Гален говорит медленно, как будто не уверена, как сообщить еще одну новость. — Ты — мой секрет, потому что я — причина, по которой ты появилась на свет.

Вспоминая слова Икера ДельМара о том, что мое существование запланировано, я делаю несколько быстрых выводов и пытаюсь проверить их.

— Дай-ка угадаю. Как только ты поняла, что «Бессмертный Квинтет» принес людей в жертву, чтобы они страдали, как животные в Нэтэре, ты заглянула в будущее и решила, что исправить это можно, отправив меня в Нэтэр.

Гален одаривает меня грустной, почти виноватой улыбкой. — Не совсем. Правда в том, что я предвидела тебя задолго до «Бессмертного Квинтета». Видишь ли… это в первую очередь была моя вина в том, что Амадей завоевал и развратил Нэтэр. Он был одним из моих избранных святых, давным-давно, в свои земные дни.

Я делаю паузу, чтобы уставиться на нее, пока до меня доходит. Я полагаю, если Амадей получил свои способности от Гален, богини пророчеств, это объясняет его предвидение.

Но Амадей был святым, даже когда был человеком? Это…

— Сейчас в это трудно поверить, — тихо соглашается богиня. Она отводит взгляд, как будто оглядывается назад во времени. — Тысячелетия назад Нэтэр кишел жизнью. Это была земля фейри и дикой магии, и хотя она могла быть опасна для людей из-за тамошних монстров, эти монстры в основном держались особняком и не причиняли вреда. Я часто спускалась из Рая, чтобы полюбоваться этой землей. Именно там я встретила Амадея, в одном из моих храмов, построенных фейри. Тогда он был чистой душой, человеком, который желал немногого большего, чем однажды обзавестись собственной семьей.

Выражение ее лица мрачнеет, когда она оглядывается на меня в этом воспоминании. — Меня называют Богиней Знаний, но я не всеведущая. Я не могу видеть все и сразу. Я думала, Амадей восхищался мной так же, как любой смертный почитает богов. Но после почти двух десятилетий служения мне святым его поклонение мне стало странным. Похотливым. Я поняла, что он желает меня, и ничто не изменит его веры в то, что он заслуживает места рядом со мной в Раю.

Она обводит жестом окружающий нас нелепо прекрасный лес, и мы снова трогаемся в путь. Феи порхают в кронах деревьев, а созвездия продолжают танцевать в идеальном небе над головой. Здесь пахнет хрустящей осенней чащей, но температура остаётся безупречной.

Мне хочется возненавидеть это место, но я не могу перестать пялиться, когда стадо белоснежных оленей неторопливо переходит тропу перед нами. За ними следуют две хихикающие девушки, которые выглядят так, будто буквально сделаны из листьев и дерева. Они кланяются, когда видят нас, прежде чем уйти, держась за руки.

— Дриады, — подсказывает Гален, проводя рукой по высоким золотистым папоротникам, когда мы проходим мимо них. — Ты права, что любить Рай легко. На самом деле, я вижу будущее, когда ты найдешь форму счастья здесь, в далеком будущем, если решишь остаться.

Не заинтересована.

— Ты как раз собиралась рассказать мне, как отвергла Амадея. Дай угадаю. Он воспринял это не очень хорошо и отомстил, став королем нежити, — размышляю я.

Она снова выглядит грустной. — Говоря упрощенно, да, именно это и произошло. Как только святой выбран, его святую силу нельзя отнять. Но после того, как я отвергла его, Амадей не захотел иметь ничего общего со святыми делами. В отвратительном темном ритуале, не похожем ни на что, что я видела раньше, он извратил свои силы и пожертвовал собственным сердцем, чтобы обрести бессмертие и способности некромантов.

Да. Это гораздо больше похоже на моего дорогого папашу-подражателя.

Гален кивает в знак согласия. — Затем Амадей использовал свою жизненную силу, чтобы развратить Нэтэр, убивая фейри, пока они массами не бежали в мир смертных, чтобы начать там новое существование. Времена становились чрезвычайно мрачными вплоть до Великих войн, когда мы, наконец, установили Границу. Нэтэр уже стал тем ужасным измерением тьмы, которым он является сейчас — я больше не могла даже заглядывать в это темное место, и мы, боги, не могли слышать молитвы оттуда. У нас нет власти в этом царстве. К тому времени, когда мы поняли, что люди там так сильно страдают, было слишком поздно. Они были вне нашей досягаемости.

Я обдумываю это. — Ты не думала о том, чтобы просто спуститься обратно в мир смертных и самой убить Амадея?

Мы подходим к месту, где тропинка раздваивается. Богиня Знаний поворачивает налево, вздыхая и качая головой.

— Нам, богам, категорически запрещено напрямую вмешиваться в мир смертных, если только так не распорядится судьба. Мы можем только отправлять послания, слуг и тому подобное. Любое божество, которое вмешивается без разрешения, просто перестает существовать. Мое собственное вмешательство, направленное на то, чтобы привести тебя и твой квинтет к успеху, было незначительным, но достаточным, чтобы другие боги пришли в ужас от того, что я исчезну.

Гален поворачивается лицом ко мне, ее глаза загораются. — Но судьбе виднее, в одну роковую ночь у меня было особенно яркое видение. Я видела, как Синтич освобождала людей из Нэтэра. Я была свидетелем великого кровопролития и ужасов, предшествовавших периоду небывалого мира, какого свет не видел веками. Это видение сбивало меня с толку, пока позже я не предвидела Амато и не поняла, что правлению Амадея положила конец не Синтич, а ты. Конечно…

Она делает паузу и выглядит застенчивой. — Людям и богам довольно сложно зачать вместе. Не говоря уже о том, что другие боги неодобрительно относятся к подобным союзам. Я не могла рассказать им ничего из этого, пока Амато не стал замечательным врачом в мире смертных. В конце концов, я рассказала Синтич, потому что единственным будущим, в котором я видела побежденного Амадея и очищенный Нэтэр, было то, в котором существовала ты. — Она слегка смеется. — И вот так случилось, что Богиня Жизни попросила Богиню Смерти об одолжении.

Одолжение.

Например, Гален попросила Синтич зачать меня от Амато. Я и есть это одолжение.

Черт. Мое существование действительно было спланировано. Я была рождена, чтобы быть средством для достижения цели.

Гален быстро качает головой, ее красивое лицо искажено горем. — Нет, Мэйвен. Ты была рождена для гораздо большего. Я не могла наблюдать за тобой в Нэтэре, но я знаю, что у тебя было очень много шансов сдаться или поступить эгоистично. Не было уверенности, что ты сделаешь то, что нужно, но посмотри на то, чего ты достигла. Подумай обо всех будущих человеческих жизнях, которым ты подарила совершенно новое существование. То, что я вижу в будущем, намного ярче благодаря тебе.

Игнорируя все красивые слова, которыми она меня осыпает, я прищуриваюсь и смотрю на нее. — Что Синтич получила в обмен на то, что зачала от смертного?

— Пока ничего. Я все еще в долгу перед твоей матерью за оказанную услугу по ее выбору, когда бы она ни пожелала.

Тем не менее. Она, по сути, использовала Богиню Смерти как проститутку, чтобы исправить свою древнюю ошибку. Как изысканно.

Как благородно.

Смех Гален — был полон чистого веселья. — Никто не смог бы «использовать» Синтич, уверяю тебя. Хотя твоя мать никогда в этом не признается, я чувствовала, как глубоко она уважала Пьетро. Она любила его. Годы спустя, когда благородный поступок чуть не лишил Пьетро жизни, он стал одним из немногих смертных, которых она когда-либо помиловала после настоящего столкновения со смертью. Он глубоко лелеял и обожал ее, даже зная, кто и что она такое. Это была не та любовь, которую знает большинство, но это было самое близкое к ней чувство, которое когда-либо испытывала твоя мать.

Ее мягкие, отдающиеся эхом слова улетучиваются вместе с волной воспоминаний. Я резко прихожу в себя и быстро понимаю, что снова нахожусь в огромной толстовке, в которую напоследок спрятала свой список дел. Я сижу верхом на коленях Крипта, лицом к нему, а он держит меня на одном из деревянных стульев в кухне нашей квартиры квинтета. Как и в спальне, в нашей квартире квинтета повсюду гораздо менее холодно.

Знак того, что проклятие Эверетта снято. Все постепенно оттаивает.

Остальные тоже здесь. Бэйлфайр, одетый в одни шорты, что-то помешивает на плите. Сайлас тщательно смешивает ингредиенты для зелий за столом рядом с нами, а Эверетт сидит на противоположном конце стола в своих чертовски очаровательных очках для чтения и потирает висок, хмуро глядя на письмо, написанное от руки.

В тот момент, когда Крипт видит, что я вышла из транса, он ухмыляется. — А вот и наша девочка. Как прошла твоя последняя прогулка по дорожке воспоминаний, дорогая?

Я все еще не оправилась от всей информации, вернувшейся в мой мозг. Таинственное прошлое Амадея, пределы вмешательства богов, то, как я…

Не нужно быть математиком, чтобы сложить два и два и понять, что Синтич, должно быть, пощадила жизнь Пьетро Амато сразу после того, как его избили за попытку остановить отца Ашера Дугласа. Если бы не было такой высокой вероятности, что отец Дугласа уже мертв, я бы подумала о том, чтобы выследить его и убить самой. Возможно, я спрошу об этом наемника позже.

