Его расплавленный взгляд становится таким нехарактерно печальным и сокрушенным, что у меня защемляет грудь, когда он качает головой, тяжело сглатывая.

— Не сейчас. Я не могу говорить о том, что мы потеряли друг друга прямо сейчас. Пожалуйста. Потому что, если я начну думать о том, что произошло шесть месяцев назад, я… черт, я не смогу, — хрипит он, закрывая глаза и прислоняясь затылком к стене. Он размеренно вдыхает и выдыхает, пытаясь успокоиться. — Отвлеки меня чем-нибудь. Чем угодно. Пожалуйста.

Я выпаливаю первое, что приходит в голову. — Я была в Раю. Не то чтобы я много об этом помню.

Он приоткрывает один глаз. — Эверетт упоминал об этом.

— Синтич — моя мать.

— Да. Он и об этом упоминал.

Осознание того, что Бэйлфайр знает, кто я, и относится ко мне точно так же, как раньше, приносит такое облегчение, что я улыбаюсь ему.

Его лицо снова озаряется, внимание приковано к моему рту. — Черт возьми, я по этому скучал.

— Что я пропустил? — Спрашивает Эверетт с кровати.

— Не твое дело, Придурок с мороженым. — Бэйлфайр тычет меня в нос своим. — Когда мы выберемся из этой ледяной дыры, мне понадобится гораздо больше всего этого от тебя, моя милая маленькая полубогиня.

Я фиксирую на нем твердый взгляд, даже пытаясь не улыбнуться. — Не милая. Я вижу призраков и пожинаю души. Я дочь Смерти.

— Конечно, ты такая. Блять. Милая. Держу пари, ты выглядишь как королева во время жатвы. Моя королева.

Он целует кончик моего носа, оставляя еще несколько легких поцелуев вверх и вниз по моей шее.

Боги, я скучала по нему и его постоянному флирту.

Но подождите…

Я напрягаюсь, выпрямляясь, насколько могу, в этой дурацкой смирительной рубашке на цепях. — Черт. Где моя коса?

— Конфискована вместе со всем остальным, что нашли при нас, — говорит Крипт. Его метки снова загораются, и он шипит от боли. — Они забрали и мою зажигалку, и забрали бы самодисциплину Децимуса, если бы она у него еще осталась. — Он бросает на оборотня многозначительный взгляд. — Наша девочка все еще измотана. Дай ей побыть одной, пока твои прикосновения не начали ее беспокоить.

Бэйлфайр надувает губы, но все еще не отодвигается. — Тебя это еще беспокоит, Мэйфлауэр?

Я хочу сказать ему, что меня более чем устраивают прикосновения — на самом деле, я жажду всего, что могу получить от своих пар, после всего того времени, которое я провела, мучаясь вопросом, живы ли они еще.

Но прежде чем я успеваю заговорить, дверь в этот номер открывается и входят три человека. Двое из них — наследники в приталенных костюмах, а третья — безупречно одетая женщина с фотоаппаратом, висящим у нее на шее.

Прежде чем я успеваю осознать тот факт, что в комнату ворвались незнакомцы, женщина делает снимок лица Бэйлфайра, прижатого к моей шее, и моего испуганного выражения.

— А, хорошо. Запись уже включена. Мэйвен Оукли, — чопорно приветствует один из мужчин в костюме, указывая на большой письменный стол в комнате, окруженный четырьмя стульями. — Пришло время для вашего досудебного допроса.

23

Мэйвен

Моего сейчас чего?

Другой мужчина в костюме наклоняется, как будто собирается поднять меня на ноги, поскольку смирительная рубашка мешает мне. От него пахнет женскими духами.

Но в ту секунду, когда он приближается, Бэйлфайр рычит и издает странный звук глубоко в горле, прежде чем голубое пламя воспламеняет пиджак наследника. Наследник кричит, сбрасывает блейзер, топчет его и, спотыкаясь, уходит от нас.

— Попробуй прикоснуться к ней еще раз, это, блядь, было предупреждение, — рычит Бэйл, выдыхая дым во время разговора.

Исчезло обаяние, которым он только что одаривал меня — теперь он выглядит готовым совершить любое убийство.

Черт. Это всегда так сексуально, когда мужчины буквально дышат дымом? Думая о том, как выглядит Крипт, когда курит ревериум, я решаю, что ответ должен быть утвердительным.

С другой стороны, всегда сексуально, когда они ведут себя убийственно из-за меня.

Другой мужчина в костюме не утруждает себя приближением. Он просто кивает в сторону стола. — Прекрасно. Присоединяйтесь к нам, мисс Оукли.

Когда он начинает покрываться испариной от неподвижного смертельного взгляда, который я довела до совершенства, женщина цокает языком и подходит к кровати, протягивая руку к нижнему ремню смирительной рубашки Эверетта.

Нет — ее руки тянутся к штанам Эверетта.

— Может быть, это сделает ее сговорчивой, — воркует она, ухмыляясь мне. — Держу пари, Телум не потерпит, чтобы кто-то другой играл с ее самой красивой игрушкой.

Эверетт напрягается на кровати, бесполезно сопротивляясь, когда понимает, как близко она подобралась к нему.

Внутренняя ярость захлестывает меня, когда в глазах почти темнеет. Я отрываюсь от пола за долю секунды, пересекая комнату со всей нечеловеческой скоростью, которой я все еще обладаю, пока моя голова не врезается ей в горло. Сучка сразу же падает, паникуя, когда не может сделать полный вдох.

Я свирепо смотрю на нее сверху вниз. — Еще раз приблизишься к любому из них, и я раскрою тебе череп, выну то немногое мозговое вещество, что там есть, и засуну тебе в рот, чтобы ты почувствовала, насколько ты глупа, пытаясь меня дразнить.

Один из парней в костюмах тревожно кричит. Он подбегает, чтобы помочь идиотке подняться на ноги, пока она хрипит. Я не упускаю то, как он ласков с ней, но это не тот самый парень — не тот, от кого исходил запах духов, который я только что уловила на ней.

Они не похожи на участников квинтета, и эти мужчины кажутся крайне незаинтересованными друг в друге, так что, вероятно, они не пара. Может быть, свободные отношения? Кензи рассказывала мне о них раньше. Иногда они случаются с несвязанным наследием, и время от времени среди людей.

— Боги небесные, как же я скучал по твоим прекрасным угрозам, дорогая, — вздыхает Крипт из своего бронзового заточения.

Мужчина быстро уводит фотографа от меня. Когда он оглядывается через плечо, я с удовлетворением вижу страх, — который я должна вызывать у этих придурков, — написанный на его побелевшем лице.

— П-просто сядь сейчас же, — настаивает он, делая вид, что все еще контролирует ситуацию. — Нам нужно завершить этот допрос, и тогда ты сможешь встретиться с руководителями Совета до официального суда.

Суд? Он шутит.

Они притворяются, что живущие здесь наследники являются гражданскими лицами и следуют политическим процедурам, но я знаю, как работает мир наследников. Они отбирают слабых. Они уничтожают своих конкурентов. Они убивают.

Это так называемое судебное разбирательство — не более чем развлечение для избалованных наследников высшего уровня, живущих в этом секретном — безопасном убежище.

— Если ты не будешь сотрудничать, мы убьем рыжего, — наконец говорит другой мужчина в костюме, складывая руки на груди.

Дугласа?

Черт возьми. Если они не блефуют, говоря, что он все еще жив…

Я выгибаю бровь. — Сначала покажи мне доказательства того, что он жив.

Один из парней в костюмах достает устройство, которое я не узнаю. Это не телефон, и он воспроизводит помехи, когда он говорит через него. Кто-то отвечает утвердительно, прежде чем крупный мужчина-фейри распахивает дверь, втаскивая в комнату жестоко избитого Дугласа.

Его отбрасывают в сторону, он в полуобморочном состоянии и истекает кровью, но все еще дышит. Несмотря на то, что я все еще не полностью доверяю ему вместе со своим квинтетом, особенно Крипт, в этом неотесанном наемнике есть что-то раздражающе располагающее. Позволить этим идиотам убить его из-за ненужного фальшивого допроса было бы пустой тратой времени, тем более что он понадобится нам, чтобы доставить нас обратно в Эвербаунд.

Свирепо глядя на парней в костюмах, я, наконец, сажусь напротив них. Женщина все еще находится в шоке, и на ее горле уже виден сильный кровоподтек, но она шмыгает носом и делает еще один снимок меня, сидящую напротив них, прежде чем пересесть на свободный стул рядом со мной, слегка отодвигаясь.

Я моргаю, прогоняя пятна, оставшиеся после яркой вспышки, игнорируя, когда жар снова разливается в моей груди.

Мужчина в костюме слева достает из стола документы и маленькую черную коробочку. Прочистив горло, он нажимает кнопку, и маленькое устройство начинает мигать светом, лишенным цвета, как и все остальное в этом месте.

— Это записывающее устройство, мисс Оукли. Видите ли, мы хотели бы сохранить точную запись этого досудебного допроса для изучения будущими судебными психиатрами, поскольку вы — отличный образец. Информация, которую мы собираемся получить от вас, обвиняемой, поможет суду решить вашу судьбу.

— Что за гребаная шутка, — бормочет Бэйл с пола позади нас.

Представитель наследия бросает на него неприязненный взгляд, прежде чем профессионально продолжить, рассматривая меня. — Меня зовут Натан Тэтчер, а это мой коллега, мистер Грант. Мисс Бейли сделает несколько снимков для публикации в нашем фантастическом убежище, которое, конечно же, гудит от новостей о вашем возвращении.

Как по команде, эта сучка делает еще один снимок меня. Когда я смотрю на нее, она отодвигает свой стул подальше, потирая горло.

— Пожалуйста, назовите свое имя для нашего протокола, — просит Грант.

Когда я закатываю глаза, здоровяк сильно пинает Дугласа в живот. Дуглас хрипит от боли, сворачиваясь калачиком.

Черт бы тебя побрал.

Они хотят от меня ответов? Прекрасно.

— Мэйвен Оукли, — вру я, напуская на себя непроницаемое выражение лица.

— Мисс Оукли, где вы были последние шесть месяцев?

— В Раю.

Натан Тэтчер слишком долго смотрит на фотографа, прежде чем одарить меня укоризненным взглядом. — Со всем уважением, я прошу вас не богохульствовать во время этого допроса и отнестись к нему серьезно.

— Со всем уважением, я прошу вас позже взглянуть на декольте мисс Бейли. У вас уже слюни текут на мою смирительную рубашку.

Крипт фыркает от удовольствия, но в остальном мои пары спокойно слушают этот цирк.

Лицо Тэтчера краснеет, и женщина неловко переминается с ноги на ногу. Язык ее тела кричит о чувстве вины. Мистер Грант переводит взгляд с одного на другого и корчит гримасу, прежде чем поправить документы, лежащие перед ним.

— Мисс Оукли, это правда, что вы выросли в том, что раньше называлось Нэтэр? — Спрашивает Грант.

— Да.

— Правда ли, что Сущность также воспитала вас с намерением сделать из вас того, о ком говорится в пророчестве, Телум?

— Очевидно.

Тэтчер снова берет инициативу в свои руки, изучая меня. — И правда ли, что вы убили каждого члена «Бессмертного Квинтета», чтобы помочь Сущности?

— Конечно, почему бы и нет?

В любом случае, мои ответы здесь не имеют значения.

Мой легкомысленный ответ взъерошил перья Тэтчера. — Есть ли что-то, с чем вы не согласны в этом утверждении, мисс Оукли? Пожалуйста, объясните.

— Вы хотите, чтобы я притворилась, что это настоящий допрос? Хорошо. Меня воспитали как Карателя Амадея. Я убила Сомнуса ДеЛуна, Икера ДельМара и Наталью Дженовезе. Продолжайте и обвиняйте меня в проведении ритуалов некромантов, помощи Реформистам, разрушении Границы, начала Переворот — называйте что хотите, я это сделала. — Я наклоняюсь вперед, устремляя на них серьезный взгляд. — Но никогда не для того, чтобы помочь Амадею. Все, что я делала, я делала для освобождения людей из Нэтэра.

Они обмениваются взглядами. Идиотка с камерой делает снимок моего профиля.

Грант прочищает горло. — Чтобы внести ясность, вы признаете себя…?

— Виновна, как ад, в котором я выросла. — Я откидываюсь назад, пытаясь поправить руки в этой неумолимой смирительной рубашке. — Если вы не хотите, чтобы я подхватила гангрену до суда из-за потери крови в руках, вам действительно следует ослабить это.

— Не прикасаясь к ней, — предупреждающе добавляет Эверетт.

Натан Тэтчер складывает руки на груди. — Не так быстро, мисс Оукли. Последний вопрос, прежде чем мы отведем вас на встречу с новыми руководителями «Совета Наследия». Разве это также не правда, что вы одна из существ, известных этому миру как демон?

Это такой неожиданный вопрос, что я моргаю. — Что?

— Мы знаем правду. Вы не сможете обмануть нас. Вы возродились после своей смерти — тот факт, что вы сидите здесь перед нами, является чистым доказательством этого! — Грант говорит так, как будто это «ага, я тебя словил». — Признайте это. Вы демон, Мэйвен Оукли.

