на части, а она, блядь, еще даже не прикоснулась ко мне.

— Пожалуйста, — стону я сквозь узы, обращаясь только к ней. — Ты нужна мне. Боги, пожалуйста, прикоснитесь ко мне.

— Не использовать связь, — шепчет она. — Это жульничество.

А потом моя великолепная, коварная, чертовски жестокая партнерша обхватывает головку моего члена, как будто мой преякулят — ее любимое лакомство. Хриплый звук, который вырывается у меня, был бы неловким, если бы за ним не последовал еще один и еще, по мере того как все больше моих дюймов погружаются в горячий, влажный, чертовски идеальный рот Мэйвен.

Для нее немного великоват мой размер, но это только еще больше сводит меня с ума. Я изо всех сил вцепляюсь в простыни по обе стороны от себя и стараюсь свести свои стоны к минимуму. Но когда она берет большую часть меня в свой рот и глотку и заглатывает по всей длине, это умопомрачительное ощущение заставляет меня выругаться.

Мэйвен немедленно отрывается от моего члена и выгибает бровь, глядя на меня.

— Черт. Извини. Черт, пожалуйста, не останавливайся, — умоляю я, тяжело дыша, когда мои бедра снова раскачиваются.

— Ты же обещал, что не будешь слишком шуметь, — вздыхает она, вставая с кровати.

Тревога заставляет меня сесть, я в панике от того, что она всерьез собирается уйти и оставить меня с неистовым чертовым стояком. — Подожди. Нет. Извини, я буду вести себя лучше…

Слова застревают у меня в горле, когда я смотрю, как она выскальзывает из штанов, а затем осторожно выходит из простых черных трусиков. Она двигается с такой скоростью, что у меня перехватывает дыхание, когда она толкает меня обратно в лежачее положение на кровати.

В ее взгляде было чистое, темное, восхитительное желание. — Не извиняйся. Просто открой для меня рот.

Я открываю его без раздумий. Подчиняться ей чертовски приятно, так с чего бы мне сопротивляться?

Когда Мэйвен нежно засовывает мне в рот свои трусики, у меня сразу же кружится голова. Они пахнут чистотой, едва поношенными, но на них тоже чувствуется едва уловимый аромат ее. Теперь я чувствую привкус ее свежего возбуждения на своих губах, и это заставляет меня стонать, как умирающего.

Я не знаю, откуда она знала, что мне это так понравится, но о мои боги.

Так… чертовски. Горячо.

Когда мой стон все еще звучит слишком громко для этой игры, в которую мы играем, Мэйвен прикрывает мой набитый трусиками рот рукой и ухмыляется мне сверху вниз. — Тсс. Я все еще играю со своей игрушкой.

Ее страстный, дразнящий тон, все эти нежные прикосновения и аромат ее возбуждения, черт возьми, убьют меня. Когда она снова опускается, чтобы всосать мой член все глубже и глубже в горячее, влажное совершенство своего рта, я едва могу ясно мыслить.

И, святое дерьмо, моя пара делает адский минет. Наверное, помогает то, что она может читать меня, как гребаную книгу, и каждый раз, когда она видит, что я подхожу все ближе к краю, она отстраняется и возвращается к дразнению меня. Для человека, который терпеть не может, когда его обводят вокруг пальца, она до боли хороша в этом.

Снова и снова она доводит меня почти до финишной черты, пока каждый дюйм моей кожи не заливается жаром. Я остаюсь задыхаться и постанывать, несмотря на третье правило. Потребность кончить настолько чертовски сильна, что я отчаянно вытаскиваю ее трусики изо рта и выдыхаю: — Пожалуйста. Черт. Пожалуйста, я могу кончить?

Она слезает с моего члена и бормочет: — Пока нет.

— Мэйвен, прошу…

Она сжимает мои яйца и снова принимается отсасывать.

Ой блядь, ой блядь, ой блядь, ой бляяядь.

Не издать больше ни звука невозможно, поэтому я кусаю кулак, не обращая внимания на вкус своей крови.

Я никогда раньше так сильно не испытывал оргазм, но я почти задыхаюсь от следующей волны невыносимого удовольствия, когда она снова сглатывает вокруг меня, массируя мой член одновременно лучшим и худшим из возможных способов. Мои яйца ноют, они такие полные, что причиняют боль. Я чертовски уверен, что у меня все еще течет преякулят. Влага стекает по моим вискам, когда я зажмуриваю глаза, так чертовски отчаянно желая быть хорошим для своей пары.

Она доводит меня до того, что я, блядь, плачу, и я все еще не могу перестать умолять о большем. Моя пара напевает рядом со мной, довольная тем беспорядком, в который она меня превратила.

Но о мои боги, это гудение. От этого становится только хуже, пока я едва могу выдавить: — Пожалуйста. Пожалуйста. Черт возьми, блядь, пожалуйста, могу я…

— Такой идеальный, жадный партнер. Кончи для меня, — шепчет Мэйвен, сильно поглаживая мой член и снова нежно сжимая мои яйца.

Я взрываюсь.

Освобождение захватывает меня так сильно и быстро, что я кричу одновременно от агонии и облегчения, наслаждение опаляет меня, когда я кончаю, как будто я никогда в жизни не испытывал оргазма. Все это время Мэйвен гладит меня так, как, она знает, мне нравится, пока я не теряю сознание и тяжело дышу, уставившись в потолок, пока у меня кружится голова.

— Блять. Просто… ебать блять, — стону я, с трудом выговаривая слова.

Мэйвен слегка дергает меня за поводок, ровно настолько, чтобы привлечь мое внимание, когда она приспосабливается, забираясь повыше на кровать. — Нужна еще минутка, или моя очередь?

— Твоя очередь, — немедленно говорю я, и у меня уже текут слюнки, когда я понимаю, что она имеет в виду.

Вскоре ее бедра оказываются по обе стороны от моей головы, а ее киска прижимается к моему рту. Аромат ее возбуждения окутывает меня, когда я ласкаю ее вход. Она такая чертовски мокрая — и мне нравится, какая она на вкус, почти так же сильно, как мне нравится, когда моя пара доминирует надо мной в постели.

Когда на этот раз она настойчиво дергает меня за поводок, он оказывается у меня под подбородком, так что она запрокидывает мою голову назад, заставляя мой рот крепче прижаться к ее киске. Я неровно стону в ее объятиях, наслаждаясь каждой секундой этого.

Она издает надо мной задыхающийся, нуждающийся звук, посылая через меня еще один прилив возбуждения. Я лаская, посасываю и покусываю, сосредоточившись на ее клиторе, когда она начинает тереться о мое лицо.