Переключив внимание на Крипта, я начинаю отвечать на его вопрос, но мой взгляд прикован к его шее. Там все еще есть светлые и темные завитки, но… раньше их было больше. Я заметила это и во время секса. На его руках, ногах и торсе отсутствует несколько отметин.

Я смотрю на него сверху вниз, обращаясь только к нему телепатически. — Где остальные твои отметины?

Он изучает меня мгновение, прежде чем поцеловать в лоб. — Позже, любимая. И так уже достаточно дел.

Это блядская отмазка, если я когда-либо такую слышала.

Нас прерывают, когда Бэйлфайр приближается к нам, держа ложку для помешивания в одной руке и нежно приподнимая мой подбородок другой, чтобы привлечь мое внимание. Черт, он хорошо смотрится в ошейнике. Все его восхитительные золотистые мышцы выставлены на всеобщее обозрение, когда он улыбается мне сверху вниз. В его расплавленных янтарных глазах больше нет боли или дикого блеска — только характерное возбуждение от моей очаровательной пары.

— Ты была не в себе какое-то время. Как ты себя чувствуешь, Дождевое Облачко?

Честно? Помимо воспоминаний, которые все еще поселяются в моей голове, я чувствую себя невероятно. Могущественной.

Как будто я принадлежу им.

С сердцем, размеренно бьющимся в моей отмеченной метками груди, я тоже чувствую себя сильнее. Разница настолько очевидна для меня сейчас, что неудивительно, что я чувствовала, что моя священная магия была такой слабой. Все это шло на то, чтобы сохранить мне жизнь.

Но теперь, когда у меня снова есть пары, сердце бьется в моей груди, мы снова связаны, и я часами трахала их до бесчувствия. И… возможно, пришло время рассказать о плохих новостях, о которых я изо всех сил старалась не думать.

Будет справедливо предупредить их.

Я прочищаю горло. — Возможно, у нас проблема.

— Что еще нового? — Эверетт невозмутимо поднимает взгляд от письма, которое читал.

— Я дала клятву на крови.

Сайлас кивает, осторожно извлекая ревериум, чтобы добавить к ингредиентам зелья. Как странно. Он что-то готовит для Крипта? Не думаю, что мой инкуб замечает.

— Мы знаем, sangfluir. Люди из Нэтэра свободны благодаря этой клятве.

— Еще одна, — уточняю я. — Я дала еще одну клятву на крови.

Четыре головы повернулись ко мне так быстро, что это было бы комично, если бы мой квинтет не выглядел наполовину шокированным, наполовину яростным.

— Что? — Эверетт шипит, срывая очки для чтения, чтобы показать мне всю силу своего проницательного голубого взгляда. — Когда? И кому, черт возьми, ты давала клятву?

— Арати.

— Что? — кричат они все разом, когда Бэйлфайр случайно ломает ложку для перемешивания пополам.

Их голоса удивительно гармоничны вместе, но сейчас, вероятно, не время упоминать об этом, когда они все так сильно ругаются и реагируют.

— И что же именно ты поклялась сделать на этот раз? — Требует Крипт, его фиалковые глаза пристально изучают мои.

— Если это подвергнет тебя опасности, клянусь гребаными богами… — Эверетт опасно замолкает, прежде чем отодвинуть свое место от стола и встать, чтобы начать расхаживать по комнате.

Алый взгляд Сайласа неизбежен, когда Бэйлфайр отбрасывает в сторону сломанную ложку, от его улыбки не осталось и следа. Их сердитый взгляд не ослабевает, когда срабатывает таймер духовки.

— Я не помню. Пока, — добавляю я, как будто одно это слово — хорошая новость.

— Черт бы все это побрал, Мэйвен, — раздраженно вздыхает Сайлас. — Ты не можешь продолжать так поступать с нами.

— На этом этапе я собираюсь заставить тебя дать гребаную клятву на крови прекратить давать клятвы на крови, — рычит Бэйлфайр, бросаясь обратно к духовке, чтобы выключить таймер.

Их реакция оправданна. Учитывая, через какой ад я заставила их пройти, я немного удивлена, что они не попытались связать меня в одной из комнат, чтобы убедиться, что я больше никогда не переступлю порог. Но как бы меня ни раздражало, что я не могу вспомнить, какую клятву я давала, я знаю одно.

— Что бы ни случилось в Раю, я выбрала вас четверых, — тихо говорю я им. — Я бы никогда не дала клятву, которая подвергла бы вас опасности.

— Нас? Ты думаешь, мы беспокоимся о себе? — Бэйлфайр рычит.

Он голой рукой вытаскивает из духовки какую-то запеканку, прежде чем захлопнуть дверцу духовки и, развернувшись, снова подкрасться ко мне. Я и забыла, какой впечатляющий характер у Бэйлфайра, но… боги. Он может быть немного пугающим, когда так зол, с синим огнем, зловеще мерцающим под его загорелой кожей.

— Мы бы жили ради тебя. Мы бы умерли за тебя. Мы твои — так что делай с нами все, что захочешь. Проблема не в этом, — огрызается он. — Проблема в том, что ты, блядь, слишком самоотвержена. Ты буквально прошла через ад, чтобы вытащить из Нэтэра людей, которых ты даже не знала. Что, если бы твоя клятва на крови имела отношение к возвращению туда, а? Сколько бы еще ты предпочла страдать, чтобы вернуться к нам?

— Намного больше, — без колебаний соглашаюсь я, слезая с колен Крипта, чтобы лучше видеть своего разъяренного, возвышающегося оборотня. — Ты прав. Я бы сделала что угодно — кроме причинения боли вам четверым. Так что какую бы цену я ни согласилась заплатить, это было бы с полным намерением остаться здесь, с вами. Это сработало, потому что я вернулась, и мы связаны, и, черт возьми, ничто и никто не помешает мне наконец насладиться долгой, мирной жизнью с мужчинами, которых я лю…

Я ловлю себя на том, что сжимаю губы.

Черт. Я говорила об этом каждому из них по отдельности, но сказать это вслух перед моим полным квинтетом — это совсем другое.

Сайлас поднимает брови, его разочарование начинает рассеиваться, когда он ухмыляется мне с другой стороны стола. — Да? Мужчины, которых ты…?

— Ты знаешь, — бормочу я.

— Мы знаем, но хотели бы это услышать, — ухмыляется Крипт. — Давай, дорогая. Признавайся.

Я решаю, что этот разговор был достаточно продуктивным, и поворачиваюсь к блюду, которое только что приготовил Бэйлфайр. Что бы это ни было, в нем есть картофель и сыр, и пахнет оно потрясающе. — Этот шедевр скоро остынет.

— Как это возможно, что ты пала из гребаного Рая, чтобы вернуться к нам, и ты все еще думаешь, что это странно произносить слово на букву «Л» вслух? — Озадаченно спрашивает Эверетт.

Прежде чем я успеваю притвориться, что все мое внимание приковано к картофельной запеканке, Бэйлфайр заключает меня в свои сильные, теплые объятия. Он целует меня в макушку, вздыхая, когда его гнев оборотня утихает так же быстро, как и возник.

— Знаешь, Милашка, чертовски трудно злиться, когда я знаю, что ты делаешь глупости просто из любви. Но если к тебе вернутся все твои воспоминания, и мы узнаем, что эта клятва на крови причинит тебе боль, я… — Он останавливается, раздумывая.

Я откидываю голову назад, чтобы ухмыльнуться ему. — Я люблю хорошие угрозы, так что продолжай. Ты что?

Он принимает решение. — Я буду подавать тебе только зеленое желе до конца наших дней.

Вот это просто жестоко.

37

Сайлас

Связь с моим кровавым цветком на этот раз иная.

Это разница между связью с теневым сердцем Мэйвен и связью с её настоящим сердцем. Сомневаюсь, что наша потрясающая полубогиня вообще осознаёт, какое влияние это уже оказало на всех нас, но отличие от нашей прошлой связи — ошеломляющее.

Раньше это было невероятно. Лучшее, что когда-либо случалось со мной.

На этот раз, когда связь установилась, это мгновенно стало непревзойденным, неземным прозрением. Божественная молния ударила прямо в душу, связав мое сердце и судьбу с судьбой Мэйвен.

На этот раз вновь возникшие побуждения тоже гораздо сильнее. Несмотря на последние полтора дня, проведенные с Мэйвен и наслаждающиеся каждым моментом ее удовольствия, независимо от того, было ли оно вызвано мной или участниками моего квинтета, я все еще жажду большего от нее. Единственное безумие, которое осталось от моего проклятия, — это безумие, которое она внушает мне.

И снова мое проклятие наконец снято.

Это пронзительно, это ощущение здравомыслия. Даже такая простоя вещь, как ужин с моим квинтетом, приносит благословенное умиротворение, когда мы собираемся за столом, чтобы съесть запеканку, приготовленную Бэйлфайром, — за исключением Крипта, который принимается изучать новый кинжал из эфириума Мэйвен.

Хотя его метки загорались по мере того, как на него воздействовало его проклятие, я заметил, что это случалось реже с тех пор, как мы установили связь с нашей хранительницей. Учитывая почти неуправляемый прилив энергии, который я чувствую в своих венах, я решил, что он также должен быть сильнее в целом и страдать немного меньше.