Эверетт, Крипт и Бэйлфайр разразились смехом.

Я тоже начинаю хохотать, но прочищаю горло, чтобы успокоиться, подавляя желание. Несмотря на то, что мои ребята не перестают смеяться, мне все еще неуютно демонстрировать сильные эмоции перед незнакомцами, не говоря уже о таких невежественных.

— Демон? С какими рогами? — спрашиваю я, сдерживая смех.

— Не у всех демонов есть рога, — уверенно и совершенно неправильно отвечает Тэтчер.

— Боги, вы оба так стараетесь и так все переврали, — вздыхаю я. — Если ты настолько не справляешься со своей работой, мне жаль любого, кого ты заманиваешь в постель. Или того, кто заманивает вас обоих в их постель, — добавляю я, бросая понимающий взгляд на мисс Бейли. — Между этими двумя бабуинами, чешущими задницы, ты, должно быть, привыкла заканчивать работу сама.

Ее лицо краснеет. Мистер Грант поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее, прежде чем сердито смотрит на Натана Тэтчера, который делает вид, что так занят написанием документов, что не расслышал меня.

Бэйлфайр присвистывает. — Моя пара чертовски наблюдательна.

Крипт согласно хмыкает, даже когда его метки снова загораются. — Восхитительно проницательная.

— Буквально божественная, — многозначительно намекает Эверетт, все еще посмеиваясь.

— Хватит об этом, — хмурится мистер Грант, вставая и глядя на меня свысока. — Мы получили ответы на все, в чем сомневались. Ваше отрицание своей истинной природы не убедит суд. Будьте уверены, что их окончательное решение будет тщательно взвешенным и справедливым.

— Будет кучей дерьма, — поправляет Крипт.

— Приготовься встретиться с руководством, Телум, — огрызается разгневанный наследник. — Антон, дай наследнику Фросту еще одну дозу для пущей убедительности.

Большой страж-фейри Дугласа корчит гримасу. — Это же ежедневный ослабляющий препарат. Я дал ему дозу меньше двух часов назад…

— Ты слышал, что этот маньяк вытворял на передовой? Ты чувствуешь, как холодно в этом гребаном отеле? Если это то, что происходит, когда он даже не пытается, мы не будем рисковать, ты, тупица безмозглый. Просто введи ему еще дозу, и удвой ее.

— Да, сэр, — ворчит фейри.

Эверетта называют маньяком? Интересно.

Натан Тэтчер быстро собирает документы, прежде чем выбежать из комнаты. Взволнованный фотограф делает еще один снимок меня и спешит к выходу с мистером Грантом прямо за ней. Он уже начинает предсказуемый спор, прежде чем за ними закрывается дверь.

Ашер Дуглас все еще не совсем в сознании, но Антон снова пинает охотника за головами, прежде чем пройти в маленькую кухоньку сбоку от комнаты, чтобы намешать смесь.

Черт, Крипт был прав. Пахнет концентрированной травой, бензином и шалфеем, смешанным с какой-то другой неприятной травой. Это настолько ужасно для моего обычного обоняния, что я не удивляюсь, когда Бэйлфайр начинает громко давиться, сидя на полу.

Подойдя к кровати, фейри поднимает матерчатый мешок от лица Эверетта ровно настолько, чтобы заставить моего элементаля выпить. Эверетт давится мощным зельем, не в силах с ним бороться. Я стискиваю зубы, когда фейри грубо зажимает Эверетту нос, пока он не вынужден сглотнуть, чтобы снова дышать.

Он все еще кашляет, когда фейри опускает ткань на место, поднимает его на ноги и стаскивает с кровати из комнаты, несмотря на мои громкие протесты. Прежде чем дверь за ним закрывается, в комнату заходит еще один сурово выглядящий наследник с несколькими выразительными татуировками на лице, направляясь ко мне.

Мое тело напрягается, когда инстинкт и тренировка пытаются взять верх. Сдерживая это изо всех сил, было бы трудно убить этого парня, но я все равно могла бы нанести какой-нибудь гребаный урон.

Но Татуированное Лицо, вероятно, здесь, чтобы отвести меня туда, куда только что утащили Эверетта.

Поэтому на этот раз я заставляю себя не сопротивляться, когда он перекидывает меня через плечо, вынося из нашей тюрьмы в оттенках серого, в то время как Бэйлфайр и Крипт извергают впечатляющие угрозы и еще больше синего пламени позади нас.

24

Мэйвен

Весь этот высококлассный отель бесцветен, но это не умаляет его вау-эффекта, когда Татуированное Лицо выходит из лифта и усаживает меня в мягкое кресло.

Я нахожусь в гораздо большей и приятной комнате, застекленной на вершине небоскреба. Кажется, Кензи называла такое помещение «пентхаусом» в фильме, который мы однажды смотрели. Все здесь выглядит до смешного дорого, от ковра до современных люстр и множества декоративных мечей, вмонтированных в одну стену.

За окном серое небо служит зловещим фоном для еще более бесцветного города, простирающегося вдалеке к темному океану. В этом пентхаусе есть балкон с потрясающим видом.

Дюжина ворон устроилась на роскошных открытых сиденьях балкона, наблюдая за мной через стекло.

Эверетт сидит на диване неподалеку в смирительной рубашке, мешок все еще у него на голове. Он выглядит невредимым, слава гребаной вселенной. Несколько призраков заходят в эту комнату, чтобы понаблюдать за мной, включая молодую женщину с синими волосами, которую я видела ранее.

Я понимаю, что Татуированное Лицо только что усадил меня перед большим, ярко освещенным туалетным столиком. В зеркале я выгляжу так, как обычно: темные глаза, спутанные черные волосы и то же лицо. Только сейчас странно осознавать, что я унаследовала свою внешность непосредственно от Синтич, за вычетом моего гораздо более теплого тона кожи и чуть более ярких темных радужек.

Единственное отличие — легкие тени под глазами, что неудивительно. Я все еще чертовски измотана после использования всей этой священной силы, чтобы разрушить заклинание Синтич. Вероятно, я не смогу использовать священную магию пока не пожну снова, что заставляет меня задуматься о постоянном жжении в моей груди.

Татуированное Лицо получает сообщение через свою статическую штуку, прежде чем выйти через ряд дверей, ведущих в другое место в этом особняке на вершине небоскреба.

— Мэйвен? — Эверетт тихо зовет.

— Я здесь.

— Здесь еще кто-нибудь есть?

— Если не считать нескольких призраков, нет.

— Что ж, это жутко. Спасибо за напоминание о том, что нас преследуют. — Он делает глубокий вдох. — Хорошо. Если у тебя будет шанс, убей их. Выбраться отсюда гораздо важнее, чем те идиотские сомнения, которые у меня все еще могут быть по поводу руководителей. Боги, я должен был догадаться, что они воспользуются Переворотом для захвата власти.

Я собираюсь указать, что убийство наших похитителей — очевидный выбор, но остальная часть его слов доходит до меня.

О, черт. Он говорит, что так называемые руководители — это… его семья. Это означает, что я вот-вот, наконец, встречусь с Фростами, о которых так много слышала от своих пар.

Темнокожая молодая женщина с потрясающими чертами лица и великолепными натуральными волосами врывается в комнату и останавливается рядом со мной, теребя странную сумку. Ее глаза расширяются, когда она оглядывает меня, с трудом сглатывая, а затем улыбается.

Я ничего о ней не знаю, но я почти уверена, что она человек.

— П-привет. Ты… Мэйвен Оукли, верно?

Я изучаю ее, пытаясь определить, насколько большую угрозу она представляет.

Она прочищает горло, чувствуя себя неловко под моим молчаливым пристальным взглядом. — Я-я…

— Рейган? — Спрашивает Эверетт с дивана, явно узнав ее по голосу.

Девушка, Рейган, выглядит успокоенной и одаривает меня застенчивой улыбкой. — Да, я Рейган Бейтс. Это имя, вероятно, ничего тебе не говорит, поскольку я знаю, что ты из… кхм. Но до Переворота я была известной актрисой — конечно, далеко не такой известной, как ты сейчас. Я вращалась во многих тех же кругах, что и Эверетт. Он всегда был очень добр ко мне, поэтому после того, как все случилось, я поехала искать его сюда, и его семья приютила меня, и…

Ее улыбка исчезает, и она снова ерзает. — Они хотят, чтобы я привела тебя в презентабельный вид перед судом. Это их слова, не мои. Будет много прессы, и тебе нужно выглядеть…

— Она выглядит идеально, — перебивает Эверетт. — Убирайся к чертовой матери.

Глаза Рейган округляются, очевидно, она не привыкла к вспыльчивости моего элементаля. Но она остается, изучая мое лицо с объективным интересом, пока один из наиболее солидно выглядящих призраков пытается помахать рукой передо мной, привлекая внимание.

Гребаные призраки. Сейчас не время.

— У тебя потрясающая кожа. Красивый, сильный подбородок. Честно говоря, в твоем лице есть что-то… вкрадчиво интересное. Особенно твои глаза — они такие красивые. Немного туши или даже немного подводки для глаз сделали бы их по-настоящему эффектными. Не возражаешь, если я немного подкрашу их?

Рука Рейган тянется к моему лицу. Каждый нерв в моем скованном теле сжимается, когда я пытаюсь не вздрагивать, готовясь к пытке, которая всегда возникает, когда ко мне прикасаются незнакомцы.

— Прикоснись пальцем к ее идеальному лицу, и я, блядь, убью тебя, — предупреждает Эверетт ровным и хрустящим, как лед, тоном.

Рейган немедленно отстраняется, выглядя растерянной. Ясно, что у нее будут проблемы из-за того, что она этого не сделает.

— Твои родители… — начинает она как раз в тот момент, когда открываются двойные двери в конце этой грандиозной комнаты.

— Мои родители могут подавиться потными яйцами Сахара в Запределье, мне, блядь, все равно, — кипит он, когда красивая женщина и мужчина, которые выглядят пугающе, как версия Эверетта средних лет, входят в комнату, неосознанно проходя сквозь другого призрачного зрителя.

— Да простит тебя Арати. Все эти годы, проведенные вдали от нас, сделали тебя вульгарным, — бормочет самый богатый наследник в мире, его ледяной взгляд устремляется туда, где я сижу.

Идеально уложенные волосы Аларика Фроста такие же белокурые, как у Эверетта. Он в безупречном синем костюме, у него аккуратно подстриженные седые волосы на лице, и он выглядит невероятно утонченным, когда разглядывает меня, как исчезающее животное, посаженное в клетку для его зачарованного разглядывания.

Эверетт напрягается, когда понимает, кто здесь. — Черт.

— Следи за языком, — ругает его мать, грациозно усаживаясь на диван напротив него. — Я бы хотела, чтобы ты не заставлял нас заходить в такие крайности только ради того, чтобы увидеть тебя, сынок. Знаешь, как бы я ни старалась угодить тебе, ты годами игнорировал все наши приглашения на обеды и мероприятия. После Переворота я решила, что должна сдаться ради собственного психического здоровья. Ужасно чувствовать, что твой собственный сын не может находиться с тобой в одной комнате. Зачем подвергать себя еще большему испытанию?

Она разглаживает свое дорогое платье, следит за тем, чтобы прическа была идеальной, и, наконец, смотрит на меня, прищурившись. В отличие от Аларика, который выглядит точно так же по-зимнему, как и его сын, она больше похожа на ту сестру Эверетта, которую я мельком видела на фотографии давным-давно, с большими карими глазами и красивыми, мягкими чертами лица. Но, в отличие от дочери, ее волосы обесцвечены, и ей не хватает милой улыбки.

Мать Эверетта морщит нос, глядя на меня. — Рейган, закончи ее гримировать. Она все еще выглядит как труп. Что, я думаю, не слишком удивительно, учитывая, что она должна была быть мертва.

— Следи за своим гребаным языком, — рычит Эверетт.

Его родители обмениваются недовольными взглядами.

Рейган переминается с ноги на ногу. — Я действительно не думаю, что она хочет, чтобы я…

— Какая разница, чего она хочет? Все равно скоро она будет в гробу, — перебивает Дафна.

— Дафна, — наконец упрекает Аларик. — Судьба Телум не окончательна, пока мы с ней все не обсудим. До тех пор следи за своими манерами. В конце концов, это знаменитая хранительница нашего наследника.

Он направляется ко мне с фальшивой белозубой улыбкой. — Наконец-то ты здесь. Боюсь, что остальные участники моего квинтета все еще готовятся к допросу и не смогли присоединиться к нам для этой небольшой беседы, но если ты сделаешь правильный выбор, у тебя будет привилегия познакомиться с остальными позже, за ужином.

Он делает движение, как будто хочет помочь мне подняться со стула. Я встаю сама, как можно сильнее отодвигая стул ногами, чтобы он опрокинулся. Свирепо глядя на мудака, проголосовавшего за смертный приговор Амато, я шаркаю к дивану, чтобы сесть рядом с Эвереттом так удобно, как только могу в этой гребаной смирительной рубашке с цепями.

Синеволосая женщина-призрак, которую я видела ранее, подплывает и встает прямо рядом с Дафной Фрост, чтобы помахать мне рукой. Я игнорирую ее.

Когда Рейган пытается выйти из комнаты, Дафна останавливает ее.