— Бэйлфайр, — выдыхает она, ее бедра сжимаются вокруг моей головы.

К черту это. Я больше не могу к ней не прикасаться. Мои руки немедленно тянутся раздвинуть ее бедра как можно шире, чтобы она навалилась на меня всем своим весом. Я снова посасываю ее клитор, наслаждаясь каждым тихим звуком удовольствия, издаваемым Мэйвен по мере того, как она приближается к своему освобождению.

Она, наконец, вскрикивает, ее киска слегка содрогается, и я стону, когда еще больше ее божественного возбуждения изливается на меня, чтобы я мог его проглотить.

— Так вкусно, — стону я в нее. — Моя пара кончает так чертовски красиво. Черт возьми, чертовка.

Моя пара права. Я жадный, и я все еще жажду большего, когда она пытается убрать руку с моего лица. Схватив ее за задницу, я удерживаю ее там еще мгновение, чтобы доесть десерт, пока она ругается и стонет, запуская пальцы в мои волосы.

Наконец, она сжимает одно из моих запястий в тихой мольбе отпустить ее. С удовлетворенным вздохом я подчиняюсь, и Мэйвен устраивается рядом со мной на кровати.

Когда я медленно спускаюсь с мощного кайфа, Мэйвен наклоняется к моей шее и дразняще покусывает мою старую парную метку. Она нежно облизывает ее, почти как оборотень, чтобы успокоить свою пару, когда ее рука обнимает меня.

Черт, я так в нее влюблен.

Но прикосновение Мэйвен не просто успокаивает меня после всей этой напряженности — оно сильнее этого. Я не думаю, что она даже осознает, но от нее исходит покой. Удовлетворенность. Она использует свои способности, чтобы успокоить меня, даже не осознавая этого, и это божественно.

— Мне нравится, когда ты меня кусаешь, — счастливо бормочу я.

Мэйвен отстраняется, чтобы улыбнуться мне. Я на тысячу процентов уверен, что она понятия не имеет, что ее улыбки каждый раз сводят меня с ума.

— Мне нравится дразнить такую сексуальную пару.

Сексуальная пара. Я таю от дополнительной дозы похвалы, поворачиваюсь и прижимаюсь лицом к ее шее, чтобы снова глубоко вдохнуть ее аромат. Я так чертовски зависим. Как только все эти разборки и дерьмо закончатся, я не могу дождаться, когда смогу обнять ее и любить часами напролет без перерывов.

Пока я все еще наслаждаюсь послевкусием, Мэйвен осторожно протягивает руку и расстегивает ошейник у меня на шее. Он легко соскальзывает, и она бросает его на прикроватный столик.

Я не могу сдержать тоскливого вздоха. — Здорово снять это, но все же…

Мэйвен смеется. — Давай, давай одеваться. Они скоро будут здесь. Позже я куплю тебе ошейник получше, на всякий раз, когда мы будем вдвоем.

Это официально. Я самый счастливый дракон во всей гребаной вселенной.

Тридцать минут спустя я пытаюсь не выглядеть взволнованным, пока весь мой квинтет ждет в западной библиотеке, когда войдет моя семья. И когда двери наконец открываются, я не удивляюсь, что моя мама первой врывается в них, сканируя комнату оставшимся глазом, как женщина на задании, пока не замечает меня.

В тот же миг она врезается в меня с невероятной скоростью, обвивает меня руками и…

Боги, почему я так боялся этого?

Я крепко обнимаю маму в ответ, прерывисто дыша и молясь, чтобы мой голос не сорвался, когда на меня обрушиваются всевозможные эмоции. — Привет, мам.

— Бэйлфайр Финбар Децимус, — фыркает она, отстраняясь и свирепо глядя на меня. В этом нет ничего особенного. На самом деле, ее глаз наполняется слезами. — Как ты смеешь… Ты не можешь просто… Децимусы не…

Это первый раз в моей жизни, когда я вижу, как моя сильная, решительная, воинствующая мать так сильно борется со своими эмоциями. Следующим ко мне подходит мой биологический отец-лев-оборотень, Оскар, и заключает нас обоих в свои крепкие объятия, которые прерывают ее.

— Слава всем шести богам. Мы так беспокоились о тебе, сынок, — выдыхает он.

— Бэйл! — Деклан зовет с широкой улыбкой, входя в библиотеку. Кейс идет прямо за ним, вместе с несколькими участниками их квинтета и остальными моими родителями. Внезапно меня окружают почти две дюжины ухмыляющихся, чрезмерно эмоциональных Децимусов, все они обнимают меня и приветствуют мое возвращение.

Даже Куинн здесь, она сияет, подбегая обнять меня за ногу. Она крошечная для семилетнего ребенка, но ее голосистость с лихвой компенсирует ее рост.

— Дядя Бэйлфайр! Ты больше не большой злобный дракон, поджигающий бабушкин дом!

Я смотрю на маму. — Черт. Прости. Я не хотел…

— Конечно, ты не хотел. Дом в основном в порядке, да и кому из нас было бы до него дело, если бы это было не так. Важно то, что ты все еще… — Моя мама прерывается, шмыгая носом, безуспешно пытаясь успокоиться. — Ты же знаешь, я просто переживаю за своего малыша. Даже когда он пугает меня до чёртиков, лишает сна на несколько месяцев, а потом не находит способа связаться со мной и успокоить, когда его проклятие снято и он наконец-то снова в своём уме, — добавляет она с явным упрёком.

Она права. Мне следовало подумать о том, чтобы успокоить свою семью, но, черт возьми, все произошло так быстро. Кроме того, я могу сказать, что на самом деле она не расстроена этим. Моя мама хорошо разбирается в обстоятельствах.

— Прости, — все равно говорю я, прежде чем добавить: — За все.

Деклан обнимает меня за плечи. — Это не твоя вина, братишка.

Моя мама вытирает глаза, прежде чем прочистить горло, пытаясь взять себя в руки. — Слава всем шести богам, что у тебя такой сильный квинтет. Я даже не могу сказать тебе, как часто помощь Эверетта отвечала на мои молитвы, или сколько раз Крипт заботился об охотниках, прежде чем мы успевали вовремя.

Крипт присматривал за мной, пока я был одичавшим? Я этого не знал. Я бросаю взгляд на свой квинтет, стоящий неподалеку, где инкуб слушает Куинн, которая радостно болтает с ним.

— Ты присматривал за мной? — Я спрашиваю только Крипта через связь.

— Нет.

— Похоже, что так оно и было.