Тем не менее, я не завидую ему из-за его нерушимого проклятия, поэтому и возился с зельем ревериум. Он просто случайно оставил свою кожаную куртку на полу без присмотра вчера, когда трахал нашу великолепную хранительницу, и я просто случайно нашел несколько веточек бесцветной травы в одном из карманов.

Смягчение боли от его проклятия — его единственная отсрочка. Возможно, я чувствую, что обязан ему этим, зная то, что мне сейчас известно о ужасном прошлом Принца Кошмаров.

Мое проклятие снова снято… Боги небесные, я снова чувствую себя самим собой впервые за шесть долгих, ужасных месяцев. Больше никаких голосов, разрывающих мою голову на части. Больше никаких светящихся цапель, бесов или других плодов моего воображения, порхающих вокруг. Все, что остается, — это все та же жгучая жажда по Мэйвен и ее восхитительно могущественной крови — но, с другой стороны, моя совершенно порочная хранительница не возражает против этого, как и я.

Я наслаждаюсь простым удовольствием владеть своим умом, пока мы едим, остальные обмениваются светской беседой, пока не раздается решительный стук в дверь. Бэйлфайр использует свою скорость оборотня, чтобы быстро открыть ее, и перед нами появляется Ашер Дуглас. Наемник больше не облачен в такое количество зимней одежды, поскольку температура постепенно возвращается к норме после снятия проклятия Эверетта.

Дуглас полностью оправился от всего, что произошло в убежище элиты, и не удостаивает остальных мимолетным взглядом, глядя через плечо Бэйлфайра на Эверетта.

— Ну? — многозначительно спрашивает он, кивая на письмо, которое читал Эверетт.

Эверетт вздыхает. — Просто убей его и покончим с этим.

— Убить кого? — Я хмурюсь.

— Чокнутый заклинатель, который одержим вашей хранительницей, — фыркает Дуглас. — Он собирает последователей за пределами замка с тех пор, как она решила, черт возьми, показать свою истинную природу в прямом эфире. Что, кстати, за безрассудный способ…

— Погоди, — обрывает его Бэйлфайр свирепым взглядом. — Кто-то еще одержим Мэйвен? К черту это — у моей пары уже есть четыре одержимых фрика. У нас нет места для большего. Кто этот заклинатель?

Дуглас замечает еду, которую мы едим, и заглядывает на кухню, хотя он по-прежнему не может войти, потому что защита остается на месте. — У вас что-нибудь осталось? Я умираю с голоду.

— Нет, — говорю я одновременно с остальными — за исключением Мэйвен, которая выгибает бровь.

— Вообще-то, еда еще осталась, — отмечает она.

Крипт наконец откладывает кинжал из эфириума. — Это тебе, любимая. Я отправился на поиски картошки, которую ты любишь, не для того, чтобы запихнуть ее в глотку тому, кто в тебя стрелял.

— Я извинился за это, — ворчит Дуглас. — Даже слишком много извинялся, если хотите знать мое мнение.

— Не хотим, — холодно отвечает Эверетт. Затем элементаль вздыхает и надевает очки для чтения, чтобы снова пролистать письмо, его брови хмурятся, когда он обращается к остальным из нас. — Лилиан подсунула это под дверь для меня. Сумасшедший, о котором говорит Дуглас, — лидер культа по имени Орландо Коутс. Она встречала его раньше, давным-давно, когда он и члены его культа пытались поселиться в одном из храмов Синтич. Он, по-видимому, одержим Синтич и учит своих последователей, что, поскольку она была первенцем небесной тройни, она должна быть королевой Рая и правительницей мира и кучей другого безумного дерьма в этом роде. Лилиан написала это, чтобы предупредить меня, что Коутс начинает прибегать к отчаянным мерам, чтобы привлечь наше внимание и наконец-то встретиться с тобой, — добавляет Эверетт, бросая взгляд на Мэйвен.

Она наклоняет голову. — Определи, что значит «отчаянные меры».

— Он говорит всем своим последователям и другим людям, собравшимся в убежище Эвербаунда, что собирается принести большую жертву в полдень в твою честь, — ворчит Ашер Дуглас с порога, все еще глядя на запеканку на плите. — Он также строит храм для тебя.

— Для меня?

Наемник кивает, почесывая татуировку на шее. — Ага.

— Он гребаный псих.

— Ага. — Ашер оглядывается на Эверетта. — Убийство Орландо Коутса взбесит его удивительно многочисленный культ. Они могут расшевелить других Реформистов и людей из Нэтэра тоже. Вы, ребята, не сможете так долго отсиживаться здесь.

— Тогда уничтожьте и культ, — равнодушно пожимает плечами Эверетт.

— Прежде чем они станут еще большей проблемой, — легко соглашается Крипт, крутя кинжал из эфириума Мэйвен на столе.

Мои брови взлетают вверх, и я обмениваюсь взглядом с Бэйлфайром, который выглядит не менее удивленным. Боги небесные. Это те двое, которые руководили шоу, пока мы были недееспособными? Я понял, что Эверетт немного изменился за последние шесть месяцев, но приказ о полном уничтожении — это крайность даже для нас.

Тем временем мой кровавый цветок изучает Эверетта, не выдавая своих мыслей.

— Ты сошел с ума, — хмурится Дуглас. — Я не собираюсь уничтожать целую секту только потому, что тебе не нравится мысль о том, что они находятся рядом с твоей хранительницей.

Эверетт снова снимает очки. — Ты сам сказал, что они одержимы ею. Одержимость делает людей опасными.

— Ни хрена себе. Пример А, — усмехается наемник, указывая на весь наш квинтет с порога, куда он все еще не может войти.

— Я встречусь с ним, — решает Мэйвен, вставая из-за стола.

Мы все тоже встаем, наши немедленные протесты эхом разносятся по связи квинтета, пока мы перебиваем друг друга. Но она обрывает все это одним твердым взглядом, а затем обращается к нам телепатически.

— Лидер культа может оказаться полезным. Я не собираюсь отказываться от союзников, пока мы не уничтожим Амадея.

Уничтожить Амадея? После этого мы все с удивлением смотрим на нее, когда она говорит Ашеру Дугласу, что мы сейчас выйдем, и закрывает дверь. К тому времени, как она поворачивается к нам, я уже рядом.

— Ты только сказала, что вернулась ради нас. Но на самом деле ты хочешь убить Сущность? — уточняю я.

Мэйвен достает из кармана сложенный листок бумаги, разворачивает его и передает мне, чтобы я передавал его по кругу, когда она уверенно говорит: — Мне нужно покончить с ним, если мы хотим какого-то постоянного совместного будущего. Что я и делаю.

Крипт, Эверетт, Бэйлфайр и я собираемся вокруг, чтобы хорошенько рассмотреть этот список.

Крипт ухмыляется. — Написано цветными карандашами, как и все хорошие списки для убийств.

Мое внимание переключается на конец, и я чуть не смеюсь. — Sangfluir, «покойся с миром» — это фраза, обычно используемая для описания судьбы того, кто умер.

— Кто-то это и сделал, — усмехается она, показывая на себя, как будто это забавно.

Небесные боги.

Крипт кашляет, как будто он рассмеялся бы, если бы ситуация была другой. Мы с Бэйлфайром пристально смотрим на нее, и я уверен, что он, как и я, рассматривает возможность того, что нам, возможно, действительно понадобится отправить ее на терапию.

Эверетт пощипывает переносицу. — Нет. Слишком рано.

Наша реакция на ее безвкусную шутку не умаляет ее веселья. Мой кровавый цветок улыбается еще шире, когда она складывает бумагу обратно, давая нам возможность мельком увидеть замысловатый набросок карты на обороте, прежде чем она исчезает обратно в одном из карманов ее толстовки.

Затем Мэйвен становится серьезной. — Помимо защиты самих себя, победа над Амадеем изменит все для наследия и людей. Нэтэр может вернуться к тому, чем он когда-то был, и монстры больше не будут пытаться сбежать в мир смертных. Это принесло бы мир всем, но особенно нам.

Она кратко рассказывает о некоторых из своих недавно вернувшихся воспоминаний — все, что рассказала ей Гален о том, как появился Амадей и как это, в свою очередь, привело к появлению самой Мэйвен.

Когда она заканчивает, то выжидающе смотрит на нас, ожидая, согласимся мы или нет взяться за Амадея, но я отвлечён. Некоторые её формулировки заставляют меня задуматься, не считает ли она, что…

— Ты гораздо больше, чем происк богов, ima sangfluir, — бормочу я. — Скажи мне, что ты это знаешь.

Она отводит взгляд, на мгновение замолкает, прежде чем снова посмотреть на нас с той прекрасной яростной решимостью, которая присуща только Мэйвен.

— Может быть, я была рождена с определенной целью, но мне, блядь, все равно. Неважно, как я появилась на свет, теперь я сама выбираю свою судьбу. И я выбираю нас. Убийство Амадея — это просто дополнительная выгода и лучший способ защитить наследие, которое я люблю… — Она видит наши возбужденные выражения и быстро добавляет: — трахать.