— Подожди. Возможно, тебе придется замаскировать лицо моего сына, если ужасные истории, которые мы слышали, правдивы. Аларик?

Отец Эверетта подходит ближе и стягивает мешок с головы Эверетта, открывая его лицо.

Дафна в ужасе кричит во весь голос.

Боги, я ее чертовски ненавижу.

Мой элементаль выглядит так же безумно великолепно, как и всегда, глядя на свою мать холодными глазами и ухмыляясь. Эта ухмылка — все для меня. Эверетт может беспокоиться о том, что я думаю о его внешности, но в данный момент ясно, что была и другая причина, по которой он сохранил шрам.

Во всяком случае, это делает его менее похожим на своего отца. Меньше похож на одного из них.

— Боги небесные, все хуже, чем я представлял, — вздыхает Аларик, садясь рядом с женой и потирая висок, как будто у него начинается головная боль.

Теперь Дафна театрально смахивает слезы. — Уходи немедленно, Рейган. Очевидно, что ничто не может скрыть это. Арати, помилуй, почему это должно было быть правдой? Подумать только, теперь я мать двоих изуродованных детей!

Я не знаю, о чем она говорит, но ее слова приводят Эверетта в ярость. Несмотря на то дерьмо, которое они влили ему в глотку, чтобы повлиять на его способности, в этой комнате начинают падать снежинки по мере того, как растут морозные узоры на окнах.

Рейган выбегает из комнаты, у нее хватает ума понять, что здесь лучше не задерживаться.

Взгляд, которым Эверетт одаривает свою мать, полон дикого презрения. — Притворяйся, что ты была мне матерью, сколько хочешь, но не впутывай в это мою сестру. Помимо того, что ты родила ее и убралась к чертовой матери из ее жизни, ты ни черта не сделала в пользу Хайди. Она заслуживала лучшего, чем эта гребаная семья.

— Следи за тем, как ты говоришь о нашей семье, — начинает Аларик. — Фросты не…

— Фростам наплевать на все, кроме самих себя, — огрызается Эверетт. — Фросты — мелкие, бесхребетные, продажные, жалкие, нытики…

Отец бьет его по лицу.

Сильно.

Я стискиваю зубы так сильно, что они почти ломаются, когда гнев горячо и быстро вырывается на поверхность. Может, сейчас я и связана, но этот засранец только что подписал свое свидетельство о смерти.

— Аларик! — Дафна протестует. — Его лицо…

— В любом случае, теперь позорит имя Фростов, — фыркает стихийный засранец, поправляя галстук и делая глубокий вдох для самообладания.

Я готова перепрыгнуть через кофейный столик и вгрызться в его лицо зубами, но Эверетт смеется. Это холодный, жесткий звук, который заставляет его родителей замолчать, когда он оглядывается на них.

— Имя Фростов, да? Да, с этим покончено. Когда все это закончится, я клянусь гребаными богами, что по закону возьму фамилию своей хранительницы.

Его родители выглядят потрясенными тем, что он использовал богохульные выражения, не говоря уже о том, что не хочет быть Фростом.

Между тем мысль об Эверетте Амато вызывает у меня улыбку.

Когда Дафна видит выражение моего лица, на нем появляется еще большее отвращение. — Неудивительно, что тебе нравится это грубое поведение. Ты явно та, кто научила его этому. Превратила моего прекрасного, невинного сына в грязного, богохульствующего извращенца.

— Особенно в постели, — соглашаюсь я.

Эверетт краснеет точно в то же время, что и его мать. Его отец начинает кашлять в припадке, избегая зрительного контакта. В другой ситуации их дискомфорт заставил бы меня громко рассмеяться. Если бы его семья не была обречена на все, через что они заставили его пройти, их было бы так же забавно дразнить, как и его.

Призрак за диваном хватается за живот, беззвучно смеясь. Еще несколько призраков забрели в эту комнату, чтобы понаблюдать за этим обменом репликами.

— Я-я не могу… Аларик, конечно же, мы не собираемся предлагать этой больной, отвратительной маленькой извращенке избежать того, чего она явно заслуживает! — Дафна, наконец, приходит в ярость, настолько взволнованная и разъяренная, что, пытаясь привести в порядок волосы, случайно частично выбивает их из прически.

Больная, отвратительная маленькая извращенка только заставляет меня улыбаться еще шире.

Аларик прочищает горло, быстро продолжая, и, наконец, серьезно смотрит на меня. — Мэйвен Оукли, мы уже довольно давно хотели познакомиться с тобой. Мы всегда знали, что ты станешь несравненной силой природы. На самом деле, мы хотели видеть тебя в качестве союзника с тех пор, как много лет назад в пророчестве нашего сына был упомянут Телум…

— То, которое вы неверно перевели, чтобы манипулировать им, — указываю я, мое веселье давно прошло.

Он отмахивается от этого. — Пророк сказал, что истинный перевод в любом случае слишком сложен, чтобы его можно было завершить. Что хорошего в неполном пророчестве? Мы только хотели соответствующим образом умерить его ожидания. Это было для его же блага.

— Ты такой гребаный… — сердито начинает Эверетт, но Аларик перебивает его.

— Настоящая причина, по которой ты находишься в этой комнате, заключается в том, что мы хотели бы предложить тебе сделку, Телум. Как ты можешь видеть по отсутствию здесь красок, это элитное убежище расположено далеко за границами постоянно расширяющихся регионов, завоеванных твоим создателем.

Если он думает, что Амадей — мой создатель, то он жалко не осведомлен о фактах. Неудивительно, поскольку он сидел на заднице и ел серебряными ложками в безопасности своего богатого маленького пузыря, довольный собственным воображаемым авторитетным положением.

— Чего мы от тебя хотим, так это…

— Я знаю, чего ты хочешь, — вмешалась я.

— О, пожалуйста, — фыркает Дафна, любуясь своими идеальными ногтями. — Ты не можешь понять всю сложность нашей уникальной ситуации за то короткое время, что у тебя было…

— Амадей знает, что вы здесь, — мягко предполагаю я. — Вы используете украденное защитное заклинание, чтобы не впускать худших из демонов, но для того, чтобы обеспечить лучшую безопасность так называемой элите — которая, я уверена, практически боготворит вас за то, что вы предоставили им роскошное безопасное место для безделья — вы также должны работать с кем-то, занимающим высокое положение при дворе Амадея. Лич, или некромант, или даже монстр, которому доверяют.

Они обмениваются взглядами, прежде чем Аларик хмуро смотрит на меня. — На самом деле, вампир.

— Чтобы мой «создатель» позволил вам жить здесь, он потребовал бы от вас кое-что взамен, — продолжаю я. — Богатство и красивые вещи для него бесполезны, но, несмотря на свою бесчеловечную натуру, Амадей по-прежнему обладает варварским чувством юмора. Ему нравится мучить живых настолько, насколько вообще что-либо доставляет ему удовольствие. Я предполагаю, что в обмен на то, чтобы вас оставили в покое, вы опустились до того, чтобы посылать ему дань уважения — вероятно, тех самых людей, которые приходят и просят остаться в этом безопасном убежище. Наследие. Люди. Животные. Все, что ему доставило бы удовольствие пытать и забивать насмерть на своей арене, выставляя на посмешище придворных.

Эверетт недоверчиво смотрит на родителей. — Серьезно? Вы отдаете дань крови самой гребаной Сущности?

Голубоволосая молодая женщина-призрак с более четкими чертами лица кивает и в ярости показывает Фростам средний палец. Другие призраки потрясают кулаками или, кажется, беззвучно проклинают пару, сидящую на диване.

Интересно. Они что, призраки тех жертв, которые вернулись, чтобы преследовать людей, которые приговорили их к такой участи?

Дафна вздергивает подбородок, фыркая, как будто эта тема ей неприятна. — Будто это повод хвататься за сердце. Мы слышали слухи о твоих варварских методах на передовой. Это ничем не отличается! Наследники всегда избавлялись от слабых. Конечно, мы воспользовались этим шансом, но…

— Но вам не нравится жить под его садистским каблуком, — заканчиваю я за нее. Я понимаю. Я была там, но это не оправдывает Фростов. — Итак, когда вы поймали меня, вы обдумали свои новые варианты. Вероятно это или нет, но вы решили, что, возможно, Телум сможет решить ваши проблемы. Это значит, что вы предлагаете сохранить мне жизнь, если я соглашусь покончить с Амадеем и вытащу вас из вашей гнилой сделки невредимыми. Я что-нибудь упускаю?

Аларик выглядит почти впечатленным тем, как много я прочла между строк, но Дафна сердито смотрит на меня за то, что я их озвучила.

Эверетт качает головой, бормоча: — Это отвратительно. Вы серьезно ожидаете, что Мэйвен уничтожит Сущность? Никто даже не знает, как он появился. Он был окутан тайной на протяжении тысячелетий — и это тот, с кем вы решили поторговаться? Вы заключали сомнительные сделки слишком, блядь, долго. На этот раз вы в полной заднице, так что разбирайтесь с последствиями и оставьте мою хранительницу в покое.

Дафна снова начинает ругать его за язык, но Аларик поднимает руку, рассматривая меня. — Возможно ли это? Покончить с Сущностью?

Если я чему-то и научилась в этом жестоком мире, так это тому, что у каждого монстра, наследника, человека, бога и бессмертного есть слабое место.

Мой квинтет стал моим.

У Амадея должно быть что-то, что я могу использовать, чтобы свергнуть его. Будет ли это настоящая смерть или просто резкое падение силы, я сделаю все возможное, чтобы найти способ победить его. Никто больше не поставит под угрозу мое будущее с моими парнями, но меньше всего он.

Но Фростам не обязательно знать, что у нас есть общие интересы.

— Даже если бы это было так, — говорю я, устремляя на них свой самый безумный убийственный взгляд и четко выговаривая слова, чтобы они этого не пропустили. — Я буду смотреть, как сила Амадея поглотит этот мир и все в нем, прежде чем пошевелю хоть одним гребаным пальцем, чтобы помочь страдающим манией величия трусам, таким же морально отвратительным и бездушным, как вы двое.

Мгновение они смотрят на меня широко раскрытыми от страха глазами, не веря своим ушам. Несколько призраков аплодируют моей череде оскорблений. Рыжеволосая девушка пытается ударить Дафну кулаком в лицо, но, конечно же, лишь безвредно проходит сквозь незнающую ничего светскую львицу.

Эверетт лучезарно улыбается мне.

Черт возьми, эту ямочку так и хочется поцеловать.

Наконец Дафна выпаливает: — Конечно, ты же не это имеешь в виду.

— Каждое гребаное слово.

— Но это твой единственный шанс избежать публичного унижения и смертного приговора на суде, — протестует она. — Ты, должно быть, страдаешь безумием!

— Не совсем. Большую часть времени мне это нравится. — Я наклоняю голову. — Кстати, о безумии, где мой фейри? Если ему вообще причинили вред, вам нужно будет организовать свои похороны до начала фальшивого судебного процесса.

— Ты смеешь угрожать мне в моем собственном безопасном убежище? — Рявкает Аларик.

— Ты прикоснулся к тому, что принадлежит мне. Безопасности для тебя больше не существует, — мрачно сообщаю я ему.

Кто-то стучит в дверь, прерывая то, что Фросты собирались сделать дальше. Когда очень раздраженный Аларик зовет их войти, дверь открывается и…

О, мои гребаные боги. Ни за что.

Бертрам.

25

Мэйвен

С россыпью веснушек, красивыми чертами лица и копной рыжих волос, вампир, из-за которого я потерпела неудачу шесть месяцев назад, безошибочно узнаваем, когда он врывается в комнату с вампирской скоростью, одетый в строгий костюм. Он что-то шепчет на ухо Аларику, не подозревая о ближайших призраках, которые наклоняются поближе, чтобы расслышать, что он говорит.

Это тот вампир, которого они используют для связи с Амадеем?

Очевидно, он чертовски умелый переговорщик, если пережил свою полезность для Сущности достаточно долго, чтобы все это устроить, доказать свою ценность и, следовательно, остаться в живых. У него навыки выживания ярко-красного, невероятно, блядь, раздражающего таракана.

Я смотрю на кровососа, который убил свою бессмертную возлюбленную, чтобы спасти свою шкуру, пока он не заканчивает тихо разговаривать с Алариком и не выпрямляется. Он смотрит мне прямо в глаза и имеет наглость, черт возьми, улыбаться.

Для всех остальных это выглядит приятно.

По-моему, это чистое издевательство.

— Ты, должно быть, Телум, — говорит он с легким акцентом.

Я улыбаюсь в ответ, давая понять, что оторву ему голову, как только выберусь из этой штуковины. — Бертрам.

Брови Дафны взлетают вверх, когда она переводит взгляд между нами. — Я вижу, знакомство не требуется. Ты раньше встречался с Телум, Бертрам?

— Вовсе нет, мадам. Pardonne-moi (Прошу прощения), — добавляет он, прежде чем так же быстро покинуть комнату.

Черт побери. Он собирается сбежать. Он знает, что это место скомпрометировано, поскольку я собираюсь обрушить ад на живущих здесь придурков, когда придумаю, как сбежать. С такими хорошими навыками выживания Бертрам исчезнет задолго до того, как у меня появится шанс добавить его к груде тел.