Он смотрит на меня так, словно я огромная бородавка. — Не льсти себе мыслью, что я вообще был способен беспокоиться о твоей идиотской шкуре в течение последних шести месяцев. Я был опустошен. Всякий раз, когда мне становилось скучно между целями, охотники были для меня просто развлечением, чтобы убивать.

Трудно не фыркнуть вслух. — Ага. Конечно. Так что это не имело никакого отношения к защите моей чешуйчатой задницы.

— Приди в себя, ящерица.

— Мэйвен, — говорит моя мама, прерывая наш телепатический обмен, когда она отделяется от семьи Децимус и подходит к моей великолепной паре.

Моя мама в десять раз наблюдательнее и интуитивнее, чем я когда-либо надеялся быть, поэтому я не удивлен, когда она не пытается обнять Мэйвен. Должно быть, она заметила, насколько неловко было моей паре во время их последней встречи.

Тем не менее, я могу сказать, что моя хранительница пытается скрыть свою нервозность, поскольку внимание остальной части моей семьи переключается с меня на полубогиню в комнате. Я действительно понятия не имею, как они отреагируют на ее полубожественный статус, но, к счастью, лед сломан, когда Кейс впервые видит лицо Эверетта.

— Черт возьми, вы только посмотрите на это!

Куинн тоже это видит и ахает. — О, нет! Старикашка порезал себе лицо.

Сайлас кашляет, пытаясь скрыть смех.

Эверетт вздыхает, разговаривая телепатически. — Я и забыл, что в вашей семье есть болтуны.

— Хочу заметить, что именно Крипт научил ее этому.

Моя мама бросает на Кейса и Куинн взгляд, заставляющий их замолчать, прежде чем снова поворачивается к Эверетту, постукивая пальцем по краю повязки на глазу. — Не обращай на них внимания. Я говорила это раньше и скажу еще раз: боевые шрамы — это привилегия. Это постоянные трофеи за то, что мы проявили себя и выжили в том дерьме, в котором, как мы думали, никогда не сможем выжить.

— К тому же, это сексуально, — невозмутимо добавляет Мэйвен.

Я ухмыляюсь. Это моя пара. Я не могу сказать, вызывает ли у меня желание поцеловать ее или укусить так сильно, чтобы оставить еще один след, показывающий всему миру, насколько она моя.

Несколько членов моей семьи разразились удивленным смехом от ее беззастенчивого заявления, в то время как Эверетт ярко покраснел. Куинн поворачивается, чтобы спросить одного из участников квинтета Кейса, почему шрам — это сексуально, что еще больше их смешит. Нервное напряжение из-за того, как моя семья отнесется к тому, что Мэйвен стала полубогиней, давно прошло. Я выдыхаю с облегчением, когда вижу, как моя мать улыбается моей паре с чистой гордостью и материнской привязанностью.

— Я не говорил, что это не выглядело по-дурацки, — усмехается Кейс, поворачиваясь обратно к Эверетту. — Я был просто удивлен, поскольку твоя семья так дорожит имиджем и с тех пор, как… ну, ты знаешь. Ты Фрост.

Эверетт смотрит на Мэйвен, все еще с красным лицом, пока тот говорит телепатически. — Ненадолго.

Это вызывает интерес Крипта. — Мы берем фамилию Мэйвен?

— Я беру. Занимайся своими делами, — Эверетт хмурится.

Кейс, должно быть, думает, что Эверетт хмурится на него, потому что он снова начинает извиняться и быстро усугубляет ситуацию, сравнивая шрам Эверетта с царапиной от серебра, которую он однажды получил на заднице.

— Осторожнее, или Снежинка заморозит тебя и добавит в свою коллекцию, — предупреждаю я Кейса.

Деклан добродушно хлопает меня по плечу и понижает голос. — Осторожнее, или мне придется напомнить тебе, что тебе следовало принять долгий и тщательный душ. Некоторые из нас — оборотни, Бэйл.

Ох. Черт. Он имеет в виду, что может учуять, чем мы с Мэйвен занимались до этого, и, скорее всего, мои родители тоже.

Я почти уверен, что сейчас краснею так же сильно, как Эверетт.

41

Мэйвен

Мой квинтет и семья Децимусов вместе идут по коридорам к главной столовой замка, где мы решили провести собрание Реформистов, поскольку, по-видимому, это будет довольно большая группа.

Неупокоенные призраки следуют за нами по коридорам, включая синеволосую молодую женщину, которая снова машет мне рукой, прежде чем пройти мимо одного из ничего не подозревающих отцов Бэйлфайра. Сайлас, однако, видит это и бормочет что-то о призраках на языке фейри.

Брат Бэйлфайра, Кейс, догоняет меня и искоса смотрит на меня. — Так ты… настоящая полубогиня? Наполовину богиня, наполовину человек?

— Да.

— А эта Синтич — твоя мать?

— Если хочешь, я тебя представлю ей.

Он отшатывается и отступает назад, чтобы идти с остальными Децимусами, что вызывает мрачный смех Сайласа, который идет слева от меня.

— Наконец-то, достойная реакция, — бормочет фейри. — При всем моем уважении, твоя мать наводит ужас.

— Спасибо.

Тем временем Бэйлфайр смеется и болтает со своей семьей, пока они прогуливаются позади нас. Последние несколько месяцев сильно повлияли на него, но я рада слышать, что мой сексуальный дракон-оборотень звучит почти так же жизнерадостно, как раньше.

Как только мы подходим к двойным дверям столовой, Кензи и ее квинтет сворачивают в этот коридор из другого коридора. Кензи замечает меня и, взвизгнув, спешит ко мне, готовясь обнять. Я беру себя в руки, потому что она одна из очень немногих за пределами моего квинтета, от кого я хотела бы привыкнуть к привязанности…

Но Эверетт встает передо мной, чтобы в последний момент прикрыть.

— Соблюдай ее границы, — твердо напоминает он львице-оборотню.

Что касается оборотней, Кензи довольно хорошо контролирует свои сильные, бушующие эмоции большую часть времени — вот почему я вздрагиваю, когда она выходит из себя и громко рычит на него.

— Я до чертиков волновалась за свою лучшую подругу, так что убери свою властную, замороженную, покрытую шрамами задницу с моего пути! — шипит она, обнажая зубы.

Вау.

Призраки рассеиваются поблизости, разговаривая приглушенными, неразборчивыми голосами, как будто они не хотят находиться слишком близко к разъяренному оборотню. Я быстро проверяю, круглые ли у нее зрачки и не имею ли я дело с еще одним подменышем Кензи — но нет, это она.