Такое упрямое завершение такого серьезного, красивого заявления вызывает у нас удивленный смех. Бэйлфайр обнимает нашу хранительницу, кружа ее, как восторженный дурак.

— Перестань быть такой чертовски милой, — стонет он, опуская Мэйвен, чтобы поцеловать ее в лоб. — У меня от этого встает.

Я закатываю глаза. — Все, что она делает, возбуждает тебя, ты, сексуально озабоченная ящерица.

— Как будто ты чем-то лучше, похотливый кровосос, — издевается Эверетт.

Крипт ухмыляется. — Сейчас, сейчас. Давайте не будем притворяться, что ни один из наших членов не загипнотизирован нашей прекрасной хранительницей.

Бэйлфайр качает головой. — Как сказать. Ты говоришь самую странную хрень.

— Он? — Эверетт таращится на Бэйлфайра. — Серьезно? Мне кажется, что это ты открыл свой большой рот, чтобы спросить о температуре моей спермы, или ты вообще не осознаешь, что говоришь?

Смех Мэйвен сразу привлекает все наше внимание, и мое сердце учащает ритм, когда я вижу улыбку, изогнувшую ее красивые губы. — Он спрашивал о твоем что?

Лицо Эверетта розовеет. — Ничего особенного. У твоего оборотня просто нет гребаного фильтра.

— Я, например, все еще жду твоего ответа на очень разумный вопрос Бэйлфайра, — говорит Крипт, похлопывая Эверетта по плечу.

Эверетт шлепает его по руке, краснея еще больше. — Заткнись.

— Бу, скажи мне раз и навсегда, — начинает Бэйл. — Когда его мороженое соскальзывает с палочки, это похоже на…

Эверетт зажимает рот Бэйлфайру, фыркая и поправляя пальто, прежде чем повернуться к Мэйвен. — В любом случае, вернемся к нашей теме.

— О твоей сперме, — подсказываю я, не в силах удержаться.

Элементаль со шрамом грозно смотрит на меня, прежде чем перевести гораздо более мягкий взгляд на нашу хранительницу. — Ты действительно хочешь убить Амадея?

Мэйвен все еще ухмыляется над нашими выходками, но кивает. — Или что там для него ближе всего к смерти на данный момент. До тех пор, пока его правление не закончится и вы четверо не будете в безопасности от него.

— Она тоже будет в безопасности, — рассуждает Крипт через связь, но только со мной, Эвереттом и Бэйлфайром.

— Я думаю точно так же, — отвечает Эверетт. — Мы ничто для Сущности. Он только навредит нам, чтобы добраться до нее. Он наверняка знает, что она вернулась, так что это только вопрос времени, когда он сделает ход.

— Если он посмеет попытаться причинить ей какой-либо вред, его судьба подписана кровью, — вмешиваюсь я, раздраженный самой мыслью о том, что нежить, которая хочет быть для Мэйвен отцом, снова попытается добраться до нее.

Бэйлфайр кивает.

Наша хранительница переводит взгляд с одного на другого, очевидно, понимая, что мы общаемся без нее. Она всегда была впечатляюще наблюдательна, и никто из нас не обладает таким талантом скрывать свои эмоции, как она, поэтому я не удивлен, когда она выглядит довольной, легко разгадывая наши чувства по этому поводу.

— Хорошо. Тогда давайте поставим на доску еще одну пешку.

Она имеет в виду лидера культа.

Как бы сильно я ни восхищался брутальной практичностью моего кровавого цветка, мне все равно не нравится мысль о том, что она выйдет из этой квартиры. То ли из-за моих гораздо более сильных новых порывов, то ли из-за того, что мы едва начали приходить в себя после адских шести месяцев, я хочу, чтобы Мэйвен оставалась здесь. Здесь нас охраняют заклинания, и мы можем обожать ее и заботиться о ней сколько душе угодно.

Там, снаружи…

— Если кто-нибудь из этих уродов все же попытается причинить тебе вред, могу я поджечь их всех? — спрашивает Бэйлфайр.

— Они этого не сделают, — уверенно заявляет она, выходя из кухни, чтобы поискать еще одежду и ботинки в своей комнате.

Когда она оказывается вне пределов слышимости, мы с остальными участниками моего квинтета разглядываем друг друга.

Бэйлфайр пожимает плечами. — К черту все. Если кто-нибудь сделает к ней движение, которое нам не понравится…

— Если они хотя бы посмотрят на нее так, как нам не нравится, — поправляет Крипт, пристально глядя в одно из окон, где постоянно в отражении загораются его метки.

— Они мертвы, — соглашается Эверетт.

Я киваю.

38

Мэйвен

Как только мы выходим из нашей защищенной солью квартиры, меня встречают несколько десятков призраков, ожидающих в коридоре. Большинство из них выглядят свежо, хотя некоторые слегка размыты — как голубоволосая молодая женщина-призрак, которая машет мне, как будто мы хорошие друзья, проплывая мимо.

Похоже, она не спешит быть пожатой и двигаться дальше. Я пыталась рассказать ей о своем плане, чтобы посмотреть, как долго они продержатся, на днях, когда мой квинтет отправился за моим сердцем без меня. Я не уверена, какая часть моего плана была утеряна при переводе, но, похоже, она объясняла ситуацию другим призракам, потому что никто из них не проявляет особого нетерпения, продолжая обитать в Эвербаунд.

Весь мой квинтет одет в обычную одежду, когда мы прогуливаемся по коридорам. Хотя я ценю более теплую температуру, я скучаю по красивым морозным узорам Эверетта, украшающим окна.

Останавливаясь в коридоре, я выглядываю в одно из сводчатых окон замка.

Боги. Сколько народу собралось снаружи.

Палаточный городок беженцев, окружающий Халфтон, теперь распространился и окружает замок Эвербаунд. Теперь, когда зимняя погода наконец-то отступает, все, кто разбил лагерь на улице, кажется, в хорошем настроении. Некоторые из них выглядят как беженцы из других районов, приехавшие сюда, чтобы укрыться под эфириумным защитным куполом Эвербаунда. Другие обитатели лагеря — люди из Нэтэра с приглушенно-серыми тонами кожи, которые помогают друг другу и держатся особняком.

Дальше, ближе к извилистому лесу Эвербаунда, все палатки черные. Фигуры, которые я вижу там, тоже одеты в черное. Вероятно, члены секты.

А еще есть репортеры-люди.

Я знаю, что они репортеры, потому что у них в руках камеры, но еще и потому, что Лилиан стоит там в легком жакете. Очевидно, что она просит их уйти так вежливо, как только может.

Один из фотографов что-то говорит и показывает ей средний палец. Остальные смеются.

Я не осознаю, насколько пристально смотрю на него, пока Крипт не кладет подбородок мне на плечо.

— Хочешь, я покажу ему пример, любимая? — спрашивает он, целуя меня в щеку.

Я бросаю на него взгляд, улучив мгновение, чтобы полюбоваться серебристыми крапинками в его темно-фиолетовых радужках. Он просто чертовски красив, но меня раздражает, когда я замечаю несколько оставшихся светлых и темных завитков, украшающих его шею. Если я снова спрошу о его пропавших отметинах, я вполне ожидаю очередного игнора, а сейчас не время.

Зная, как сильно мой великолепный инкуб жаждет нашей более глубокой связи, я обращаюсь телепатически только к нему. — Мне не нравится, когда люди проявляют неуважение к Лилиан. Напугай его, но не убивай.

Его взгляд превращается в восхитительно мрачную ухмылку, прежде чем он исчезает. Мгновение спустя я и остальная часть моего квинтета наблюдаем, как Принц Кошмаров появляется прямо рядом с Лилиан. Он протягивает руку, словно для пожатия непочтительному репортеру. Мужчина настолько потрясен и с широко раскрытыми глазами, что протягивает свою руку, словно на автопилоте, с отвисшим ртом.

Как только Крипт берет человека за руку, они оба исчезают.

Другие фотографы сходят с ума. Тем временем Лилиан, обеспокоенно нахмурившись, оглядывается на замок. Я не уверена, видит ли она нас из этого единственного окна, но все равно машу рукой.

Крипт больше не появляется внизу, но репортер появляется. Он, пошатываясь, выскальзывает из Лимба, проталкивается сквозь толпу репортеров, и его тошнит, прежде чем упасть на землю, сотрясаясь от рыданий.

— Садистка, — бормочет Эверетт, касаясь моей щеки тыльной стороной прохладных пальцев, чтобы подчеркнуть, что я улыбаюсь.

— Он это заслужил, — защищаюсь я, прежде чем вздохнуть. — Нам придется разобраться с остальными, прежде чем добраться до культистов.

— Легко, — говорит Сайлас, поднимая почерневшие кончики пальцев, светящиеся магией крови наготове. — Я заколдую их так, как ты захочешь.

— Их замораживание занимает меньше времени, — отмечает Эверетт.

Бэйлфайр пожимает плечами. — Конечно, но держу пари, поджечь этих назойливых, грубых ублюдков и послушать, как они кричат, заставило бы нашу маленькую богиню снова улыбнуться.

О, боги мои. Никаких колебаний, чтобы перейти к крайностям. Они все сейчас так чертовски невменяемы.

Мне это нравится.

Но как бы мне ни была ненавистна идея оказаться перед большим количеством камер, репортеры внизу — всего лишь еще одна фигура на метафорической шахматной доске.