Когда я тихо ругаюсь, Эверетт наклоняется, насколько это возможно в смирительной рубашке, чтобы поймать мой взгляд.

— Что случилось? — шепчет он.

— Позже.

Боги, я отчаянно скучаю по нашей телепатической связи.

Аларик Фрост встает, застегивает свой дорогой костюм и холодно смотрит на меня сверху вниз. — Жаль, что ты не смогла переступить через свою гордость и согласиться на такое взаимовыгодное соглашение, Телум. Еще большая жалость, что такое мощное оружие найдет свой конец здесь. Какая потеря.

Эверетта бесит, что его отец говорит обо мне так, словно я не человек, но Дафна одаривает меня самой фальшивой улыбкой в мире. Это выглядит красиво и стильно, как и все остальное в ней, но от неприятного оттенка никуда не деться.

— Да, какая жалость. Неважно. Я обязательно попрошу Рейган сделать тебе посмертный макияж для вида твоего открытого гроба через пару дней. Это должно понравиться прессе. Но, с другой стороны, они уже на седьмом небе от счастья из-за этой маленькой сенсации. Они даже транслируют это за пределами нашего безопасного убежища для всех, кто там остался.

— Скоро весь мир увидит, какое одолжение мы им оказываем, — соглашается Аларик, подходя к стеклянным окнам с видом на серый город внизу. — Фросты всегда понимали, насколько влиятельными могут быть зрелища. И почему бы не почтить богов, пока мы этим занимаемся? Арати будет очень довольна.

Я не знаю, почему он говорит о моей тете, но все это общение с родителями Эверетта открыло мне глаза. Все, что мой квинтет сказал о Фростах, очевидно, правда. Как странно, что такие красивые люди могут быть такими отвратительными, особенно в том, как они обращаются со своим сыном.

Интересно, что хуже — расти самому, без семьи вообще, или расти эмоционально избитым и управляемым людьми, которые должны были тебя защищать.

Неудивительно, что Эверетт был таким холодным и замкнутым, когда я встретила его. Неудивительно, что он так чертовски строг к себе. Они научили его ненавидеть себя. Постоянно находясь на виду у публики, постоянно подвергаясь давлению, чтобы быть совершенным, его внешность выделялась, и каждое его движение выдерживало сравнение с именем Фрост, словесными оскорблениями и социальными играми…

Моему бедному снежному ангелу пришлось пережить больше, чем он готов признать.

Не то чтобы я из тех, кто любит болтать, но все же. Пошли они к черту.

Я отвлекаюсь на ненависть к Фростам, пока Татуированное Лицо снова не появляется в двойных дверях и не кивает Аларику Фросту.

— Все готово, сэр.

— Они собрались? — спросил он.

— Да, сэр.

Аларик, кажется, доволен, прежде чем указывает на меня. Татуированный, не колеблясь, снова перекидывает меня через плечо, и я борюсь с внезапной тошнотой, когда его рука на мгновение касается моей обнаженной шеи сзади. Он начинает идти обратно к лифту.

— Куда ты ее ведешь? — Спрашивает Эверетт.

Он пытается подняться на ноги, несмотря на смирительную рубашку, но внезапно примерзает к дивану, когда Аларик машет рукой. — Нет, нет, сынок. Ты останешься здесь и будешь смотреть прямую трансляцию судебного процесса вместе с нами. Пощади нас Бог, мы, конечно, не можем допустить, чтобы твое лицо попало на камеру, пока не найдем способ это исправить. В любом случае, это должно быть быстро, но лучше держаться подальше от дыма — именно это я и сказал остальным членам моего квинтета, но, да помогут нам боги, они хотели занять места в первом ряду.

Нас разлучают.

Черт.

Яростные протестующие крики Эверетта обрываются, когда двери лифта закрываются. Я могу сказать, что мы спускаемся, но мое зрение слегка затуманилось. Несмотря на то, что Татуированное Лицо больше не касается моей шеи, мое тело все еще покрывается потом, когда я пытаюсь выровнять дыхание.

Я вижу штаны этого придурка вверх ногами, но затем синеволосый призрак приседает, улыбается и машет мне рукой. Она последовала за мной в этот лифт вместе с парой других призраков.

Она пытается что-то передать мне руками, переводя взгляд с меня на нее и обратно, но у меня слишком кружится голова и я слишком измучена, чтобы собрать все воедино до того, как двери лифта со звоном открываются.

Здоровенный наследник несет меня по длинному коридору, прежде чем я внезапно выпрямляюсь и оказываюсь перед вращающимися стеклянными дверями, ведущими наружу. Я прищуриваюсь сквозь стекло, и беспокойство пробегает у меня по спине, когда я вижу всех этих людей.

Две или три сотни хорошо одетых представителей элиты и несколько десятков людей ждут по обе стороны улицы, а посередине расчищена дорожка, которая позволяет мне увидеть что-то сооруженное перед ступенями, ведущими к храму Арати. Они выглядят почти как…

О, черт.

Колья. Например, те, на которых сжигают ведьм.

Они явно планируют сжечь меня заживо, но для кого второй кол?

Элитное наследие и люди, ожидающие снаружи, нетерпеливо наблюдают за дверью, ожидая моего появления. Фростам явно потребовалось время, чтобы подготовить это зрелище на серых улицах Манхэттена, потому что в конце этого прохода зрителей перед храмом Арати находится полная ложа присяжных, судья в мантии на подиуме и место для меня, где я могу стоять с направленными на это камерами.

За вращающейся дверью также ждут фотографы, готовя свои фотоаппараты. Одна из них — мисс Бейли из фальшивого досудебного допроса, которая все еще выглядит недовольной, постукивая ногой и сердито поглядывая на дверь.

О, здорово. Еще фотографии.

Я начинаю понимать, почему Эверетт ненавидит сниматься на камеру.

— Миру пора воздать тебе по заслугам, Телум, — ворчит Татуированное Лицо.

Он слишком сильно сжимает мое плечо и проходит через вращающиеся двери, выталкивая меня на яркий дневной свет для моего фальшивого суда. Призраки следуют за мной.

Меня тут же ослепляют вспышки фотокамер. Они такие интенсивные и частые, что я отворачиваюсь. Но им это не нравится.

— Сюда! Посмотри сюда, Телум!

— Мэйвен Оукли! Открой глаза, милая! Посмотри сюда!

— Улыбнись, Мэйвен!

Улыбаться? На фальшивом суде? Тот, кто это предложил, чертовски бредит. И тот, кто только что назвал меня милой, вот-вот получит сломанный нос.

Татуированное Лицо раздражается из-за того, что я отворачиваюсь от фотографов. Он берет меня рукой за подбородок, заставляя повернуть голову лицом к ослепительным вспышкам.

Тут же мои легкие сдуваются, и я не могу втянуть воздух. Грубая, обнаженная кожа его пальцев скользит по моей челюсти, сжимая, оголяя и становясь абсолютно, блядь, невыносимой. Капли пота выступают на моем лбу, когда мои конечности сжимаются. Паника пронзает мой череп, напоминая мне о бесчисленных случаях, когда мое тело реагировало подобным образом в цитадели во время моей подготовки.

Запах разлагающихся трупов. Полуистлевшая нежить царапает мою кожу.

Личинки.

Так много личинок пытались забраться мне под кожу, пока я кричала и царапалась в дверь.

Боги, у меня учащается дыхание. Меня сейчас вырвет перед двадцатью камерами.

Вспышки камер замедлились, поскольку они жалуются на то, что я вот так замираю. На фоне моего бессистемного срыва рядом с нами появляется тот же призрак женщины с голубыми волосами. Она впивается взглядом в наследника, прикасающегося ко мне, проходящее прямо сквозь меня, и…

Лицо с татуировкой кричит, отшатываясь назад и наконец, блядь, отпуская меня.

Толпы зрителей ахают.

Кто-то кричит: — Что это было? Ты это видел?

Фотографы отходят, но уже делают новые снимки. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что придурок, который только что держал руку на моем лице, теперь сжимает свою шею, задыхаясь и корчась в судорогах на земле, пока его глаза не закатываются, а изо рта не капает пена. Он замирает.

— Позовите целителя! — кричит кто-то.

Фотографы по-прежнему находятся в восторге, пока его уносят. Еще двое сотрудников службы безопасности наследия немедленно оказываются по бокам от меня, хватают меня за руки в смирительной рубашке и толкают вперед, так что мне приходится проходить сквозь глазеющую элиту. Большинство из них, включая судью и присяжных, сейчас смотрят на меня с отвращением и ужасом, как будто я это сделала.

Правда ли?

Это был призрак, но ей потребовалось пройти сквозь меня, чтобы взаимодействовать с живыми. Она нацелилась на него за то, что он делал со мной. Являются ли мои способности полубогини более ориентированными на призраков, чем я предполагала?

Все еще не оправившись от затяжного ужаса этого прикосновения, я вынуждена идти вперед. Кто-то водит мигающей красным камерой в нескольких футах передо мной, показывая все это всем, кто еще там.

Интересно, смотрит ли Кензи. Или Лилиан.

Представители элиты, мимо которых я прохожу, косятся на меня. Некоторые фотографируют на свои телефоны, смеясь и перешептываясь друг с другом. Другие тараторят на полную громкость, широко раскрыв глаза, когда видят, что Телум превратился в этот гребаный угрюмый парад. Многие из них толкают меня, плюют в меня, когда у них появляется такая возможность, и перекрикивают крики ворон.

— Так тебе и надо!

— Соси мой член, чертов демон! — кричит другой.

— Возвращайся в Запределье, где твое место!

Обычно подначивать людей — это своего рода развлечение. На этот раз это сочетается с осознанием того, что я объект для этих людей — тот, кого можно эксплуатировать для их развлечения.

Я ожидаю пристальных взглядов. Ухмылок. Их низменное восхищение, когда они впервые видят Телум во плоти, закованного в цепи и смирительную рубашку на картине поражения.

Чего я не ожидаю? Этот странный прилив умиротворяющей магии, который начинает растекаться по моей коже. Это похоже на то, что я испытываю во время жатвы, и это начинает успокаивать неприятное жжение в груди.

Когда все эти взгляды устремлены на меня, мне требуется секунда, чтобы вспомнить слова Гален.

Видишь ли, мы, боги, черпаем свою силу в поклонении.

Проходя мимо, я внимательнее изучаю публику. Их стало больше, но только из-за того, что все призраки собрались посмотреть.

Даже выкрикивая оскорбления или снимая видео на свои телефоны, эти наследники наблюдают за каждым моим движением со странным благоговением в глазах. Такое же выражение я видела у людей, очарованных Эвереттом в прошлом, — людей, которые думали о нем как о знаменитости.

Нравлюсь я им или нет, но это квалифицируется как некая форма поклонения. И куда бы ни направлялась большая камера у моего лица, нарастающий прилив магии в моих венах только нарастает, пока боль в груди не утихает. Мой пульс учащается, сильный и яростный.

Интригующе.

Наконец, эти придурки толкают меня встать на маленький пьедестал перед фальшивыми присяжными и судьей. Они быстро отходят, оставляя меня в центре внимания. Вспыхивает еще больше камер, но зловещее карканье ворона привлекает мое внимание к серым зданиям, окружающим эту аудиторию.

Куда бы я ни посмотрела, вороны сидят на крышах зданий и наблюдают.

Призраки, рассеянные по толпе, тоже наблюдают. Многие из них выглядят взбешенными — но не на меня.

Я только начала составлять план, когда вращающаяся дверь, через которую меня втолкнули, снова открывается, и Крипта, Бэйлфайра и Сайласа выводят наружу.

У меня сводит живот при виде них.

Лицо Крипта преображается от облегчения, когда он видит меня, но сейчас у него во рту кляп. Он все еще в основном заключен в бронзу, когда его выводят, и шприц все еще у него в шее. Его отметины постоянно светятся, доказывая, что ему больно, но он этого не показывает. Кто-то кричит, что это Принц Кошмаров, что вызывает еще более бешеную фотосъемку и сердитые крики. Многие зрители тоже плюют в него.

Бэйлфайр все еще в серебряных оковах, его тянут за поводок, он рычит и огрызается на все подряд. Его радужки снова превратились в драконьи щелочки, которые говорят мне, что он не в себе. Зрители показывают на него пальцами и смеются, находя его проклятое состояние смешным, когда кто-то из присяжных громко заявляет, что он одичавший сын Бриджид Децимус.

И Сайлас — его вытаскивают на железных цепях, соединенных с железными кандалами вокруг его ног, рук, шеи и талии. Мой гнев достигает опасного уровня, когда я вижу, что он в смирительной рубашке, весь в крови, борется и выкрикивает всякую чушь. Он снова полностью впадает в безумие, когда спотыкается и падает на улицу, бормоча безумную, паническую тарабарщину, в то время как все продолжают смеяться.

Это его собственная кровь, покрывающая его.

Они причиняли боль моему фейри.

Моя пустая грудь сжимается, когда горячая влага пытается подступить к глазам, когда я вижу своего кровавого фейри с рубиновыми глазами в таком состоянии. Должно быть, они конфисковали его кровавый амулет.

Дафна была права. Это чистое публичное унижение для моего квинтета.