— Привет. — Бэйлфайр замедляет шаг, останавливаясь рядом с нами, чтобы обратиться к Кензи, пока остальная семья Децимусов входит в обеденный зал впереди нас. — Что такого сделал Снежинка, что вывел тебя из себя?

Остальные участники моего квинтета так же сбиты с толку, как и квинтет Бэрд. Вивьен берет Кензи за руку и успокаивающе поглаживает тыльную сторону ладони.

Типично игривая львица-оборотень морщится, когда понимает, что мы все сбиты с толку ее бурной реакцией. — Боги, мне чертовски жаль, Эверетт — я не должна была вот так срываться на тебе. Мне стыдно. Не стесняйся, закопай меня в снег или еще во что-нибудь.

Она так раскаивается, что мой вспыльчивый элементаль отмахивается от этого, когда смотрит на меня сверху вниз. — Я буду внутри, организуя для тебя хаос.

Я киваю. — Спасибо.

Сайлас целует меня в щеку и тоже проходит впереди меня, обходя нескольких призраков, плывущих по сводчатому коридору.

Бэйлфайр и Крипт остаются здесь, со мной. Дирк заводит разговор с Бэйлфайром, и Вивьен делает вид, что прислушивается. Мой Принц Кошмаров легко ускользает в Лимб, чтобы создать у нас с Кензи иллюзию уединения, хотя я отчетливо чувствую, что он стоит рядом с нами.

Поскольку квинтет Кензи также дал нам крошечное подобие уединения, она одаривает меня застенчивой улыбкой. — Еще раз извини за это. И, боги, мне чертовски жаль, что я не была здесь чаще — я только что пережила нечто огромное и неожиданное. Я знаю, ты спала пару дней, и я слышала, что там была целая история с теми странными культистами, разбившими лагерь снаружи, но… Черт возьми, Мэй, мне так жаль, что я была такой глупой. Я едва вернула тебя, и у нас едва было время поговорить. Я, типа, худшая лучшая подруга на свете — ты даже восстановила связь со своими парнями и все такое! Я пропустила это, — фыркает она, из ниоткуда на глаза наворачиваются слезы.

Ладно, я кое-что упускаю. Что, черт возьми, происходит с ней, если она плачет намного больше обычного?

Я замечаю, как участники ее квинтета продолжают навязчиво поглядывать на нее, словно хотят убедиться, что с ней все в порядке. Для квинтетов нормально проявлять собственнические чувства и защищать свою хранительницу, но Кензи сделана не из стекла. Нет никаких причин, по которым они так беспокоились бы о ней, если только…

Когда я снова смотрю на Кензи, это сильно поражает меня.

О, черт.

— Ты беременна.

У Кензи отвисает челюсть. — Как ты…

— Ты испытываешь более сильные эмоции, — отмечаю я, в то время как мое сердце колотится странным, незнакомым образом. Согласно моему квинтету, это означает, что я либо встревожена, либо взволнована. — Ты сказала, что проходишь через что-то огромное и неожиданное, и твой квинтет гораздо больше защищает, чем обычно. Кроме того, у тебя грудь больше.

— Черт возьми, да, это так, — смеется она, прежде чем улыбнуться мне. — И да. Я беременна!

— Черт возьми — поздравляю! — Бэйлфайр ухмыляется Дирку и остальным членам квинтета Кензи. Они на седьмом небе от счастья: Вивьен подпрыгивает от возбуждения, Дирк расправляет плечи от гордости, а Лука смотрит на Кензи так, словно она центр его существования.

— Что тебя задержало, мой кровавый цветок? — Сайлас проверяет через связь.

— Кензи беременна, — объясняю я.

— Неудивительно, что она чуть не откусила мне голову, — ворчит Эверетт. — Проклятые гормоны беременных.

Я улыбаюсь львице-оборотню. — Ты будешь крутой матерью, — сообщаю я ей.

Кензи разражается слезами и обнимает меня, стараясь не касаться моей кожи.

— Черт возьми, я действительно на это надеюсь, — она наполовину смеется, наполовину плачет, прежде чем разразиться потоком слов так быстро, что я едва их улавливаю. — Я всегда хотела пятерых детей, малышей и все такое, но теперь, когда у меня в животе растет маленький гоблин, я очень взволнована, но в то же время это чертовски страшно — а вдруг этот ребенок пойдет в меня? Я не много помню, но из рассказов и своих старых дневников знаю, что в детстве я была такой бунтаркой, доставляла родителям столько стресса, и если этот милый маленький гоблин будет делать то же самое с нами, когда вылезет из моей духовки…

О, боги мои. Я задыхаюсь, просто слушая ее.

Когда я неловко протягиваю руку, чтобы погладить ее по голове в знак утешения, шквал безумной паники Кензи утихает.

— Вау. Ладно, полный крах предотвращен. Что бы ты ни сделала, это помогает. Я собираюсь заставить тебя держать моего ребенка все время, когда он будет плакать, потому что ты его успокоишь, а я понятия не имею, как успокоить ребенка. Или поменять подгузник. Или заниматься другими детскими делами. О боги, мне придется прочитать так много книг по воспитанию, а я ненавижу читать. Может быть, я просто пропущу книги, и тогда мой маленький гоблин вырастет недисциплинированным и диким и…

Феликс мягко отстраняет Кензи от меня, поскольку знает, что я самый неподходящий человек, способный утешить кого-либо, когда-либо, по любой причине. Заклинатель обнимает Кензи и целует ее в щеку, улыбаясь ей. Я не видела, чтобы он часто улыбался, или, может быть, вообще когда-либо, но это просто напоминание о том, как сильно он изменился в мире смертных.

— Наш маленький гоблин, как ты выразилась, будет идеальным. Особенно если он будет похож на тебя.

Это только заставляет львицу-оборотня плакать сильнее. Ее квинтет собирается вокруг, пытаясь утешить свою беременную хранительницу.

— Это настоящий ад, когда тебя нет рядом, Подснежник, — Говорит Эверетт только мне через связь. — Скажи Кензи, чтобы она взяла билет и встала в очередь, а потом тащи свою задницу ко мне, чтобы я снова мог дышать.

— Такой нуждающийся, — дразню я.

— Ты ни хрена не представляешь.

Решив, что поговорю с Кензи позже, я даю квинтету Бэрд немного пространства и тихо удаляюсь. Крипт быстро материализуется рядом со мной, ухмыляясь.

— Я упоминал, как забавно наблюдать, как ты рядом с кем-то плачущим, дорогая?

— У них с лиц течет. И что черт возьми, мне с этим делать? — Я указываю, содрогаясь.