Когда мне было семь лет и я была настолько изолирована в своей лачуге за пределами цитадели Амадея, что иногда забывала, каково это — говорить вслух, Лилиан научила меня шахматам. Она вырезала игровые фигурки из сухих кусков дерева, нарисовала углем самодельную доску на полу моей лачуги и научила меня всему, что знала сама. Она сказала, что ее бывший муж-фейри любил шахматы, и сказала мне, что если бы я смотрела на жизнь как на шахматную партию, я смогла бы намного лучше предсказывать события и разрабатывать стратегию.

Всякий раз, когда я не играла в шахматы с Лилиан, я играла в них сама с собой. Это научило меня анализировать как своего противника, так и себя и просчитывать каждую возможную будущую атаку и исход. Эти навыки позволили мне перехитрить всех, с кем я сталкивалась во время тренировок, а позже и на арене Амадея.

Как только Амадей падет, а мы с моим квинтетом останемся в покое, репортерам будет на чем сосредоточиться, поскольку мир начнет восстанавливаться. Но сейчас их самое большое внимание сосредоточено на мне, нравится мне это или нет. Убийство их или причинение им вреда приведет к ответным мерам — или, что еще хуже, мой квинтет сравнят с мстительным, эгоистичным «Бессмертным Квинтетом». Я бы предпочла насадить свой язык на другой кол и быть сожженной, чем быть хоть чем-то похожей на этих бессмертных придурков.

Прямо сейчас мир перевозбужден моим возвращением и проглотит любую деталь, которую скормят им репортеры, будь то правда или ложь.

Я бы предпочла, чтобы они узнали правду непосредственно из источника.

— Мы не причиним им вреда, — решаю я, как раз в тот момент, когда в коридоре появляется Крипт. — Я отвечу на несколько вопросов и перейду к культистам.

Эверетт морщится. — Подснежник, я много лет имел дело с папарацци, камерами и прочим дерьмом. Поверь мне, их не устроят всего лишь несколько вопросов или фотографий. Они попытаются подобраться к тебе слишком близко.

— Тогда я познакомлю их со своими воронами. Или с призраками. Или с вами, ребята. Или моим новым кинжалом, — я загибаю пальцы, прежде чем ухмыльнуться своему взволнованному квинтету.

Бэйлфайр прищуривается. — Как насчет… Каттрины?

— Что? — спросила я.

— Ты назвала свой другой кинжал Пирсом, так что тебе нужно имя для твоей косы-кинжала, верно? — указывает он. — Это может быть девушка Пирса, Каттрина.

Я ухмыляюсь. — Мы теперь назовем все мое оружие?

— Почему бы и нет, чертовка? Ты можешь дать имена всем нашим членам, пока занимаешься этим, — флиртует он, поводя бровями.

Эверетт усмехается, его щеки уже розовеют. — Это значит «нет». Мы этого делать не будем.

— Хотя, если бы она это сделала, ей также пришлось бы назвать моего Пирсом, — поддразнивает Крипт, посылая мне воздушный поцелуй. — По очевидным причинам.

Ашер Дуглас громко давится рядом с нами, давая мне понять, что он свернул в этот коридор, пока мы отвлеклись. Большой охотник за головами корчит гримасу отвращения из-за того, что он только что неохотно узнал о члене Крипта, когда голубоволосая девушка-призрак подходит и делает вид, что целует его в щеку.

— Я просто шел посмотреть, вытащили ли вы пятеро наконец себя из постели, прежде чем лидер культа выкинет какую-нибудь глупость, — ворчит он. — Но, пожалуйста, ради всех богов, просто перестаньте быть чертовски самым странным квинтетом, с которым я когда-либо имел неудовольствие работать.

Видя, что ему так неловко, я не могу удержаться от улыбки снова. — Ханжа.

— Вряд ли. Мне просто действительно не нужно ничего знать о барахле твоего квинтета, — он вздрагивает, его снова тошнит, прежде чем он поворачивается, чтобы выйти из этого коридора.

Когда он это делает, я замечаю верхушку странной мерцающей золотой татуировки, выглядывающей из-под его боевого снаряжения с длинными рукавами. У рыжего видны и другие татуировки поменьше, но эта привлекает мое внимание. В ней что-то есть.

Бэйлфайр замечает, на чем задерживается мое внимание. — Если тебе нравятся чернила, я сделаю любую. Все, что захочешь. Я даже сделаю все те странные, завитушечные татуировки, которые есть у Крипта, которые тебе так нравятся.

— В последний раз говорю, черт возьми, это не татуировки, — растягивает слова Крипт, беря меня за руку, пока мы продолжаем прогуливаться по коридору. Его отметины загораются несколько раз, но он тщательно избегает показывать свою боль.

— Я все еще хочу знать, что с ними происходит, — напоминаю я ему телепатически.

— Позже, любимая. Перво-наперво, давай разберемся со всеми твоими непрошеными поклонниками.

В тот момент, когда мы выходим из главного западного выхода замка Эвербаунд, начинается переполох. Люди из Нэтэра хлопают и приветствуют, камеры срабатывают, и люди пытаются слететься поближе к нам. К счастью, на крышах замка собрались сотни воронов. Когда зловещие птицы видят меня снаружи, несколько десятков из них слетаются ко мне, а самая большая, которую я люблю, снова садится мне на плечо.

Это подходящее напоминание. Зрители быстро расступаются, чтобы дать нам более широкий проход, пока мы прогуливаемся по лагерю к группе фотографов, которые уже спешат поприветствовать нас.

Идти сквозь благоговейную, возбужденную толпу странно после всего, чему мы подверглись в убежище элиты. Вместо того, чтобы люди с отвращением ругались, кричали и плевали в мою сторону, у этих людей и Реформистов на лицах написано восхищение, когда они смотрят, как мы с моим квинтетом проходим мимо. Некоторые выглядят взволнованными, в то время как другие наблюдают за происходящим с благоговейным трепетом.

Свежий прилив силы в моих венах напоминает мне, что помимо духов жатвы, моя священная магия теперь подпитывается тем, что они так почитают меня. Но что еще более примечательно, мое сердце сильно колотится, когда мы проходим под всеми этими пристальными взглядами.

— Прекрати это делать, — мысленно хмурюсь я.

Бэйлфайр ухмыляется, осматривая охваченную благоговейным страхом толпу в поисках каких-либо признаков опасности по отношению ко мне. — Она снова обращается к своему сердцу.

— Оу. Нервничаешь? — Дразнит Эверетт, подходя ко мне сбоку, напротив Крипта, чтобы взять меня за другую руку.

Так вот каково это — нервничать, когда у тебя есть сердце?

Тьфу. Сердца — это такие гребаные королевы драмы.

Наконец, репортеры и фотографы окружают нас так близко, как только осмеливаются, со всем моим квинтетом и стаей воронов, предупреждающе уставившихся на них.

— Мэйвен Оукли! — кричит один из них. — Сюда! Улыбнитесь нам!

Опять эта дерьмовая улыбка? Я смотрю на него, игнорируя вспышки камер, и выражением лица даю ему понять, насколько он глуп, что сделал такое предложение. Он волнуется и прячется за спинами других репортеров, которые требуют моего внимания, в неистовом возбуждении перекрикивая друг друга.

— Вы рады вернуться к своему квинтету?

— Вы были причиной Переворота?

— Это правда, что вы полубогиня? — кричит третий.

Боги. Они всегда задают такие очевидные вопросы?

— Кто-нибудь, спросите что-нибудь, на что мы не все уже знаем ответ, — вздыхаю я.

Очевидно, это было неправильное приглашение, потому что вперед выходит женщина, которая даже не пытается скрыть тот факт, что она смотрит на мой квинтет. Она прочищает горло, протягивая мне микрофон и все это время не отрывая взгляда от моих четырех великолепных пар.

— Мэйвен Оукли. Вы принадлежите пожирающему кошмары полумонстру, вундеркинду, ставшему некромантом, дракону, который дышит самым жарким огнем, известным человечеству, и богатому генералу, владеющему невермелтом. Это довольно впечатляющий квинтет, не говоря уже об их внешности! Вам очень повезло. Каково это — иметь в своем распоряжении такую необузданную мощь? Является ли ваша связь с Раем причиной того, что боги так щедро одарили вас парами?

— Погоди-ка, блять, — рычит Бэйлфайр через связь. — Эта сучка действительно только что раскрыла все наши способности, кроме твоих? Она просто игнорирует тот факт, что ты гребаная полубогиня?

Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что остальная часть моего квинтета в равной степени раздражена ее формулировками, но мне наплевать, что кто-то не обращает на меня внимания.

Ее настоящая ошибка в том, что она все еще пускает слюни на мой квинтет.

Прикрывая микрофон и отодвигая его так, чтобы я могла говорить только с женщиной, я одариваю ее вводящей в заблуждение милой улыбкой. — Я не виню тебя за вожделение к ним, но если ты еще раз посмотришь на то, что принадлежит мне, я наложу на тебя порчу, чтобы ты мочилась осколками стекла до конца твоей быстро сокращающейся жизни.

Ее глаза расширяются, и она отступает, как будто ее задница горит.

— Такая собственническая, thanafluir, — Сайлас посмеивается сквозь связь.