Очевидно, что нет — Бэйлфайр этого еще не знает, но у меня сводит живот, когда я представляю, как будет выглядеть настоящий Бэйлфайр, когда поймет, что кто-то видел его в ошейнике и связанным, как дикое гребаное животное. Мой оборотень привязан возле ступеней храма Арати. Крипта также оставили у подножия ступеней, лицом ко мне.

Я понимаю, что это для того, чтобы они получили место в первом ряду, где я буду гореть заживо.

Если бы я не кипела до глубины души и не разрабатывала план убийства всех этих придурков, я бы почти восхитилась их варварски-садистским аппетитом.

Но это?

Я уже давно осознала масштабы отнимания жизней. У меня есть правило, запрещающее причинять вред или убивать невинных, так что, я думаю, хорошо, что никто из здешней элиты не попадает под это правило.

Вместе со священной магией гнев неуклонно растет в моих венах, пульсируя быстрее и горячее, когда я поворачиваюсь, чтобы сердито посмотреть на наблюдателей, которые используют мой проклятый квинтет для развлечения. Эверетта здесь нет. Мой элементаль, вероятно, все еще прикован к дивану в пентхаусе, и его тоже заставляют смотреть на это.

Вспышки камер, когда так называемый судья открывает процесс, представляя меня с драматическим талантом, прежде чем вызвать двух мужчин, которые вели мой допрос ранее. Они принимают позы и прихорашиваются, выступая перед присяжными и камерами, устраивая спектакль, перечисляя все, в чем меня обвиняли. Они представляют «доказательства» того, что я демон, драматично и неверно описывают способы, которыми я убила «Бессмертный Квинтет», и в целом выставляют себя идиотами перед своей восхищенной аудиторией.

Но я ничего из этого не слушаю, потому что призраки стали еще злее.

Здесь почти столько же неупокоенных духов, сколько и живых людей. Наконец, та самая синеволосая девушка-призрак, которая напала на Татуированное Лицо, покидает толпу и подходит ко мне, указывая на небоскреб, откуда наблюдают Фросты, прежде чем провести линию поперек своей шеи.

Я сосредотачиваюсь на ней, говоря тихо. — Ты хочешь отомстить?

Она нетерпеливо кивает. То же самое делают и многие другие находящиеся поблизости призрачные зрители этого так называемого судебного процесса.

— Хорошо. Мне понадобится моя коса.

— Замолчи, демон! — рявкает судья. — Эти два джентльмена объясняют суду твое дело.

Я игнорирую его и дополнительные взгляды, которые вспышками посылают в мою сторону. Девушка-призрак кивает, проходя сквозь меня еще раз. Я не чувствую никакой разницы, но она быстро плывет к крепости Фростов, исчезая в одной из многочисленных стен с окнами, чтобы найти мой кинжал.

По крайней мере, я надеюсь, что это то, что она делает.

Крипт был свидетелем того, как я разговаривала ни с чем. Он ловит мой взгляд и с любопытством наклоняет голову, все еще игнорируя свои постоянно загорающиеся отметины.

Я шепчу губами, — Подожди.

Это фальшивое судебное разбирательство подходит к концу, камера прямой трансляции оказывается раздражающе близко, чтобы запечатлеть мое лицо, и все смеются, когда Не-Бэйлфайр начинает грызть свой поводок. Я осматриваю небо в поисках голубоволосого призрака, когда большой ворон вспархивает и садится мне на плечо.

Я узнаю его. Это тот же ворон, который помог Эверетту найти меня, когда дракон Бэйлфайра схватил меня в лесу.

Я изучаю это, прежде чем пробормотать: — Когда я сделаю свой ход, выклюйте им глаза.

Эти идиоты потеряют из-за этого гораздо больше, чем свои глаза, но поскольку все это смеющееся наследие элиты так наслаждается видом моего квинтета в таком состоянии, я собираюсь начать с того, что лишу их этого зрелища.

Ворон каркает в знак согласия, прежде чем вспорхнуть и усесться на здание, перекрикиваясь с другими воронами. Кажется, никто из присутствующих не замечает всех ворон, которые собрались, чтобы зациклиться на глазных яблоках в толпе, жаждущей угощения.

Я ни хрена не смыслю в судебных разбирательствах наследий или смертных, но я не удивлена, когда присяжные голосуют, а судья выносит решение, даже не вызвав меня для дачи показаний.

— Присяжные единодушны! — Гремит судья, стуча блестящим молотком по столу по мере того, как делаются новые снимки. — Мэйвен Оукли, демон, Телум Сущности, убившая наш любимый «Бессмертный Квинтет» и приведшая к концу наш мир, настоящим признана виновной по всем пунктам обвинения и приговорена к немедленной смерти до вынесения окончательного приговора Сахаром в Запределье!

Члены жюри и все наблюдающие наследники аплодируют. Один из сотрудников службы безопасности снова подходит ко мне. Я шиплю от неожиданной боли, когда он крутит рукой у моей головы, таща меня за волосы к одному из высоких кольев у подножия храма Арати.

Крипт видит это и кричит в бессильной ярости. Сайлас снова начинает кричать рядом, и когда этот засранец отпускает мои волосы, я понимаю, что моего кровавого фейри привязывают к столбу рядом со мной. Не-Бэйлфайр по-прежнему остается посмешищем, и где-то высоко наверху Эверетта заставляют наблюдать за всем этим.

Еще больше священной силы течет по моим венам, крича мне обуздать свою ярость и что-нибудь сделать.

Я так и сделаю.

Я просто жду подходящего момента.

Фальшивый судья снова стучит молотком, чтобы его услышали среди взволнованных слушателей.

— Более того, согласно нашему долгу наследия и Закону о святости жизни 1742 года, бывший кровавый фейри, известный как Сайлас Крейн, настоящим признан виновным в использовании сил некромантов. Чтобы очистить мир от его мерзкой магии смерти, этот некромант также должен быть быстро уничтожен традиционными средствами.

Это объясняет деревянные колья.

Придурок из службы безопасности отпускает мои волосы и вытаскивает ключ, который наконец сбрасывает цепи, прежде чем ослабить рукава моей смирительной рубашки ровно настолько, чтобы поднять их высоко над моей головой. Он начинает привязывать мои запястья к столбу концами рукавов смирительной рубашки.

Я не сопротивляюсь этому. Вместо этого я дышу в размеренном темпе, готовясь к нужному моменту, чтобы развязать ад. Тем не менее, мой живот опускается и скручивается с каждым легким касанием его кожи моей.

Я изо всех сил пытаюсь отгородится от всего этого, но меня застает врасплох, когда холодный бензин обрушивается мне на голову, немедленно обливая меня. Он начинает жечь мою кожу, острый химический запах обжигает нос и горло. Я отплевываюсь, выплевывая привкус скипидара. У меня горят глаза.

Должно быть, они одновременно облили Сайласа жидкостью, потому что его бессмысленные крики усилились. Когда я оглядываюсь, он бьется, несмотря на связанные запястья, его кроваво-красные глаза ничего не видящие, а клыки высунуты. Его почерневшие кончики пальцев выставлены на всеобщее обозрение, руки связаны над головой точно так же, как у меня.

— Сайлас, — кашляю я, отчаянно пытаясь утешить его, даже когда зрители хлопают и подбадривают меня. Камеры снова мигают, но придурки, которые только что связали нас подобным образом, наконец-то отступили.

— Ei’thu leamsah, главный дьявол! Thu occidere a’sai! — кричит он, захлебываясь бензином.

Большая часть этого не имеет смысла, за исключением той части, где он, возможно, назвал меня главным дьяволом.

— Я все исправлю, — успокаиваю я его. Понимает он меня или нет, я больше не могу выносить его панические, параноидальные крики. Это причиняет мне боль больше, чем едкий бензиновый ожог в горле. — Я настоящая. Это реально, и скоро все закончится. Я обещаю. Tha galeath.

На мгновение он перестает так яростно сопротивляться, мотая головой из стороны в сторону, пока его крик превращается в молитву. Это первый раз, когда я слышу, как Сайлас молится, и я не упускаю из виду, что он молится Арати.

Это уместно. Мы перед ее храмом. Она богиня ярости, мести, любви, боя… Практически всего, что нам может понадобиться.

Я смотрю на небо, решая, что это неплохая идея. — Насколько я помню, ты была сукой. Но я тоже. Может быть, мы расстались в хороших отношениях, так что не постесняйся помочь.

Ничего не меняется, но это не имеет значения. Она мне не нужна, когда месть продолжает бушевать во мне.

К тому времени, когда элементаль огня встает перед кольями, священная сила так сильно пульсирует в моих венах, что я почти дрожу. Вороны наблюдают. Призраки неугомонны, они подплывают все ближе, пока разъяренные мертвецы не нависают надо мной в ожидании.

Наконец-то, черт возьми, наконец — рядом появляется синеволосый призрак с моим кинжалом из эфириума в руках. Только пара человек в зале замечают летящий в мою сторону кинжал, и их глаза округляются в замешательстве.

— Мэйвен Оукли, — гремит судья, привлекая всех к вниманию, когда камеры поворачиваются ко мне. — У подножия храма Арати мы сейчас положим конец твоему адскому существованию в качестве подношения богам. Помолись в последний раз Синтич, ибо Жнец, как известно, безжалостен и…

Я не хотела разражаться смехом.

На самом деле, я не знаю.

Это просто бесконтрольно выплескивается наружу, когда все остальные замолкают, чувствуя себя неловко из-за моего юмора. Присяжные и судья выглядят раздраженными. Фотографы делают еще несколько снимков моего случайного приступа веселья, пока элементаль огня, ожидающий нас, чтобы казнить, оглядывается по сторонам, не зная, что делать.

Крипт начинает улыбаться, наблюдая, как я пугаю аудиторию. Не-Бэйлфайр перестал грызть поводок. Даже Сайлас перестал кричать, и на этой бесцветной, переполненной людьми улице стало тихо, если не считать моего смеха.

Я была дурой, пытаясь сохранить свою личность в секрете до тех пор, пока не была готова к тому, чтобы об этом узнал весь мир. Я думала, это даст мне время привыкнуть, но сейчас?

Каждый наблюдающий должен точно знать, кому они перешли дорогу.

— Если вы думаете, что Смерть безжалостна, вы официально не встречались с ее дочерью, — предупреждаю я испуганных зрителей, когда мой смех затихает. Я отбрасываю с лица пропитанные бензином волосы и улыбаюсь, когда мрачное, убийственное предвкушение гудит в холодном воздухе вокруг меня. — Давайте изменим это, хорошо?

Синеволосый призрак одним плавным движением проводит моим эфириумным лезвием по рукам в смирительной рубашке, привязывающей меня к этому столбу. Нож тут же выпадает из ее уже не твердой хватки — и вот так я свободна, мое оружие превращается в косу в моей руке, я готова к жатве.

Призраки потоком пронизывают меня, становясь осязаемыми по мере того, как они вторгаются в мир смертных. Вороны слетаются, когда священная магия кружится вокруг моих пальцев, высвобожденная моим потерянным самообладанием.

Я улыбаюсь, когда начинаются прекрасные крики.

26

Бэйлфайр

Моему дракону нравятся все эти крики.

А еще ему нравится грызть свой дурацкий гребаный поводок, а это значит, что из уголка нашего темного общего разума, где мне едва удается существовать, я получаю лишь смутное представление об этом придурке, жующем кожу.

— Эй, Чешуйчатый умник. Где, черт возьми, Мэйвен? — Я пытаюсь потребовать.

Он легко игнорирует меня.

С тех пор, как запах моей пары начал проникать ко мне через контроль моего дракона, она — все, о чем я могу думать, помимо попыток бороться за господство в моей собственной голове. Но, согласно всему, что Эверетт рассказал мне ранее, это была проигранная битва в течение шести месяцев.

Целых шесть гребаных месяцев без нее.

Я сопротивляюсь своему внутреннему дракону, отчаянно пытаясь взять верх, чтобы я мог оглядеться в поисках своей пары и понять, что только что произошло, из-за чего начались все эти крики. Я вижу кое-что из того, что видит мой дракон, но он не обращает внимания на детали. А его умение слушать? Забудьте об этом.

Единственное, за что я могу поблагодарить чешуйчатого альфа-мудака, — это за его уникальную способность чувствовать Мэйвен на любом расстоянии. Это как-то связано с тем, что нас отметили как пару, но только он чувствует это. Не говоря уже о том, что это, должно быть, не идеальный навык, потому что большая чешуйчатая заноза в моей заднице несколько часов подряд ходил и обнюхивал заброшенный храм, прежде чем отправиться на охоту за Мэйвен несколько дней назад.

Несмотря на мою неспособность видеть или ощущать многое, оказавшись в ловушке собственной головы, я все еще могу распознать шквал запахов. Бензин. Дым. Кровь.

Но больше всего — кислый запах страха, такой чертовски густой и мощный, что заставляет меня думать, что я упускаю что-то важное.

Кто-то громко кричит от ужаса поблизости, прежде чем их мольбы обрываются.

— О-они все призраки! — кричит другой наследник. — Нет! Пощади! Пожалуйста, возьми меня…

Его голос обрывается, когда где-то поблизости пронзительно кричат птицы.

Призраки? Мы снова в опасности?