Он смеется надо мной, прежде чем протянуть мне что-то в своих руках. Я понимаю, что это перчатки. Пара моих любимых перчаток, которые, как я думала, я потеряла во время бегства. И хотя вероятность того, что кто-нибудь окажется настолько глуп, чтобы тронуть меня пальцем, невелика, ношение перчаток просто помогает мне чувствовать себя в безопасности.

Это психологическое утешение, которого до этого момента мне так не хватало.

Я смотрю на него, принимая этот продуманный жест. — Как будто я и так недостаточно одержима тобой, — я дразню только его через связь.

Его юмор улетучивается, когда он бросает на меня самый пристальный взгляд. — Теперь ты меня простишь?

Нет. Не прощу.

Во всяком случае, каждый раз, когда я вспоминаю, что его время здесь ограничено, мне становится еще больнее.

Я натягиваю перчатки, когда мы, наконец, направляемся к двойным дверям.

— Я так чертовски рад за них, — говорит Бэйлфайр, идя в ногу с нами. — Этот ребенок будет чертовски избалован — особенно потому, что у него будет самая крутая тетя во всем мире.

— Не думаю, что у Кензи есть братья и сестры.

— Ты, Бу, — ухмыляется он. — Я говорю о тебе.

— О.

Есть одна мысль.

Меня не было рядом, когда Кензи была связана со своим квинтетом и ее проклятие было снято, но если мне удастся свергнуть Амадея и исправить мир, я ни за что на свете не пропущу это. Практически все, что я знаю о младенцах, — это то, как они устроены, тот факт, что они необычайно хрупкие и что они много плачут.

Но все же. Я быстро учусь. Бэйлфайр прав — пока я не уроню малыша, возможно, Кензи позволит мне быть частью жизни ее ребенка.

Когда мы проходим через двойные двери, я осознаю, насколько переполнен этот длинный, просторный зал собравшимися реформистами. Они все болтают и громко переговариваются друг с другом. Эверетт стоит в конце комнаты рядом с Сайласом, пока они оба тихо беседуют с Бриджид Децимус и парой других Реформистов.

Кроме того, здесь довольно много призраков. Я наблюдаю, как голубоволосая молодая женщина-призрак притворяется, что целует одну из ничего не подозревающих представительниц женского пола.

Я удивлена, скольких людей я здесь узнаю.

Моника, эмпат-жопокастер, здесь с парой участников своего квинтета. Как и профессор Кроули, один из моих бывших профессоров, который, по-видимому, пережил хаотичное разрушение «Университета Эвербаунд». В другом конце комнаты Амелия Ликудис болтает с Харлоу Картер и несколькими серьезными на вид бывшими наемниками, которых я уверена, что видела раньше.

Есть еще больше Реформистов, которых я не знаю. Это такое переполненное, хаотичное пространство, но, по крайней мере, это означает, что не все еще пялятся на меня. Когда Бэйлфайр, Крипт и я проходим мимо небольшой группы Реформистов, одетых в боевое снаряжение, один из них замечает нас и спешит к нам. Он выглядит примерно моего возраста, с темной кожей, выгоревшими волосами и легкой, ослепительной белозубой улыбкой.

— Наконец-то! Мэйвен Оукли. Черт возьми, ты гораздо более сногсшибательна, чем мне все время говорили. Гораздо лучше вживую, чем на всех тех фотографиях, которые я постоянно вижу в новостях. Приятно наконец-то познакомиться с тобой, но я надеюсь, что это не единственное удовольствие, которое мы разделим вместе, — усмехается он, беря меня за руку, словно для пожатия.

Крипт хватает его за руку и сильно выкручивает ее, пока что-то не ломается, заставляя незнакомца взвизгнуть от боли. Принц Кошмаров сохраняет обманчиво спокойный голос. — Как один инкуб другому, я предупреждаю тебя, что сдеру с тебя кожу заживо и скормлю твои гниющие внутренности огонькам, если ты когда-нибудь еще попытаешься прикоснуться к моей музе.

Когда Крипт отпускает незнакомца, он быстро избавляется от боли в заживающей руке и смотрит на меня несколько неловко. — Черт. Муза? Окей, очевидно, что в вашем квинтете далеко не такие платонические отношения, как мне сказал друг. Действительно сожалею об этом. Я Коллинз.

— Парень с оргий, — вспоминаю я.

Он вздыхает, как будто ему постоянно это говорят. — Я имею в виду. Теперь я капитан с высшими наградами, ведущий войска против худших атак призраков в Южной Америке, но… конечно. Да. В свое время я также устраивал несколько оргий. Хорошие были времена, правда, Бэйл? — он улыбается моему оборотню, как будто они старые приятели.

Бэйлфайр корчит гримасу отвращения, собственнически обнимая меня. — Не напоминай мне, черт возьми.

— Клянусь небесами, — бормочет рядом знакомый голос. Когда я оборачиваюсь, это Росс — один из помощников Гранатового Мага из Святилища. Тот, у кого третий глаз, который все еще магически скрыт, когда он таращится на меня. Он кланяется, но, кажется, больше из страха, чем из уважения. — Я так много слышал о вашем возвращении, но… Хорошие новости, вы действительно вернулись.

— Разочарован? — Я ухмыляюсь.

Он практически переступает через себя, пытаясь заверить меня, что очень рад моему возвращению, но его прерывает чей-то громкий кашель позади меня.

Обернувшись, я сталкиваюсь лицом к лицу с Амелией Ликудис и Харлоу Картер. Два высокопоставленных представителя наследия присматриваются ко мне почти так же пристально, как в мой первый день в Эвербаунде, только теперь они не оценивают, насколько я опасна. Вместо этого они изучают меня так, как начинают изучать все остальные: как будто я какое-то потустороннее существо, которого они никогда раньше не видели.

— Картер. Ликудис, — безапелляционно приветствует Бэйлфайр, прищурив глаза, явно не их поклонник.

Ранее яркие волосы Харлоу теперь коротко подстрижены, что чертовски ей идет. Крутая наследница складывает руки на груди, с усмешкой качая головой. — Вау. Ты действительно удостоил эту сучку вниманием, не так ли?

Росс рядом задыхается, как будто думает, что она только что подписала себе смертный приговор. Бэйлфайр рычит.

— Я думаю, это должно быть комплиментом, — быстро уточняю я, поднимая руку, чтобы удержать Крипта от шага вперед и вырывания позвоночника или любого другого красивого наказания, которое он имел в виду.

— Так и есть, — быстро соглашается Харлоу, глядя на Принца Кошмаров с соответствующей долей страха.