— С такими угрозами, как у тебя, кому нужна поэзия? — Крипт прижимается, нежно сжимая мою руку.

Меня охватывает внезапное, сильное желание оттащить одного или обоих в сторону и поцеловать. Бэйлфайр все еще сердито смотрит на восхищающихся нами людей, и, боги, мне нравится его опасная сторона. Эверетт тоже привлекает мое внимание, поскольку он полностью игнорирует фотографов, искусно пытающихся сфотографировать его красивое, покрытое шрамами лицо.

Приятное тепло покалывает внизу моего живота. Может быть, это потому, что мы только что снова были связаны друг с другом, но я уже чертовски готова покончить с этим, чтобы снова запрыгнуть на них. Не то чтобы я могла долго сопротивляться им, когда они такие заботливые, красивые и мои.

— Боги, я чувствую этот запах, и это чертовски божественно, — стонет Бэйлфайр через связь только для меня.

Кто-то еще выходит вперед, чтобы прервать мои собственнические мысли, нервно оглядывая воронов вокруг нас, и протягивает ко мне микрофон.

— М-Мэйвен Оукли, за последние шесть месяцев мы слышали о вас довольно много слухов. Некоторые из этих слухов были явно ложными, но с вашим недавним возвращением и неожиданными всплесками и атаками на окраинах постоянно растущего Нэтэра…

Я проверяю, все ли еще мой кинжал из эфириума в ботинке, где я его оставила, и вытаскиваю его, чтобы изучить красивое прозрачное лезвие. — Переходи к делу.

Несколько репортеров разворачиваются и убегают.

— Это выглядело так, будто я снова угрожаю им, не так ли? — Я понимаю.

— Может быть, не стоит вытаскивать кинжал в непринужденной беседе, — предлагает Эверетт.

Он явно удивлен, как и остальные. Крипт откровенно смеется надо мной, целуя тыльную сторону моей ладони.

Наконец репортер, протягивающий микрофон, набирается смелости, откашливается и спрашивает: — Это правда, что вы вернулись, чтобы положить конец Перевороту?

— Что-то в этом роде.

Репортеры приходят в восторг, фотографируют и повторяют варианты этого вопроса, пока один из них не выплевывает: — Как мы можем вам доверять? Разве вы все еще не Каратель Сущности?

Я смотрю на это. — Мне похуй, доверяешь ты мне или нет, но я больше не Каратель Амадея. Я — его возмездие.

Они все еще сходят с ума по этому поводу, когда я замечаю приближающуюся Лилиан, пытающуюся выглянуть из-за репортеров, чтобы лучше меня разглядеть. Решив, что миру придется довольствоваться теми фотографиями и прочим дерьмом, которые они только что получили, я двигаюсь вперед, пытаясь добраться до Лилиан. Когда один из возбужденных фотографов подходит слишком близко, чтобы сфотографировать мое лицо крупным планом, я инстинктивно отшатываюсь от угрозы физического контакта.

Он тут же застывает на месте, покрытый таким толстым льдом, что тот не трескается, когда Эверетт пинает ногой свою новейшую ледяную скульптуру и поворачивается, чтобы посмотреть в камеры.

— Убирайтесь с моих глаз, пока не присоединились к нему, — предупреждает репортеров мой элементаль.

Боги, из-за шрама он выглядит таким чертовски свирепым. Это заставляет мое сердцебиение учащаться и заставляет меня снова вспомнить все те восхитительно порочные вещи, которые он и остальные мои пары делали со мной в постели последние полтора дня.

Я уже хочу этого побольше.

Мои вороны радостно каркают, порхая вокруг, в то время как репортеры разбегаются, чтобы спрятаться в своих палатках или потеряться в остальных импровизированных жилых помещениях, окружающих замок. Лилиан быстро подходит ко мне, как только путь становится свободен. Сегодня она одета в ярко-розовый жакет и раскрашенные вручную джинсы в цветочек, а также разноцветные туфли.

Боги, она не шутила когда говорила о том, как скучала по цветам. У меня немного болят глаза.

Она видит, что я щурюсь на нее, и смеется, полностью игнорируя всех наших очарованных зрителей, когда протягивает руку, чтобы поправить мои растрепанные волосы. — Я не удивлена, что ты не влюбилась в цвета, как только вошла в мир смертных. Ты всегда предпочитала простую черную одежду.

— Должно быть, это передается по наследству.

Лилиан смеется, но затем становится более серьезной, рассматривая мой квинтет и меня. Они не знают ее так хорошо, как я, но я вижу, что она оценивает, насколько лучше выглядят три моих пары — и если их проклятия сняты, это может означать только одно.

— У тебя снова есть твое сердце, — шепчет она, лучезарно глядя на меня. — Хорошо. Эти негодяи оставили меня в полном неведении после того, как вернулись, ты знаешь — они просто продолжали говорить, что ты отдыхала, в то время как сами выходили из-под контроля.

— Они и так безнадежны, — поддразниваю я, зарабатывая легкий тычок в бок от Бэйлфайра. — Хотя я в порядке. Лучше, чем в порядке — я просто чувствую себя… правильно.

— Вероятно, недавняя связь помогает в этом, — замечает Лилиан, прежде чем многозначительно посмотреть на мою шею, как будто напоминая мне о чем-то.

Ах да. Я и забыла о любовных укусах, которыми я покрыта, проведя несколько часов в постели с парами.

Какая-то одержимая часть меня обожает то, что я ношу на себе доказательства влечения моего квинтета ко мне. Мне плевать, что это навсегда запечатлено камерами. Я не хочу, чтобы весь мир лез в наши дела, но раз уж они вмешались, пусть знают, насколько сильно я обожаю свой квинтет.

В выражении лица Лилиан нет осуждения, когда она улыбается всему моему квинтету. — Теперь я могу познакомиться со всеми вами без этих надоедливых проклятий. О — Бэйлфайр, тебе не слишком тепло в этой куртке? — добавляет она, нахмурившись.

Я понимаю, что она права. Мой всегда теплый дракон-оборотень одет в коричневую куртку, несмотря на весеннюю погоду, из-за которой наконец-то все оттаивает во внешнем мире. Нахмурившись, я начинаю спрашивать, зачем он надел куртку, но тут до меня доходит.

Она скрывает его ошейник.

Тот, который я надела на него. Тот, который оборотни считают чертовски унизительным.

Боги, неужели я худшая хранительница на свете? Мне следовало заметить это раньше.

Взглянув на беженцев, все еще наблюдающих за нами из своих палаток, я подхожу ближе к нему. — Наклонись. Я сниму это.

— Не-а.

— Бэйлфайр, мне следовало снять это раньше. Просто…

— Дождевое Облачко, мне нравится носить ошейник, который ты на меня надела, — говорит он только мне через нашу связь, его золотой взгляд обжигает меня. — Мне тоже нравится поводок. С ним я еще больше чувствую себя твоим, пока его никто не видит. Кроме того, учитывая, что на этот раз мои новые желания так чертовски сильны, я думаю, это помогает мне успокоиться, поскольку я не могу еще немного подержать тебя обнаженной в постели.

Его новые порывы тоже стали сильнее?

Интересно, испытывали ли другие то же самое. Прежде чем я успеваю спросить, Крипт исчезает в Лимбе, не сказав больше ни слова.

39

Крипт

Коса Синтич, все болит.

Мне ненавистно, что моя муза осталась в искаженном мире смертных, пока я укрываюсь здесь от худшего. Но как бы мало меня ни заботило мнение других, падение в обморок от боли на глазах у собравшихся здесь беженцев вызвало бы переполох, с которым Мэйвен не должна была иметь дела.

Не говоря уже о том, что те прелестные слезы, которые она сдерживала, когда видела меня таким в последний раз, ранили почти так же сильно, как мое проклятие. Я сделаю все, чтобы избавить ее от большего количества слез, чем, я думаю, она когда-нибудь прольет из-за меня.

Сворачиваясь калачиком, я морщусь, когда боль снова пронзает меня. Мои конечности горят. Мои легкие не могут втянуть кислород, когда возникает ощущение, будто миллионы иголок вонзаются в мои вены. Когда я, наконец, снова могу дышать, это быстро переходит в кашель — и появляется еще больше крови.

Это менее серьезно, чем было до того, как мое сердце вновь связалось с Мэйвен, но, в конце концов, с этим ничего не поделаешь.

Теперь пройдет совсем немного времени, прежде чем мое проклятие снова заберет меня у нее. Я думаю, через неделю или две, а может, и через несколько дней. Что бы Сахар ни задумал для моего посмертного заключения в Запределье, это будет ничто по сравнению с тем, что меня снова оторвут от моей одержимости.

Если только…

Теперь моя дорогая пожинает души. Возможно, она не пожнет мою. Возможно, вместо этого она позволит мне преследовать ее до конца.

— Вернись. Перестань прятаться от меня, когда тебе больно, — умоляет расстроенным голосом Мэйвен через связь.

Если бы только она попросила меня о чем-нибудь еще. Я бы украл для нее все до единой гребаные звезды с ночного неба, если бы это могло загладить мои прошлые поступки, которые нас настигли.

— Со мной все будет в порядке, дорогая, — настаиваю я, садясь в Лимбе, чтобы сплюнуть кровь изо рта.

— Лжец.