Черт, она в опасности?

Черт возьми, мне нужен контроль. Мне нужно добраться до нее.

Мой дракон внезапно становится беспокойным и злым из-за чего-то, но я ни хрена не могу взять себя в руки или почувствовать, что что-то происходит в моем собственном теле, пока что-то не врезается мне в голову. Я падаю, боль пронзает мою шею и позвоночник, когда мир вращается.

Вот так дракон отступает, чтобы спрятаться от боли, которую он не может перенести. Я возвращаю контроль и сажусь, моргая от окружающего меня хаоса. Похоже, меня ударили по голове куском бронзовых оков Крипта, которые каким-то образом разлетелись вдребезги, но кроме этого…

Мать твою.

Повсюду вороны и призраки — по крайней мере, я чертовски уверен, что это призраки, потому что они парят и летают вокруг, слегка просвечивают и заставляют мои волосы вставать дыбом. Но они также могут прикоснуться к наследникам, которые кричат и пытаются убежать.

Некоторые призраки вселяются в тела представителей элиты, которые немедленно падают на улицу и корчатся в агонии с пеной у рта. Другие призраки насмехаются над людьми, пытающимися спастись бегством, тянут их в странных направлениях, жутко танцуют вокруг них или поднимают их над землей, чтобы сбросить с такой высоты, чтобы сломать им ноги.

Я понимаю, что большинство элитных ублюдков не видят, куда бежать, потому что у них больше нет глазных яблок. Вытаращив глаза, я наблюдаю, как большой ворон набрасывается на лицо одного из других чванливых родителей Эверетта, выклевывая ему глаза, в то время как хорошо одетый элементаль воздуха кричит и мечется, порывы ветра бесполезно вырываются из его рук.

Королевское синее пламя пожирает два огромных деревянных колья поблизости — доказательство того, что в дело вмешался мой дракон. Я поднимаюсь на ноги, поворачиваюсь и ищу глазами, мое сердце колотится, пока я не замечаю Мэйвен и немедленно расплываюсь в улыбке.

Черт возьми, да. Это моя пара.

Прокладывая себе путь сквозь кричащее наследие, моя жестокая, сексуальная хранительница до мозга костей похожа на дочь Смерти, когда она пожинает души направо и налево. Она — гребаная сила природы, с этой леденящей душу улыбкой на ее прекрасном лице, когда призраки и порхающие вороны окружают ее.

Когда оборотень-волк рычит и прыгает на нее, она грациозно уклоняется в сторону, прежде чем ее коса разрубает его пополам. Какая-то другая охваченная паникой элита бросает в нее магическую атаку, но она безвредно отскакивает от нее, когда она отбивает ее мягко светящейся рукой. Она поворачивается, чтобы снова взмахнуть косой, двигаясь так, словно танцует, пока она и ее потусторонняя армия убивают всех, кому не удалось сбежать.

Я готов помогать моей темной королеве надирать задницы и завоевывать репутацию в этом черно-белом городе весь день, но я замечаю Сайласа, сидящего неподалеку, пропитанного бензином, пока он качается, красная магия витает вокруг его пальцев. Один его глаз подергивается, из носа постоянно капает кровь.

Я смотрю на Мэйвен, уничтожающую наших врагов с ликующей яростью, затем снова на этого растерзанного фейри.

Наконец, я вздыхаю. Черт возьми. Ему нужно прийти в себя.

Я приближаюсь к нему, поднимая руки, чтобы показать, что я не представляю угрозы, хотя моя голова начинает раскалываться, когда дракон внутри меня корчится.

— Сай. Привет, приятель. Ты там?

Он вздрагивает и отползает от меня. — Nach ti’faieth!

— Эй! — Я приседаю рядом с ним, хватая его руки с почерневшими пальцами, чтобы остановить его, прежде чем он сможет метнуть в меня магию. — Ты должен остановиться. У тебя снова идет кровь из носа.

Сайлас несколько раз моргает, прежде чем, кажется, сосредоточивается. Поблизости раздается особенно пронзительный крик, привлекающий наше внимание к хаосу.

Все камеры уничтожены. Несколько элитных наследий теперь сражаются друг с другом, что странно, пока Крипт не появляется из Лимба, буквально вприпрыжку наслаждаясь кровавой баней. Он пинает в сторону два разорванных трупа, маниакально ухмыляется нам и торжествующе поднимает… пальцы.

Их целый набор.

Затем он снова исчезает в Лимбе. Гребаный психопат.

— Это… Реально? — Сайлас запинается, его голос становится невнятным.

— Призраки, птицы и наша хладнокровная, крутая полубогиня? Еще бы.

— Полубоги впадают в безумие? — он хмурится. — Нам стоит беспокоиться?

Черт меня побери, если бы я знал, но странно, что он задает мне вопросы. Мой раздражающе умный участник квинтета явно сейчас не доверяет собственному мозгу, если думает, что я имею представление о том, что происходит.

У меня раскалывается голова. Я морщусь от воздействия дракона, стремящегося к доминированию, прежде чем прочищаю горло. — Не-а, я почти уверен, что она просто чертовски зла из-за… чего-то. Не могу вспомнить. Кстати, когда мы пришли на улицу?

Сайлас не замечает моего вопроса, поскольку, прищурившись, смотрит на лужу крови неподалеку. — А что насчет них?

— Они, кто?

— Распухшие лица в крови. Они настоящие?

— Не-а, это все в твоих жутких мозгах. Давай.

Я помогаю ему встать, стараясь не морщить свой чувствительный нос от всепоглощающего запаха бензина, окутывающего его. Его дыхание учащается, и он начинает бормотать себе под нос чушь на языке фейри, которую я не понимаю, пока мы пробираемся через последствия резни Мэйвен.

Крипт, наконец, выходит из Лимба, чтобы присоединиться к нам, выглядя так, словно у него лучшее время в жизни, когда он поправляет свой жуткий букет. — Мы отправляемся искать, где сейчас находится Фрост?

Я быстро осматриваю окрестности. Призраки медленно исчезают, вороны клюют мертвые тела, и крики почти прекратились. Мэйвен совершенно неподвижно стоит на улицах, залитых кровью наших врагов, с косой в руке, погруженная в свои мысли — нет, это, должно быть, воспоминания. Эверетт упомянул, что она потихоньку вспоминает время, проведенное в Раю.

Но Крипт прав. Нашего элементаля нигде не видно, хотя я замечаю пару элитных наследников из квинтета его родителей, неподвижно лежащих неподалеку в своих дизайнерских одеждах.

— Думаю, да, — хмыкаю я.

Как только мы приближаемся к Мэйвен, Крипт валится на холодную улицу. Мы с Сайласом оба вздрагиваем, когда инкуб задыхается от боли, его лицо искажается, когда все его отметины ярко загораются несколько раз подряд, словно предупреждение.

Я никогда не видел, чтобы Крипт так явно страдал от своего проклятия, но мы с Сайласом обмениваемся взглядами. Он должен понимать, что я также собираю воедино: забавный маленький факт, что проклятие Принца Кошмаров не может быть снято и, очевидно, стало хуже, чем когда-либо. Как и все стражи Лимба, его проклятие медленно убивает его.

Или, может быть, не так медленно, судя по агонии, в которой он явно находится.

— Черт, — бормочу я.

— Дерьмо, — соглашается Сайлас, прежде чем отшатнуться от пустоты и выругаться на языке фейри. — Это никогда не было так, как то, как лепреконы обращаются к духам. Daingeath, поющие головы дьяволов.

Да, неважно. Он даже предложение связать не может.

Я здесь сам по себе.

Видя, что Мэйвен все еще в трансе, я наклоняюсь, чтобы поговорить с Криптом. — Где мы можем достать ревериум для тебя?

— В твоей чешуйчатой заднице, — огрызается он, прежде чем снова скривиться. — Я в порядке.

— Да, ты прекрасно выглядишь, — парирую я.

Боль на его лице медленно утихает, пока он не делает прерывистый вдох, сердито глядя на грозовое небо над головой, когда горящие колья отбрасывают голубое сияние на это ужасное окружение. — Никто из вас ни словом не обмолвится об этом нашей девочке.

Я хмурюсь, хватая его за руку, чтобы поднять на ноги. Это заставляет его случайно уронить палец, который он быстро поднимает, как будто просто подбирает мелочь, пока я ворчу на него.

— К черту это. Разве не ты сам сказал, что не хочешь хранить от нее секреты?

— Отвали, Децимус.

— Нет. Я скажу Мэйвен…

Он выпрямляется, чтобы смерить меня фиолетовым взглядом, в то время как вороны каркают и порхают поблизости. — Сказать нашей хранительнице, что пока она застряла в Раю, принося в жертву бог-знает-что, чтобы вернуться к нам, я делал все возможное, чтобы избавиться от своего проклятия, требует такта, которым ты никогда не обладал, гребаная ящерица.

Требуется секунда, чтобы до меня дошло, и…

Я вроде как понимаю.

Но я также вне себя от злости. — Если ты на пороге смерти, она имеет право знать…

— Я знаю.

Мы все замираем, понимая, что Мэйвен теперь наблюдает за нами. Ее темный взгляд тверд, темные волосы растрепаны, а смирительная рубашка, в которую ее нарядили эти придурки, порвана и заляпана кровью — но, боги, моя пара такая сильная и красивая, что трудно дышать. Ее коса превращается в прозрачный кинжал, который она прячет в ботинке, что заставляет меня удивленно моргнуть.

Крипт сглатывает. Его метки снова загораются. — Прости меня, дорогая.

Она бросает на него тяжелый взгляд, который определенно означает «нет», не потрудившись скрыть эмоции, бушующие под ее поверхностью. Боги, я хочу обнять ее и пообещать, что мы придумаем, как сохранить ее жуткого инкуба, но она быстро разворачивается и шагает к крепости Фростов.

— Я найду способ это исправить. Пошлите.

Мы втроем следуем за ней к вращающимся дверям, а Сайлас разговаривает с голосами в своей голове.

Мой внутренний дракон резко возвращает себе контроль, загоняя меня обратно в крошечный уголок в моей голове, когда я теряю сознание, и он берет верх.

Это каждый раз чертовски сбивает с толку.

Я наконец прихожу в себя и пытаюсь сориентироваться, но все, что я могу понять, это то, что мы находимся в помещении. Здесь все еще пахнет бензином, так что я, должно быть, все еще нахожусь рядом с Сайласом и Мэйвен.

— Где она? — Я требую ответа.

— Жаждать. Попробовать, — мой дракон рычит в ответ, бессмысленный и дикий, как черт.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, — говорит Мэйвен откуда-то поблизости.

— Сделай мне больно, — пытаюсь настаивать я, нуждаясь в этой боли, чтобы вернуть контроль.

Я не контролирую свое тело, поэтому не могу произнести ни слова. Черт возьми, я скучаю по нашей телепатической связи. Во всяком случае, я мог бы попросить Сайласа, Крипта или Эверетта дать мне подзатыльник, чтобы вывести из себя, и они были бы слишком готовы вызваться добровольцами. Вероятно, поспорили бы, кому выпадет такая честь.

Я снова улавливаю резкий запах страха, прежде чем женщина заговаривает.

— О боги мои, Т-ты…

— Потрясающая полубогиня, — говорит Крипт, стоящий рядом со мной.

Женщина икает. — Но ты только что уничтожила все это н-наследие и…

— Рейган. Сосредоточься. Эверетт все еще на верхнем этаже? — спрашивает моя пара мягко, но твердо.

— В пентхаусе, — соглашается женщина, и в ее голосе слышится ужас.

Кто-то сильно натягивает поводок у меня на шее. Я чувствую раздражение моего дракона еще до того, как вкус крови наполняет мой рот, говоря мне, что этот засранец только что укусил кого-то чертовски сильно. Крипт злобно ругается, но когда Мэйвен начинает что-то говорить, его голос полон уверенности.

— Не волнуйся, любимая. Это не первый раз, когда этот дикий придурок откусывает от меня кусок. Лучше вернуть Фроста до того, как новые огоньки, которых ты только что предоставила Лимбу, вырвутся на свободу.

27

Эверетт

Я никогда не хотел учиться фехтованию.

Когда мне было шесть лет, я понял, что могу лепить снежки голыми руками, когда захочу. Когда мне становилось скучно во время первого года частных уроков, я бросал снежок в репетитора.

Я думал, что все будет хорошо. В конце концов, репетиторша была приятнее большинства других взрослых в особняке, в котором я вырос, вероятно, потому, что она была человеком, пришедшим из нищеты, который верил, что детям должно быть позволено быть детьми.

Первые несколько раз ей показались забавными мои розыгрыши со снежками. Но в конце концов она упомянула о моей новообретенной игривости в разговоре с квинтетом моих родителей.

Они наказали меня, заставив смотреть, как они сурово отчитали ее, уволили без сохранения заработной платы и выставили за дверь, пока она все еще рыдала. Затем они наняли учителя с огненной стихией, который расплавлял все, что я осмеливался создавать во время занятий.

Корбин, один из участников квинтета моего отца, назвал меня недисциплинированным, буйным негодяем и сказал, что лучший способ для меня выплеснуть свою «забытую богом детскую энергию» — это найти ей выход — фехтование, решили они.