Амелия Ликудис фыркает, изучая меня. — Знаешь, теперь я возглавляю северо-восточную стаю волков-оборотней. После того, как моего отца убили, они назначили меня главной, хотя я и не оборотень. Я первый не-оборотень в их стае, не говоря уже о том, чтобы возглавлять ее. Это огромная честь.

— Это мило. — Я не знаю, что еще сказать, потому что все это не имеет ко мне никакого отношения.

— Но есть одна забавная деталь в смерти моего отца. Оказалось, что кто-то вырвал его сердце прямо из груди. Точно так же, как вырвали сердце Икера ДельМара, и об этом было во всех новостях. Хочешь мне что-нибудь сказать?

— Ничего такого, чего бы ты уже не выяснила сама.

Амелия фыркает. — Я так и знала. Послушай, я не верю, что ты полубогиня. Вороны, возвращение к жизни и странное дерьмо, которым ты занимаешься, — для всего этого должна быть другая темная, тревожащая причина. Многие здешние реформисты, включая Харлоу, говорят, что вы начали Переворот с благими намерениями — но угадай, что? Многие люди в этом зале и во всем мире ненавидят тебя за то, что ты сделала, и всегда будут ненавидеть.

— Позволь мне разорвать ее ревнивую, слабую психику на куски, любимая, — умоляет Крипт. — Это займет всего мгновение.

Его слова заставляют Сайласа заговорить через связь следующим. — Кто-то беспокоит Мэйвен?

Мой фейри и Эверетт начинают осматривать комнату с того места, где они стоят, сердито глядя на людей, собравшихся вокруг Бэйлфайра, Крипта и меня.

Я игнорирую свои взбешенные пары и то, как Росс и Харлоу пялятся на Амелию, пока я рассматриваю ее. — Хорошо. Я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Мой ближний круг и так достаточно переполнен.

Следующий человек, который присоединяется к этой раздражающе тесной группе, собравшейся вокруг меня, — Ашер Дуглас, который отталкивает Росса в сторону и начинает распугивать людей. — Привет. Командующая Децимус собирается официально начать собрание. Тащите свои задницы в кресла и закройте свои рты.

Пара людей, которых он прогоняет, вообще не двигаются, продолжая пялиться на него.

— Ты кое-кого упустил, — уточняю я, указывая на них.

Он смотрит туда, куда я показываю, а затем снова на меня, как будто у меня только что выросла вторая голова. — О чем ты говоришь? Там никого нет.

О. — Неважно. Это всего лишь свежие призраки.

Выражение глубоко встревоженного недоверия, которое появляется на лице здоровенного рыжего, является фантастическим дополнением к моему дню, когда я ухожу со своими участниками квинтета.

Старые обеденные столы и стулья были расставлены по периметру комнаты, лицом внутрь, чтобы все могли видеть друг друга. Пока реформисты занимают свои места, Бэйлфайр берет меня за руку и ведет сквозь хаос, в то время как Крипт сердито смотрит на каждого, кто подходит ближе, чтобы они дали нам место.

Вскоре я сижу в том же конце комнаты, что и Бриджид Децимус и несколько других лидеров более высокого ранга. Эверетт садится слева от меня и берет меня за руку. Бэйлфайр садится по другую сторону от него, а Сайлас садится справа от меня.

Крипт вообще игнорирует свой пустой стул и прислоняется к ближайшей стене, чтобы закурить сигарету ревериум.

— Внутри не курят, — говорит Эверетт через связь.

Крипт отмахивается от него и выдыхает дым.

Телепатический голос Сайласа звучит рассеянно, когда он внимательно осматривает комнату. — Позволь ему. Инъекция подействовала не так хорошо, как я хотел.

Я так понимаю, инъекция — это то, над чем он работал для Крипта. Мысль о том, что это едва помогло моему инкубу, заставляет мое сердце неприятно биться в груди, но я пытаюсь сосредоточиться, когда Бриджид Децимус наконец встает и обращается к залу.

Для такой миниатюрной женщины ее присутствие очень важно. У нее нет проблем с тем, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Реформисты. Мы вступаем в следующую и, надеюсь, заключительную стадию защиты мира смертных от посягательств Сущности. Независимо от того, цените вы в полной мере все, что моя невестка сделала для людей из Нэтэра и остального мира, никто здесь не может поспорить с ее способностями. Одного ее присутствия здесь было достаточно, чтобы так много людей вышли на передовую. Теперь, когда она здесь, слухи о том, почему она вернулась, могут прекратиться.

Она смотрит на меня, слегка улыбаясь в знак ободрения. — Мэйвен. Слово за тобой.

Десятки пар глаз устремляются на меня. Я киваю и встаю, но замираю.

О, боги.

Что, черт возьми, происходит в моей груди? Мое сердце бешено колотится.

— С моим сердцем что-то не так, — сообщаю я своему квинтету.

— Ты просто нервничаешь, — говорит Бэйлфайр, ободряюще улыбаясь мне. — Это нормально, потому что публичные выступления — это мешок с дерьмом. Но ты справишься, Дождевое Облачко.

Я начинаю по-настоящему жалеть, что мне вернули сердце, потому что оно, черт возьми, никак не успокаивается, пока я стою и оглядываю комнату. Все смотрят на меня с ожиданием, зачарованно, благоговейно или даже испуганно. На некоторых лицах — отвращение, как у Амелии Ликудис. Несколько призраков наблюдают за происходящим, включая синеволосую, которая трясет своей невидимой задницей перед одним из здешних симпатичных бывших охотников за головами.

Мой безумный пульс чуть замедляется, когда я вижу Кензи, машущую мне с одного из стульев в другом конце комнаты. Рядом с ней сидит ее квинтет, но также и горстка наследников, которых я не узнаю.

Она указывает на них и произносит одними губами: — Мои родители любят тебя! Вперед, монашка!

Кто-то нетерпеливо откашливается. Игнорируя их, я наконец обращаюсь к залу.

42

Мэйвен

— Вы знаете, зачем вы здесь, — говорю я реформистам. — Я не собираюсь тратить ваше время впустую или лгать вам. Я вернулась, чтобы воссоединиться со своим квинтетом, но теперь пришло время покончить с Амадеем и лишить его власти над Нэтэром.

Реформисты обмениваются перешептываниями.

Я продолжаю. — Вы здесь, потому что хотите помочь защитить мир смертных. Я не прошу ни о чем большем, кроме этого. Вместо того чтобы просто защищаться, мы начнем атаку в пределах границы Нэтэра. Это будет такое же кровавое и смертоносное сражение, как любое другое, которое вы видели, но не хуже, чем будущее мира смертных, если мы не остановим наступление Амадея. И после всего, через что прошел этот план существования, он заслуживает покоя.