Я ищу способ успокоить ее, когда Крейн хмурится в мире смертных, его искаженное изображение смотрит вниз, на то самое место, где я сижу. Он почти смотрит мне в глаза.

Подожди. Он меня видит? Это какой-то результат того, что он ранее был в моей голове?

— Я почти чувствую, как будто Крипт… — он умолкает.

— О, слава богу — я думал, что на этот раз я сошел с ума, — фыркает Фрост, указывая именно на то место, где я сижу. — Ты чувствуешь, что он там, верно?

Децимус кивает, его рука обводит область, где находится моя голова. — Да, примерно здесь. Сидит.

Небесные боги.

Значит ли это, что остальные из них теперь могут чувствовать меня в Лимбе? Возможно, это результат нашей более сильной связи на этот раз. Какой гребаный кошмар — не говоря уже о том, что это портит все удовольствие от выхода из Лимба, чтобы напугать этих троих ублюдков.

Пока я сижу и пытаюсь восстановить дыхание, чтобы вернуться в мир смертных и успокоить Мэйвен, Лилиан смотрит на место, на которое указал Децимус.

— С ним все в порядке?

— Это его проклятие, — тихо объясняет Децимус.

— Я думала, они разрушены, — хмурится она, убирая за ухо выбившуюся на ветру прядь вьющихся светлых волос.

— Да, но проклятие Крипта отличается, потому что на самом деле оно больше похоже на…

Гребаные боги, этот ящер серьезно собирается снова выложить все, что знает о моем проклятии? Выйдя из Лимба, я сильно пихаю болтуна локтем в живот, чтобы он заткнулся и вспомнил, что даже если его проклятие снято, мое заслуживает некоторой приватности.

— Придурок, — ворчит он, потирая живот.

— Болтун. — Я смотрю на Мэйвен, сразу же замираю под ее темным взглядом, и что-то в моей груди тает. — Видишь? Со мной все в порядке, любимая.

Выражение ее лица совершенно ничего не выражает, когда она наблюдает за мной, а затем она поворачивается и широким шагом направляется к части лагеря культистов.

— Мы догоним тебя позже, — бросает она через плечо Лилиан, которая не пойдет с нами в район культистов.

— Мэйвен знает, что ты не в порядке, — телепатически предупреждает Крейн, пригвождая меня своим рубиновым взглядом. — Ты знаешь, как сильно она уже борется с этим. Ложь ради ложного утешения не поможет.

— Отвали, — раздраженно бросаю я в ответ, шагая в ногу с музой, которая владеет каждой гранью моего существа.

Если все, что я могу дать ей прямо сейчас, — это ложное утешение, то я все равно дам его.

Как только наш квинтет приближается к черной палатке в лагере, становится очевидной разница в том, как нас принимают. Там, где люди Нэтэра и реформисты приветствовали, хлопали и смотрели с возбужденным любопытством, эти одетые в черное культисты прекращают то, что они делают, и низко кланяются моей хранительнице. Похоже, все они являются наследием, и хотя многие из них старше, некоторые из них не могут быть старше Децимуса.

— Уже почти полдень, — телепатически указывает Фрост. — Где их психованный лидер, чтобы мы могли остановить его жертвоприношение?

Мы сворачиваем на новую территорию их лагеря и останавливаемся, любуясь видом. Здесь сооружен еще один гигантский деревянный столб. Вокруг него еще больше культистов, которые устраивают какой-то пир — судя по всему, в значительной степени зависящий от шашлыков из копченого мяса. Туши животных подвешивают, чтобы они истекали кровью, а несколько других культистов рисуют кровью животных холсты со сценами смерти и кладбищ.

Как только эти культисты видят Мэйвен, они тоже кланяются. Когда еще один из них выходит из большой палатки за массивным деревянным столбом, нет никакой ошибки в том, что это, должно быть, Орландо Коутс. Его глаза загораются неестественной одержимостью, как только он видит мою музу.

Заклинатель средних лет со слегка седеющими волосами немедленно падает на колени, прижимая покрытые кровью животных руки к сердцу и тараща на нее глаза. — Дочь Синтич! Вы так прекрасны, что я готов умереть.

— Пожалуйста, сделай это, — невозмутимо бормочет она, заставляя меня улыбнуться. Ее внимание переключается на деревянный кол. — Кого ты приносишь в жертву?

— Только то существо, которое удовлетворит ваш темный аппетит, — обещает он.

Он щелкает пальцами нескольким своим ближайшим последователям, которые быстро вбегают в одну из палаток. Мгновение спустя они вытаскивают подменыша. Сначала он в своей истинной форме подменыша, с рогами и всем прочим. Он шипит и вырывается из многочисленных пут, пока они тащат его к столбу.

Но по мере приближения кожа существа из Нэтэра быстро трансформируется и покрывается рябью, меняясь до тех пор, пока подменыш не станет похож на молодую женщину с голубыми волосами, которая с вожделением смотрит на мою хранительницу.

Я не упускаю из виду, что и Мэйвен, и Крейн переводят взгляд с существа на место, где никто не стоит, и обратно, как будто они проводят сравнения с чем-то, чего я не вижу. Возможно, призрак.

— Мои подозрения подтверждаются, — когда Крейн телепатически размышляет, — Этот подменыш, должно быть, видел ее перед смертью. Возможно, в Нэтэре.

— Значит, она все-таки была данью уважения Амадею, посланной Фростами, — соглашается Мэйвен.

— Veriba pateris thui da'ti! — синеволосая фальшивка рычит, даже когда ее тащат к столбу.

Я ничего из этого не понимаю, но Крейн говорит через связь. — Это язык Нэтэра. Там говорится, что у него послание от ее «отца».

— Хватит, хватит. Посади его на костер, чтобы его жизнь стала подходящим подношением, — приказывает Коутс, быстро щелкая пальцами, когда подменыш продолжает визжать.

Я знаю, как сильно моя муза не любит подменышей, но она с любопытством изучает этого. — Нет. Пусть оно заговорит первым.

Культисты бросают взгляд на своего лидера, который выглядит неуверенным, но приказывает им остановиться. Подменыш снова устремляет на Мэйвен холодный, нечеловеческий взгляд, который заставляет меня фантазировать о том, чтобы оторвать ему каждый рог и запихнуть их в глотку.

— Imperrat teb pateris, ut retheas ad illum, recipiet semel dedit. Cavo, mon’neth gemas, Телум, — шипит существо.

— Перевод, — требует Фрост через связь.

Крейн без колебаний смотрит на подменыша. — Он сказал: Твой отец приказывает тебе вернуться к нему, иначе он заберет то, что когда-то подарил тебе. Прислушайся к этому предупреждению или плачь, Каратель.

Это существо угрожает моей музе?

— Прежде чем мы убьем его, давайте заберем его голосовые связки на память о самом глупом дерьме, которое мы когда-либо слышали, — предлагаю я своему квинтету, уже делая шаг к подменышу.

Остальные немедленно соглашаются, а Коутс с надеждой смотрит на Мэйвен. — Действительно! Вы бы предпочли честь самой пожать его жизнь?

— Нет. Мы не убьем его, — добавляет Мэйвен, заставляя меня тоскливо вздохнуть. Она снова смотрит на культистов. — Отдайте подменыша моим парам.

Крейн бросает на нее любопытный взгляд, говоря через связь. — Что ты имеешь в виду, ima sangfluir?

— Это еще не полный план, но этот подменыш может оказаться полезным. Эверетт, есть ли где-нибудь в замке место, где мы могли бы запереть его?

Он кивает. — Подземелья.

— Теперь это уютные тренировочные залы, — указывает Децимус.

— Нет, я снова превратил их в подземелья, пока ты был одичавшим зверем, — объясняет Фрост. — Подземелья гораздо полезнее тренировочных залов, когда мир завоевывают.

Культисты толкают связанного подменыша к нам, и Децимус легко удерживает сопротивляющееся существо, в то время как Мэйвен поворачивается обратно к Орландо Коутсу. Мне не нравится, что его глазки-бусинки так пристально смотрят на мою хранительницу. Я надеюсь, он скажет что-нибудь, что нам не понравится, и я смогу вырвать ему глаза, чтобы он больше никогда не смотрел на мою музу.

— Тогда, о великая полубогиня, кого нам принести в жертву, чтобы заслужить ваше одобрение? — Спрашивает Коутс, складывая руки вместе в мольбе и оставаясь на коленях.

— Никого. Встань. — Мэйвен смотрит на всех остальных культистов. — Все, вставайте.

Они сразу же подчиняются, и Коутс подходит на несколько шагов ближе, не отрывая взгляда от прекрасного лица моей хранительницы. Очевидно, не только меня раздражает его жадное внимание: и Фрост, и Децимус одновременно шагают вперёд, задевая друг друга локтями, так что Мэйвен оказывается скрыта за их спинами.

— Вы не должны беспокоиться! — быстро говорит лидер культа. — Я бы никогда не причинил вреда полубогине. Она — великое благословение для нашего мира. Она поведет нас в новое и мирное будущее!

Другие культисты приветствуют, многие из них снова кланяются, чтобы почтить Мэйвен.

Хотя она сохраняет непроницаемое лицо, я знаю, что моей хранительнице некомфортно от всего этого откровенного поклонения. Ей также не нравилось, когда ее узнавали и на нее пялились во время посещения Эвербаунда. Ее отвращение к тому, чтобы быть в центре внимания, понятно, учитывая ее восхитительные антиобщественные наклонности.