Первые несколько тренировок были жестокими. Оборудование было тяжелым. Частный инструктор все время кричал на меня. Я уходил с болью, в синяках и в разочаровании. У меня это плохо получалось, поэтому я начал это ненавидеть.

Когда Аларик узнал, что в шесть лет я был никудышным фехтовальщиком, он усадил меня и спокойно объяснил, что найдет компетентного наследника где-нибудь в другом месте, если я продолжу позорить имя Фростов. Тогда я все еще заботился о том, чтобы моя семья гордилась мной. Это было все, о чем меня учили переживать, поэтому на следующий день я вернулся на урок фехтования и держал рот на замке, когда уходил с рубцами и ушибами.

Пару лет спустя они добавили бой на мечах к моим урокам фехтования.

Каждый день я работал, чтобы стать лучшим. Даже спустя долгое время после того, как я понял, как сильно ненавижу свою фамилию и все, что с ней связано, я практиковался назло. Двадцать один год спустя, независимо от того, держу ли я в руках шпагу или меч, это становится продолжением меня.

Но мне это никогда не нравилось.

До сих пор.

Легким движением запястья кончик моего меча рассекает лицо Аларика, оставляя порез, который почти идеально повторяет шрам, уродующий мое лицо.

Он ругается, задыхаясь и закрывает лицо руками. Он лежит на полу, отползая назад к стеклянной стене от пола до потолка, в то время как этот пентхаус, заполненный льдом, продолжает промерзать. После откровенных слов Мэйвен и божественной ярости, которую она начала обрушивать на элитное наследие перед храмом Арати, мои родители взбесились.

Они были готовы убежать и оставить меня примерзшим к дивану, но призраки — чертовски видимые призраки — появились из ниоткуда и яростно набросились на мою мать. Теперь она лежит мертвая на полу в нескольких ярдах от меня, у нее на губах застыла пена, и она невидящим взглядом смотрит в потолок.

Что бы ни дало им возможность покончить с моей матерью, призраки исчезли — за исключением того, который освободил меня. У меня чуть не случился чертов сердечный приступ, когда один из них вошел в меня в следующий раз, но все, что он сделал, это разбил лед и разорвал смирительную рубашку, освободив меня.

Я схватил меч со стены, чтобы не дать Аларику убежать к лифту, и вскоре между нами разгорелась схватка «Фрост против Фроста».

Он отчаянно сопротивлялся для того, кто только что потерял свою связь с квинтетом. Несмотря на то, что я все еще не могу призвать лед, я едва смог растопить каждую из его атак. Теперь я стою над ним, сердито глядя сверху вниз, как он хватается за окровавленное лицо и хрипит, на лбу у него выступает пот, он трясется и ругается.

Я никогда не забуду, каково это — потерять связь с Мэйвен. Это момент, из которого состоят все мои кошмары. Как хранитель с четырьмя только что разорванными связями, он, должно быть, в агонии.

Хорошо.

Сплевывая кровь, отец ухмыляется мне. Впервые в жизни он не выглядит безупречно. — Хватит. Ты не убьешь меня, так что положи меч.

Я усмехаюсь, позволяя острию моего меча разрезать плоть на его шее. — Я покажу тебе, насколько ты ошибаешься, как только ты скажешь мне, где находится украденный эфириум что ты использовал для защиты твоего убежища.

В ту секунду, когда они в прямом эфире показали лицо моей хранительницы остальному выжившему миру, чтобы доказать, что она вернулась, я понял, что дерьмо вот-вот разразится, если мы переживем это. Людям и так было чертовски комфортно говорить о моей мертвой хранительнице и питаться ее посмертной славой.

Теперь новости о ее возвращении и ее истинной личности распространятся со скоростью лесного пожара. Бесчисленное множество людей будут пытаться добраться до моего Подснежника — увидеть ее своими глазами, напасть на нее, восхититься ею… Что бы, черт возьми, это ни было, они захотят приблизиться к ней.

А это значит, что это только вопрос времени, когда новости о ней достигнут Сущности.

Мне нужен еще один щит, чтобы защитить ее от всего этого, когда мы вернемся.

Аларик сжимает грудь, когда боль от потери его квинтета продолжает проникать в него. Его холодный, бледный взгляд почти дикий от отчаяния. — Если ты хочешь это, ты должен сохранить мне жизнь.

Улыбка, которой я одариваю его, лишена чувства юмора. — Так ради чего ты хочешь жить? Твоего безопасного убежища? Твоего квинтета? Твоего драгоценного имени Фростов? Теперь все пропало. Если подумать, я могу просто сам поискать эфириум, так что, если тебе больше нечего сказать…

Я поднимаю свой меч, твердо готовый перерезать ему горло, начисто вытерев руки от Фростов и отправиться на поиски Мэйвен. Но Аларик в тревоге кричит, поднимая руки. Я не упускаю из виду, что он снова пытается призвать лед в последней попытке причинить мне вред, но он слишком ослаб из-за потерянных пар и выбыл из нашего боя.

Я ухмыляюсь, когда он, тяжело дыша, отползает назад, пока не ударяется спиной о матовое стекло. Я следую за ним, приставляя свой меч к его шее, пока он брызгает слюной, предпринимая последнюю отчаянную попытку выжить.

— Т-твоя сестра! — бормочет он.

Это заставляет меня остановиться, беспокойство поселяется у меня внутри.

После хаоса Переворота я был настолько погружен в душераздирающее горе и депрессию, что отправился на поиски Хайди только четыре месяца назад. Даже после того, как я отправил Дугласа и его адскую гончую выслеживать ее, я так и не смог найти ее — или Йена, если уж на то пошло. Вампир, которого я знал с детства, полностью осознавал, что моя сестра всегда была для меня главным приоритетом, за которой он должен был присматривать, но его больше не было на Гавайях, где он скрывался после инсценировки своей смерти.

Помимо поисков Крипта, я потратил месяцы на поиски своей сестры и беспокойство о том, что я найду.

И мой отец, должно быть, знает это, потому что на его окровавленном лице написано «попался».

Я прищуриваюсь. — А что насчет нее?

Двери лифта тихо звякают, но я не отрываю глаз от Аларика, когда он поднимает подбородок. — Я скажу тебе, где она, если буду свободен.

Я взвешиваю свои варианты, пока снежинки кружатся в воздухе вокруг нас. Вероятность того, что Аларик просто блефует с Хайди, чрезвычайно высока. Он знает, как я защищаю ее. И нравится мне это или нет, шансы на то, что Хайди действительно продержалась так долго, учитывая все происходящее…

Низкие. Тошнотворно низкие.

Хайди не боец, какими рождаются большинство наследников. Во-первых, она эмпат четвертого типа, что является самым экстремальным и редким уровнем эмпатических способностей. Я почувствовал облегчение, когда моя милая, сияющая сестра наконец призналась мне, что предпочла бы никогда не посещать Эвербаунд и вместо этого притвориться человеком.

Во время Переворота она изо всех сил пыталась бы защитить себя из-за пугливого, не склонного к хищничеству животного, живущего внутри нее.

Но даже если это маловероятно, если есть шанс, что она выжила и может быть где-то там…

Я пристально смотрю на Аларика, перемещая острие моего меча так, чтобы оно зависло над его ухом. — Забудь о свободе. Ты скажешь мне, где она, или…

— Или что? — выплевывает мой отец, все еще дрожа и хватаясь за грудь там, где болит сердце. — Как ты заметил, твоя больная, извращенная хранительница уже забрала мой квинтет. У меня не осталось безопасного убежища. Если ты убьешь меня, ты никогда не узнаешь, где она. Ты ничем не можешь мне угрожать, ты, отвратительный гребаный позор.

Кто-то рычит рядом. Это сбивает меня с толку настолько, что я едва оглядываюсь и понимаю, что Бэйлфайр, Крипт, Сайлас и Мэйвен отважились войти в этот замороженный пентхаус. Бэйлфайр — это тот, кто рычит, оскалив зубы на Аларика. Сайлас смотрит на голую стену, как будто это самая большая опасность в комнате, а Крипт держит… пальцы?

А, точно. Этот урод дал обещание Мэйвен. Отвратительно.

Тем временем темные глаза Мэйвен устремлены на моего отца, злые и неумолимые, но у меня в груди словно поднимается наковальня. Гребаные боги на небесах, я просто не могу дышать, когда ее нет рядом. Вспоминая, как ее привязывали к столбу, высмеивали, снимали на видео и над ней смеялись, когда ей на голову лили бензин.

Жгучий гнев заставляет меня повернуться к Аларику и взмахнуть мечом.

У него отрезается ухо. Он кричит.

Я оставляю его второе ухо нетронутым, чтобы он услышал мое яростное требование. — Где она?

— Я — я не скажу тебе, — выдыхает он. — Фросты не…

Я полосую отца по другой щеке, и он воет, схватившись за свое изуродованное лицо. Устав от этого медленного процесса, я отбрасываю меч и поднимаю отца за пропитанные кровью лацканы, прижимая его к покрытой инеем стеклянной стене, выходящей на серый городской пейзаж снаружи.

— Последний шанс, — предупреждаю я его, во мне бурлят годы гнева из-за того, как они плохо обращались с моей сестрой. Несмотря на изнуряющее средство, которое они мне дали, иней начинает неуклонно подниматься по моим предплечьям, поскольку мое проклятие реагирует на мой гнев.

Аларик нарочно кашляет кровью мне в лицо, пытаясь отвлечь меня. Прошлый я бы на это клюнул, но если он думает, что кровь сейчас меня отпугнет, это значит, что он не понял гребаного послания. Отпустив один из лацканов его пиджака, я бью Аларика локтем в лицо, довольный тем, как у него разбивается нос, и он снова кричит от боли.

— Ты прав. Я не могу угрожать твоему квинтету или твоему безопасному убежищу, так что хорошо, что у тебя все еще есть то, о чем ты действительно заботишься — твоя собственная чертова шкура, — указываю я. — Ты думаешь, я позволю тебе уйти после того, как ты, блядь, транслировал, и унижал мою хранительницу? Нет. У тебя есть два варианта. Скажи мне, где моя сестра, и я сделаю это быстро. Продолжай раздражать меня до чертиков, и я буду тянуть дальше, но все равно убью тебя и разнесу все это место на части, пока не найду улики — а я знаю, что что-то будет, потому что Фросты всегда ведут безупречные записи, — я передразниваю его голос.

Он свирепо смотрит на меня, но это не производит впечатления из-за крови, порезов и боли по всему лицу. — Ты действительно собираешься убить меня? Твоего собственного отца? Ты сукин сын.

— Да, но я же не виноват, что мама была стервой. Теперь выбирай.

Аларик долго кипит, прежде чем принять вид побежденного. Может быть, это из-за смерти его квинтета, а может быть, из-за того, что я победил его, но его плечи сутулятся, когда он смотрит на меня.

— Она появилась здесь больше месяца назад в поисках безопасности. Это способ наследия и Фростов отсеивать слабых, и мы не могли допустить, чтобы она ослабила наше безопасное убежище.

— Что, черт возьми, это значит… — начинаю я.

— Мы прогнали ее — ее и того маленького друга-человека, который привел ее сюда. Их бросили на произвол демонов за пределами моего убежища, чтобы они сами о себе заботились.

Ужас и ярость накатывают на меня так сильно и быстро, что я замираю, когда до меня доходят его слова.

Он отвергнул ее.

Мои родители, блядь, прогнали свою собственную дочь.

Если бы Хайди была в таком отчаянии, что пришла к моим родителям в поисках безопасности, они бы относились к ней так же, как всегда, — как к человеку, не представляющему особой ценности. Она не является сильным наследием, и моя мать, будучи женщиной, помешанной на внешности, которой она всегда была, не хотела бы, чтобы люди здесь узнали, что Хайди была их дочерью.

Если они отказались принять Хайди, оставили ее на произвол судьбы…

Не может быть, чтобы она выжила. Она мертва.

Моя сестра мертва.

Мне кажется, что мои легкие сжимаются. О, мои гребаные боги. Я подвел ее. Я был слишком поглощен своим горем после потери Мэйвен, чтобы мыслить ясно. Я не смог защитить ее от нашей семьи. Вероятно, она умерла в ужасе и одиночестве при каких-то ужасных обстоятельствах, и…

Слишком поздно я замечаю блеск свежепризванного льда в руке моего отца. Он острый, как кинжал, и он уже заносит его мне в грудь, когда что-то размывается между нами, грубо отбрасывая меня в сторону.

Стекло разлетается вдребезги. Аларик кричит, когда никто иной, как Бэйлфайр, выкидывает его в окно.

Который сейчас падает навстречу собственной смерти.

Мэйвен кричит в неистовой тревоге, и этот звук заставляет мою грудь болезненно сжаться. Я все еще в шоке, когда Крипт ругается и мчится вперед, чтобы следующим выпрыгнуть в окно, сразу же попадая в Лимб.

Я карабкаюсь к краю пентхауса, мое сердце бешено колотится, когда я смотрю, как летящая фигура Бэйлфайра становится все меньше по мере того, как он падает. Черт возьми, он не может перекинуться, чтобы спастись. Даже оборотень не переживет падения с такого расстояния.

Но, как вспышка, появляется Крипт, хватает Бэйлфайра, а затем они оба исчезают, прежде чем упасть на землю.