— Разве мир смертных пережил так много не из-за тебя? — отмечает один из наследников, сидящий рядом с Амелией Ликудис.

Бэйлфайр тихо рычит, раздраженный этим заявлением так же, как, я уверена, и весь мой квинтет.

— Да, причина, по которой мы вообще должны выступать против Сущности, заключается в том, что ты его Каратель! — насмешливо говорит другой, качая головой.

Призрак синеволосой девушки показывает им средний палец, но я не могу удержаться от фырканья. Их заявление чертовски иронично теперь, когда я знаю, что была буквально создана для решения проблемы, в которой они меня обвиняют.

— Она думает, что быть причиной всех наших проблем забавно, — хмурится Амелия Ликудис.

— В чем причина всех ваших проблем? — Я повторяю. Я делаю шаг вперед, чтобы заявить об этом громко и ясно, глядя на лица всех присутствующих в этой комнате. — Кто-нибудь из вас серьезно верит, что все проблемы с наследниками и людьми начались с меня, двадцатитрехлетнего человека, о котором вы даже не слышали до шести месяцев назад? Одобряли ли вы то, как «Совет Наследия» и «Бессмертный Квинтет» управляли делами, обращаясь с наследиями как с гражданами второго сорта, которые не заслуживали места в этом мире, если только они не были готовы отдать свои жизни на Границе в ту же секунду, как закончили учебу?

Многие реформисты качают головой, подтверждая мою точку зрения. Даже наследники, сидящие рядом с Амелией, хмурятся, уделяя больше внимания.

Амелия складывает руки на груди, отводя взгляд. — Ты могла бы по крайней мере извиниться.

— Ты могла бы подавиться пакетом с членами, — ворчит Бэйлфайр, зарабатывая смешки у ближайших родственников.

Я пожимаю одним плечом, по-прежнему обращаясь к комнате, а не непосредственно к ней. — Обвиняйте меня в Перевороте, сколько хотите, но этот мир был дерьмовым штормом задолго до того, как я появилась. Люди в Нэтэре заслужили шанс на свободу, поэтому я воспользовалась этим шансом и воспользуюсь им снова. Я не буду извиняться за то, о чем не сожалею. Я здесь только для того, чтобы выяснить, кто присоединяется к финальной атаке на Нэтэр, а кто выбывает. Эта встреча происходит потому, что именно здесь трусам нужно покинуть нас. Поверьте мне, есть большая разница между борьбой с демонами, которые забредают в мир смертных, и вторжением в царство нежити.

Реформисты переглядываются. Некоторые выглядят смущенными, но никто не уходит. Даже Амелия Ликудис закрывает рот и соглашается.

— Откуда вы вернулись? — Спросил Росс, ерзая на стуле.

— Что? — спросила я.

— Вы сказали, что вернулись, чтобы воссоединиться со своим квинтетом. Если позволите спросить, миледи, откуда именно вы вернулись? Это было Запределье, или…?

Он явно подозревает, где я была. Десятки любопытных глаз поворачиваются ко мне.

— Неважно, — решаю я, поправляя перчатки. Я чрезвычайно готова покончить со всем этим вниманием и тупым, блядь, биением моего сердца.

— Почти уверена, что так и есть, — громко возражает Харлоу Картер. — Некоторые люди все еще задаются вопросом, демон ли ты, как утверждали те парни в костюмах в убежище элиты — пока ты не перебила их всех. Вроде как демон. Я имею в виду, как мы можем следовать за тобой в бой, если мы даже не знаем, где ты была последние шесть месяцев, пока мир катился в тартарары?

Подстрекатель.

— Прекрасно. Я вернулась из Рая, — признаю я, прежде чем быстро поворачиваюсь, чтобы снова занять свое место рядом с Эвереттом.

Реформисты ахают и болтают об этом, обмениваясь новообретенным шоком. Даже брови Бриджид Децимус подпрыгивают вверх, прежде чем она смотрит на Бэйлфайра в поисках подтверждения. Он кивает, прежде чем взять меня за руку и прошептать, что я отлично справилась. Эверетт хмуро оглядывает комнату, как будто хочет заморозить всех, кто сомневался во мне. Крипт затушил сигарету, выглядя таким же раздраженным.

Тем временем Сайлас погружен в глубокую задумчивость, изучая нынешних призраков и наследие, как будто он все еще что-то замышляет.

Наследники задают вопросы в быстрой последовательности, некоторые встают от волнения.

— На что был похож Рай? Ты встречалась с богами?

— Как для вас возможно вознестись, а затем вернуться? Разве это не навсегда?

— Как ты можешь доказать, что ты полубогиня?

Есть еще много вопросов, но я отвлекаюсь, когда замечаю, что Моника выглядит больной на своем месте в углу комнаты. Когда все больше наследников встают, разговаривая со мной, перекрывая друг друга, в то время как реакция в комнате продолжает нарастать, Моника теряет сознание. Один из участников ее квинтета быстро сажает эмпата к себе на колени, хмуро глядя на остальных перевозбужденных Реформистов, словно обвиняя их.

Я уже видела нечто подобное раньше.

Когда мне было пятнадцать лет, Амадей привел меня и еще нескольких оставшихся претендентов на то, чтобы стать его Телумом, на свой личный балкон с видом на арену за пределами цитадели. Он сказал, что все его подданные должны были наблюдать особое угощение. Некроманты выволокли тощего инкуба с разорванными крыльями и отрезанным хвостом на арену, на глазах у монстров двора Амадея.

Дагон тоже был там. Он взволнованно объяснил, что этот инкуб оказался эмпатом — редкая мутация, встречающаяся у монстров, наследников и проявленных заклинателей, которую нежить обожала использовать для своей версии развлечения.

Нас заставляли смотреть, как других существ пытали рядом с инкубом, который перенес всю их боль, не получив ни единого удара. Все присутствующие сочли это увлекательным и смешным, даже некоторые другие дети, с которыми я сидела рядом. Только Гидеон, казалось, был обеспокоен этим зрелищем не меньше меня.

В конце концов, инкуб отключился, парализованный огромным количеством эмоций, которые он испытывал от всех, с кем сталкивался. Дагон назвал это эмпатической перегрузкой. Амадей был очень доволен, когда инкуб не пережил этого.

— Чертовка? — Шепчет Бэйлфайр, целуя меня в висок.

Я у него на коленях. Когда это случилось?

Для начала я понимаю, что в какой-то момент отключилась, когда думала о своей прошлой жизни в Нэтэре. Бриджит Децимус призвала зал к порядку. Лидеры Реформистов предоставляют подробные отчеты о зонах боевых действий, за которые они отвечают, хотя некоторые из них все еще с любопытством поглядывают на меня. Очевидно, что их вопросы, оставшиеся без ответа, возникнут снова, как только у них появится еще один шанс.