— Убери кол, — говорит Крейн Коутсу, свирепо глядя на деревянную конструкцию.

— Нет, если только этого не потребует дочь Синтич, — говорит Коутс, кланяясь Мэйвен. — Ибо мы здесь, чтобы почтить ее, как чтили всех полубогов и полубогинь прошлого. Моя дорогая полубогиня, в душе я историк. Я долго изучал истории и примеры драгоценных и редких божеств на земле, таких, как вы. С этой целью мы пришли за вашим благословением и для того, чтобы построить подходящий храм для вашего удобства, ибо я знаю, что вы черпаете священную магию из формального поклонения смертных.

Внимание Крейна переключается на Мэйвен. — Это правда?

— Да, к сожалению, — отвечает она через связь, все еще изучая Коутса. — Хотя, учитывая, что все так чертовски заинтересованы в моем возвращении, мне не нужен гребаный храм или что-то еще в этом роде.

— Я дам свое благословение, если вы уйдете, — громко говорит она культистам.

Другие культисты возбужденно перешептываются. Орландо Коутс выпрямляется, снова складывая свои окровавленные руки вместе, словно умоляя ее.

— Мы действительно хотели бы получить ваше благословение, но, пожалуйста, не отсылайте нас, пока мы не закончим строительство вашего храма! Он будет завершен к полуночи. Мы хотим предложить его вам во время грандиозного празднования завтра вечером. Приглашаются все, кто желает оказать вам честь. Мы уже готовим пир, — добавляет он, указывая на мясные шашлыки, медленно поджаривающиеся на кострах в стороне от лагеря.

— Нет, спасибо, — корчит гримасу Мэйвен.

— Но… — Коутс вытаращил глаза, прежде чем взглянуть на кол. — Должно быть, это потому, что мы оказали вам честь, которая не понравилась Синтич. Я знаю, она предпочла бы, чтобы мы пожертвовали кем-нибудь в вашу честь. Фиби!

Одна из культисток, молодая женщина, выбегает вперед, чтобы поклониться. — Да, мой предводитель?

— Привяжи себя к столбу.

— Не привязывай себя к столбу, Фиби, — возражает Мэйвен, глядя на лидера культа сверху вниз, в то время как вороны зловеще каркают поблизости.

Тем временем Фиби смотрит на нескольких других культистов широко раскрытыми от волнения глазами, шепча: — Она знает мое имя!

— Конечно, твоя мать, — Крейн прерывает эту телепатическую мысль, чтобы слегка вздрогнуть, — на самом деле не хотела бы, чтобы кого-то приносили в жертву в твою честь. Верно?

Ответ Мэйвен — это констатация факта. — Из того, что я помню о ней до сих пор, она бы не захотела этого.

Фрост задумчив, рассматривая культистов, которыми мы окружены. — Несколько лидеров Реформистов предложили кое-что для поднятия морального духа. Официальное представление тебя войскам или что-то вроде военного гала-концерта. Что-нибудь, чтобы снять напряжение перед тем, что будет дальше.

— И что? — Спрашивает Децимус, забыв воспользоваться связью.

— Так что, возможно, их праздничное дерьмо с храмом могло бы оказаться полезным, — предполагает Мэйвен, склоняя голову. — Кензи действительно упоминала, насколько безнадежно обстоят дела. И мы собираемся покончить с Амадеем, как только я придумаю приличный план нападения на кого-то с даром предвидения. Я думаю, праздновать начало битвы так же логично, как и ее окончание.

Децимус ухмыляется. — То есть ты хочешь сказать, что мы устроим дикую вечеринку, прежде чем начнем атаку на придурка, который вырвал твое сердце? Пока эти долбаные тупые репортеры не приглашены, я полностью согласен, Бу.

— Не говоря уже о том, что это послужило бы празднованием нашей новой связи, — добавляет Крейн.

Остальные кивают в знак согласия.

Мэйвен вздергивает подбородок, обращаясь к Орландо Коутсу. — Я принимаю. Мы придем на празднование, при условии, что ты никого не принесешь в жертву и не натравишь на меня еще какую-нибудь странную культовую фигню.

Коутс вне себя от радости при этой новости. Члены культа снова приветствуют друг друга, кланяясь и оживленно болтая друг с другом. Подменыш снова вырывается из пут, шипя в надежной хватке Децимуса.

— Все! Сейчас полубогиня даст нам свое благословение, — объявляет лидер культа.

Все замолкают, глядя на Мэйвен широко раскрытыми глазами. Она потирает одну руку, словно жалея, что не может натянуть перчатки, и я быстро делаю мысленную пометку разыскать что-нибудь для нее, как только мы вернемся в замок. Она больше не нуждается в них рядом с нами, но это дополнительная мера защиты моей музы от нежелательных прикосновений, когда мы находимся рядом с другими.

— Хорошо. Настоящим я благословляю вас, — невозмутимо произносит Мэйвен, описывая рукой широкую дугу.

Всем присутствующим очевидно, что ее жест ничего не дал. Децимус едва сдерживает приступ смеха. Я не лучше, борюсь со своим весельем, когда Фрост качает головой. Крейн сохраняет серьезное выражение лица, но бросает косой взгляд на нашу хранительницу.

— О нет, моя дорогая полубогиня, — говорит Коутс, подходя прямо к ней и снова опускаясь на колени. — Надлежащее благословение может быть завершено только тем, что ты возложишь свою руку на наши головы.

Вот так просто все мое веселье исчезло.

— Она не будет к вам прикасаться, черт возьми, — мрачно говорю я, делая заклинателю его единственное предупреждение.

— Все в порядке, — бормочет Мэйвен, снова собираясь поправить перчатки, которых нет, прежде чем прочистить горло.

Децимус тихо рычит, и я стискиваю зубы, когда она кладет руку Коутсу на голову. И снова ее лицо становится непроницаемым — и снова я знаю, что моя муза скрывает свой дискомфорт. Я, блядь, терпеть не могу, когда она не чувствует себя сытой, довольной и в безопасности от незнакомых прикосновений кого бы то ни было за пределами нашего квинтета.

Глаза Орландо Коутса расширяются и быстро наполняются слезами в тот момент, когда Мэйвен прикасается к его голове. Она отдергивает руку, явно напуганная его проявлением эмоций, но лидер культа снова кланяется ей.

— Такой покой. Спасибо тебе, Дочь Синтич. Спасибо тебе! — рыдает он.

— Полагаю, неудивительно, что лидер культа полон дерьма, — телепатически фыркает Крейн.

Я склоняю голову, вспоминая, что она сделала со мной, прежде чем избавила от наказания Синтич. — Он говорит правду. Теперь наша девочка может распространять мир одним своим прикосновением. Я верю в одну из ее новых способностей — и это кажется почти более невероятным, чем любое другое ее прикосновение.

— Я действительно заметил нечто подобное, — Фрост хмурится.

Мэйвен смотрит на свою обнаженную руку, с любопытством изучая ее. — Моя мать сказала что-то о том, что я приношу боль и покой. Если я могу создать покой одним прикосновением, то то же самое должно быть и с болью — возможно, именно поэтому я заставила Бэйлфайра так легко перейти из драконьей формы. Кензи тоже.

— Именно это и произошло, — соглашается Децимус. — Мой дракон — маленькая напуганная сучка, когда дело доходит до боли.

Любопытный, как кошка, Крейн встает между Мэйвен и Коутсом и наклоняет голову. — Tha mi a’faire pacem.

Я не знаю ни слова на языке фейри, но он явно просит испытать прикосновение Мэйвен следующим. Она что-то говорит ему в ответ на языке фейри. Когда она нежно касается его щеки, напряжение покидает все тело Крейна. Эмоции заливают его лицо, и он резко выдыхает, прежде чем притянуть ее ближе, уткнувшись лицом в ее шею, чтобы никто не увидел его в таком уязвимом состоянии.

Я не утруждаю себя тем, чтобы дразнить его по этому поводу, и остальные тоже. Многие из нас редко, если вообще когда-либо, испытывали покой, подобный тому, которым сейчас обладает моя потрясающая муза простым движением руки.

Культисты гудят от возбуждения, когда начинают выстраиваться в очередь, готовые увидеть, из-за чего их лидер все еще открыто плачет. Мне не нравится идея, что Мэйвен прикоснется к кому-либо из них, но я также знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что если я буду протестовать, она надерет мне задницу вместе с напоминанием, что она полностью контролирует свою жизнь.

Крейн наконец выпрямляется, ни с кем не встречаясь взглядом, и присоединяется к остальным участникам нашего квинтета. Прежде чем начнутся новые благословения, Мэйвен бросает взгляд на Фроста.

— Если мы собираемся устроить завтра что-то вроде празднования, нам следует пригласить других лидеров Реформистов. Ты упоминал что-то о том, что они здесь, в Эвербаунде, верно?

— Вообще-то, большинство из них здесь, — говорит он, потирая шею. — Они начали собираться в этом безопасном убежище, пока ты восстанавливалась после того, как тебе вернули сердце. Децимусы присоединятся к нам последними. Бриджид сказала, что они будут здесь завтра утром на совещании в военном кабинете.