Моника снова очнулась и выглядит намного лучше, слушая новости. Я не очень хорошо ее знаю, но я, черт возьми, не могу представить, какой это, должно быть, кошмар — постоянно испытывать столько эмоций одновременно. Достаточно того, что у меня так много собственных эмоций, не говоря уже о чувствах других людей.

Размышления об эмпатах напоминают мне о сестре Эверетта, Хайди. Ту, которая была изгнана в Нэтэр своей собственной жестокой семьей. Эверетт, вероятно, до сих пор втайне оплакивает ее.

Я смотрю на своего элементаля и понимаю, что он уже смотрит на меня с беспокойством.

— Ты в порядке? — он встревоженно проверяет. — Ты отключилась. Ты вспоминала что-то из Рая?

— Не совсем. Я в порядке, — заверяю я их.

— Потерпи еще несколько минут, ima sangfluir, и мы уйдем, прежде чем кто-нибудь здесь снова побеспокоит тебя, — обещает Сайлас через связь. — Ты упустила то что, что каждый лидер Реформистов пообещал свою помощь во время атаки на Нэтэр.

Хорошо.

Тогда, после того как мы отпразднуем с культистами храм, сегодня вечером, я доработаю свой план.

***

— Это была ужасная идея, — размышляет Эверетт через связь.

— Кошмарная, — соглашается Крипт. — Просто прикажи ей убрать ловцов снов, дорогая. Ты едва заметишь, что я там.

— Или просто возвращайся к нам домой, — подключается Бэйлфайр. — Мы поможем тебе подготовиться.

Я тихо закатываю глаза, глядя на них, пока Кензи завивает еще одну прядь моих волос. Мы находимся в смежной ванной нашей общей комнаты, которую мы делили, кажется, целую вечность назад. Как только недавно беременная львица-оборотень позже пронюхала о праздновании, она практически вытащила меня с собрания Реформистов, когда оно начало подходить к концу, чтобы мы могли подготовиться вместе.

Я согласилась, потому что это означает, что меня не втянут в нежелательные разговоры после встречи, но также и потому, что я скучала по своей львице-оборотню.

По словам Кензи, мы собираемся отнестись к этой «вечеринке культа жутких чудаков» как к замене того раза, когда она не смогла подготовиться со мной к Балу Связанных несколько месяцев назад. Она так взволнована, что практически подпрыгивает, завивая очередную прядь моих волос и врубая музыку, которую я не узнаю, из ее телефона, лежащего на тумбочке в ванной.

— Я не могу там готовиться, — я многозначительно говорю своему квинтету через связь.

— Почему бы и нет? — Спрашивает Эверетт.

— Потому что вы все гораздо лучше снимаете с меня одежду, чем надеваете ее.

— Наша хранительница права, — размышляет Сайлас. — Мы бы трахнули ее семью способами до упаду и привели бы на празднование со спермой, стекающей между ее бедер, чтобы напомнить всем, кому мы принадлежим.

Этот яркий образ заставляет мое сердце бешено колотиться, когда остальные трое горячо соглашаются. Я временно отключаю свой квинтет, так как «А», я здесь, чтобы провести время с Кензи, и «Б», она оборотень, которая может унюхать, когда я слишком завожусь своим телепатическим разговором.

— Мои родители не переставали восхищаться тобой во время собрания Реформистов, — говорит мне Кензи, поправляя один из моих локонов. — Я имею в виду, очевидно, что они много слышали о тебе от меня, но они были просто так взволнованы, наконец-то увидев дочь самого Пьетро Амато — и Синтич, — добавляет она. — Но я имею в виду… в основном Пьетро. Честно говоря, я удивлена, что так много людей не знают, что он был твоим отцом.

— Я это не афиширую.

Мой биологический отец оставил большой след в мире и помог множеству людей. Я не понимаю, почему мне нужно добавлять звездочку в память о том, что у него также была дочь от богини, и она оказалась Телум. Связь со мной может испортить то, с какой любовью люди вспоминают Амато.

Готовая сменить тему, особенно потому, что я чувствую, как мои ребята пытаются преодолеть барьер, мешающий им общаться со мной в моей голове, я смотрю на Кензи. — Такая… беременная.

— Ага. Скоро я начну раздуваться, как свежий труп, — фыркает она.

— Вообще-то, трупы раздуваются, когда они несвежие. Примерно через три-пять дней.

Она вздыхает. — Мэй. Я оплакиваю временную потерю моего впечатляющего телосложения в будущем. Сейчас не время напоминать мне о том, насколько сильно ты травмирована, бедная, коротышка-жнец.

Я среднего роста, не коротышка. Я также не понимаю, как эта констатация факта могла указывать на мою прошлую травму, но я все равно улыбаюсь ей. — Мы обе знаем, что ты будешь выглядеть восхитительно в образе беременной леди.

Кензи смотрит на меня с надеждой, выпятив нижнюю губу. — Правда?

— Абсолютно. Твой квинтет не сможет оторвать от тебя рук.

— Ну, конечно, но когда они вообще…

— И ты сможешь купить всю ту милую одежду для беременных, на которую ты обычно показывала, когда водила меня по магазинам.

Она морщится. — Я имею в виду, если мир вернется в нормальное русло и магазины снова откроются до рождения ребенка, я думаю…

— Если они этого не сделают, я попрошу Крипта украсть всю милую детскую одежду, которая тебе нужна.

Кензи снова разражается слезами.

— Это просто чертовски мило! О боги, Мэй, ты бы украла для меня детскую одежду? Боги, я так чертовски скучала по тебе, — шмыгает она носом, вытирая лицо. — Фу, ненавижу все время плакать. Хорошо, что я еще не сделала макияж, но нам нужно заняться твоим, потому что твоя прическа уже готова, и ты будешь выглядеть чертовски сногсшибательно. У меня есть несколько платьев, которые ты могла бы одолжить. Если они будут слишком длинными, я подрежу подол. Слава богам, зима наконец заканчивается, и нам не придется прикрывать нашу сексуальность куртками и прочим дерьмом. Я собираюсь сделать так, чтобы ты выглядела потрясающе — не то чтобы это было сложно, — добавляет она, все еще наполовину плача, когда наконец вынимает плойку из розетки.

Я забываю следить за выражением своего лица, наблюдая, как она сморкается и вытирает слезящиеся глаза. Когда Кензи ловит мой взгляд, она разражается смехом.