Я выдыхаю, облегчение затопляет меня так быстро, что у меня кружится голова.

Когда я слышу, как Мэйвен выдыхает с таким же облегчением рядом со мной, я понимаю, как близко и бесстрашно она стоит рядом с выступом. Я тут же хватаю ее за талию, чтобы оттащить подальше от опасности. Сайлас все еще погружен в свое безумие, рисуя руны на одном из осколков льда поблизости и нашептывая голосам в своей голове.

Мэйвен протестует против моей суетливости, настаивая, что с ней все в порядке, но я слишком занят, разглядывая каждый дюйм ее тела. Она вся в бензине, грязи, крови и саже. Ее запястья покраснели от того, как крепко они привязали ее к столбу, но, несмотря на прорехи в смирительной рубашке и одежде, с ней все в порядке.

— Эверетт, — бормочет она, заставляя меня осознать, что она повторяла мое имя, пока я анализировал любые крошечные царапины или порезы на ней. Она берет мое лицо в ладони, заставляя меня посмотреть на нее. Моя грудь снова сжимается, когда я вижу нежность в ее взгляде. Эта безграничная забота. — Ты в порядке?

— Ты только что раскрыла свою личность в прямом эфире. Тебя высмеивали и несправедливо осудили, а потом тебя чуть не сожгли на костре на глазах у всего остального мира, — сердито замечаю я. — Конечно, я, блядь, не в порядке. Мне нужно вернуть тебя в Эвербаунд. Обратно в безопасность. Если Дуглас все еще жив, мы попросим его немедленно доставить нас обратно, и я пришлю сюда команду, чтобы обыскать это место в поисках чего-нибудь полезного, включая эфириумную защиту…

— Я имела в виду твоих родителей, — мягко перебивает она, бросая взгляд на неподвижное тело моей матери. — Я знаю, что твои отношения с семьей не были идеальными, но…

О. Она думает, что их смерти расстраивают меня.

Когда-то, много лет назад, мое сердце было бы разбито. Тогда я думал, что семья — это семья, какой бы жестокой она ни была, и люди в долгу друг перед другом только за то, что делили кровь. Извращенным, манипулируемым образом я любил своих родителей и их квинтет и делал все, что мог, чтобы сделать их счастливыми. Быть идеальным наследником.

Сейчас? Я так давно не испытывал давление, что понимаю, почему Сайлас, Бэйлфайр и даже Крипт постоянно критиковали мою семью, пока мы росли.

Всякий раз, когда мои родители брали меня с собой к Децимусам, чтобы «завести союзников» с другими сильными наследниками, я делал вид, что не замечаю, насколько семья Бэйлфайра отличалась от моей. Тем не менее, он никогда не упускал возможности указать на то, как ужасно моя семья относилась ко мне по сравнению с его. Давным-давно, еще до того, как мне пришло в голову уйти в одиночку, Сайлас был тем, кто предложил мне рано освободиться от опеки.

Они знали. На это ушли годы, но теперь я понимаю.

У меня была общая кровь с Фростами, и я был похож на своего отца, но я не они. И теперь, когда моей сестры больше нет, у меня есть только один человек, которого я могу оплакивать, и нет семьи, о которой можно было бы говорить.

Я… и чем бы ни был мой квинтет.

В общем, бардак.

Но я горжусь этим.

Я целую Мэйвен в лоб, рукавом смирительной рубашки стираю бензин и сажу с ее хорошенького личика. — Одной угрозой нашему квинтету стало меньше. Я в порядке, Подснежник.

Она изучает меня мгновение, прежде чем ее губы слегка изгибаются. — Я была права. Рассерженный Эверетт — определенно зрелище, на которое стоит посмотреть.

Крипт наконец выходит из Лимба в замороженный пентхаус, позволяя Бэйлфайру удариться об одну из ближайших стен. Принц Кошмаров немедленно наклоняется, чтобы поднять эти проклятые пальцы, которые он, очевидно, уронил, прежде чем повернуться и предложить их Мэйвен, совершенно серьезно, с надеждой глядя на нее.

— Теперь ты меня прощаешь, любимая?

Меня тошнит при виде окровавленных пальцев, которые этот сумасшедший мудак выдает за цветы. Тем временем губы Мэйвен подергиваются, как будто она очарована и пытается не улыбаться.

— Мы поговорим об этом позже, — говорит она ему, хотя я и не понимаю, о чем она говорит. — Что более важно, ты снова отправил Бэйлфайра в Лимб. Неужели он…

— Я в порядке, — успокаивает нас Бэйлфайр. — Я закрыл глаза, так что, вероятно, это не повредило моей голове еще больше, чем уже есть.

Я удивленно поворачиваю к нему лицо. Когда я это делаю, оборотень видит мое лицо впервые с тех пор, как он одичал. Его золотистые глаза округляются от удивления.

— Срань господня, у тебя такое гребаное лицо…

Я поднимаю руку, не в настроении иметь дело с его большим болтливым ртом. — У тебя есть тридцать секунд, чтобы выкинуть из головы все комментарии по поводу моего лица. Если ты скажешь еще хоть слово после этого, я заморожу твой язык, оторву его и засуну тебе в задницу.

Крипт ухмыляется, указывая на меня одним из отрубленных пальцев. — Милостивые боги! Это та версия Фроста, с которой я действительно мог бы ужиться.

Бэйлфайр приподнимает брови, глядя на остальных. — Кое-кто не в себе.

— Мы все не в себе, — огрызается Сайлас рядом, пугая всех. Сейчас он сидит, прислонившись спиной к стене, потирая виски, прежде чем снова ударить по пустоте. — Я согласен с Эвереттом. Я бы предпочел не слушать, как ты отпускаешь любительские шуточки по поводу вида его лица, сколько бы нам ни удалось прожить.

— Да, да. Побереги свое лицо, Фрости, — шутит Бэйлфайр, добродушно хлопая меня по плечу. — В любом случае, так будет лучше. Так ты меньше похож на засранца, с которым я только что позабавился ради тебя.

Я делаю паузу, меня осеняет новое осознание. — Подожди. Ты сделал это, чтобы защитить меня, или это был твой дракон?

— Ты думаешь, моему дракону есть хоть малейшее дело до тебя? Не, этот придурок вытолкнул бы тебя из окна, а потом выпрыгнул бы сам, — фыркает он. — Мозги — не его сильная сторона.

— Напомни мне, какой еще идиот только что выпрыгнул из окна без всякого плана, — многозначительно протягивает Крипт.

— Да ладно тебе. Я знал, что ты в любой момент выпрыгнешь из окна ради меня, приятель, — дразнит оборотень.

Бэйлфайр только что спас мне жизнь. Специально.

Это странно, но я думаю, что нет ничего более странного, чем то, что Крипт спас огромную ящерицу.

Когда я замечаю, что Мэйвен тихо ухмыляется нам, я вздыхаю.

— Я знаю, о чем ты думаешь, но это не потому, что…

— Это абсолютно потому что вы все чертовы неженки, — вставляет она. — Невероятно сексуальные неженки, но тем не менее неженки.

Крипт фыркает при этом, как всегда недовольный мыслью о том, что он поладит с нами, но затем серьезно смотрит на меня. Он выглядит почти… грустным. — Мои соболезнования, Фрост. Хайди заслуживала лучшего.

Бэйл хмурится. — Кто такая Хайди?

— Сестра Фроста, — сразу же отвечает Крипт.

— Что? — Синхронно спрашивают Сайлас и Бэйлфайр, оба шокированные.

— Погоди-ка, блять. Ты хочешь сказать, что где-то поблизости разгуливает еще один Фрост? — Добавляет Бэйлфайр, переводя взгляд с одного на другого широко раскрытыми золотистыми глазами, как будто эта идея ужасна.

— Больше нет, — говорю я, мой голос внезапно становится слишком хриплым, чтобы слова звучали правильно. — Хайди не… не была типичным наследником. Если мои родители отослали ее, она…

Я замолкаю, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Крипта, пока весь разговор с отцом прокручивается у меня в голове. Я точно знаю, что никто из нас не произносил ее имени вслух. Иней еще сильнее растекается по моим рукам, когда я делаю шаг к нему.

— Крипт. Откуда, черт возьми, ты узнал имя моей сестры? — Спрашиваю я.

Он рассеянно потирает то место, куда ему раньше вонзали шприц в шею. Его метки постоянно загораются, его взгляд скользит к разбитому окну.

— А если предположить, что рыжий наемник все еще жив?

Он явно пытается отмахнуться от этой темы. Не собираясь позволять ему, я снова испытываю свои силы, впервые поднимая руку. Появляется тупой осколок льда, выступающий из пола и заставляющий Крипта врезаться в стену. Прежде чем я успеваю прижать его и спросить, откуда он узнал о моей сестре, что-то большое и чертовски теплое врезается мне в бок.

Внезапно я оказался прижатым к стене очень раздраженным Бэйлфайром.

— Не трогай Крипта прямо сейчас, — огрызается он. — Он этого не вынесет.

Что за черт? — Когда ты начал так сильно беспокоиться об этом психопате?

Сайлас бормочет оттуда, где он сидит на полу, наблюдая, как он раскачивается. — Бэйлфайр хочет сказать, что Крипт в данный момент слабее даже больше, чем все остальные из нас.

Принц Кошмаров выглядит более оскорбленным, чем я когда-либо видел, когда он отрывается от стены и сердито смотрит на нас троих. — Слабее? Нужно ли мне напоминать тебе, что я наполовину настоящий монстр, так что можешь сразу отваливать, ты, гребаный…

Его метки снова загораются. Боль искривляет его лицо, когда ноги подкашиваются, но Мэйвен реагирует быстрее любого из нас. Она тут же укачивает его верхнюю половину тела у себя на коленях на полу, на ее лице отражаются сильные эмоции, когда она наблюдает, как Крипт крепко зажмуривает глаза. Он судорожно сжимает зубы, как будто у него болит все тело, на лице выступают капельки пота.

Горе, гнев и напряжение спадают с моих плеч, когда я понимаю, что инкуб, наконец, начинает получать то, над чем он так усердно работал, пока нашей хранительницы не было.

И Мэйвен старается не плакать, потому что она тоже это знает.

Видеть мою сильную, неунывающую хранительницу на грани слез — признак того, насколько сильно её ломают наши проклятия. Это разрывает мое гребаное сердце на части.

— Будь ты проклят, Крипт, — вздыхаю я, направляясь к лифту.

— Куда ты идешь, Лицо со шрамом? — Спрашивает Бэйлфайр.

Откидывая руку назад, мне не нужно смотреть, чтобы понять, что я только что успешно закрыл ему рот. — Найти Дугласа, надеюсь он все еще дышит, чтобы мы могли выбраться из этой чертовой дыры.

28

Сайлас

К счастью для нас, лепрекон был еще жив, и Эверетт нашел все, что у нас конфисковали.

К несчастью для меня, мое проклятие стало настолько сильным, что я то приходил в сознание, то терял его, пока мы не прибыли в Эвербаунд. Даже сейчас, вернувшись в нашу квартиру впервые за шесть месяцев, стоя под теплыми струями душа, смывающими весь бензин и ужасы прошедшего дня, я чувствую, как безумие ползет по моим конечностям, как мокрые, волосатые, длинноногие пауки.

Они кусаются, ползают и плетут свою мстительную, жестокую паутину по всему моему телу, пока я не выбираюсь из воды, яростно царапая кожу, пытаясь отдышаться.

— Кровь, — подсказывает голос в моей голове. — Кровь все исправит. Кровь все исправляет.

— Тебе нужно набраться сил, — согласен мой отец. — Весь мир знает, во что ты превратился ради этой Немертвой шлюхи — и теперь они придут за тобой. Они зарежут тебя во сне. Ты должен быть готов использовать магию крови!

Я запускаю пальцы в свои мокрые волосы, пытаясь дышать, и смотрю на собственное обнаженное отражение в зеркале ванной комнаты в холле. Мое отражение злобно улыбается мне в ответ, делая руками знак, который фейри используют, чтобы отразить злой умысел.

Голоса правы в одном. Мне нужна кровь Мэйвен.

Я жажду этого так сильно, что от одной мысли об этом у меня сводит зубы, и я жажду, чтобы мои клыки обнажились.

Но помимо притягательного, невероятного вкуса, это смягчает мое проклятие и делает меня чуть менее опасным для моей хранительницы. В Эвербаунде сейчас ночь, и мы все измотаны спасательной миссией Крипта, которая быстро превратилась в жестокое, предсмертное публичное унижение.

Не говоря уже о пытках.

— Так много боли, — демоны в моей голове с содроганием соглашаются. — Так много.

Пока Фросты держали меня отдельно от остальных, они заставили фейри с фиолетовыми волосами практиковать на мне «простые техники допроса» в одном из номеров элитного отеля. Все это были любительские заклинания, и сама заклинательница не произвела впечатления ни в атакующих, ни в исцеляющих заклинаниях. И все же, хотя ее приемы заставили бы Гранатового Мага рассмеяться ей в лицо, это было достаточно больно, чтобы голоса в моей голове превратились в приступ безумной паники, постоянно затягивая меня на дно.

Я уверен, что мой кровавый цветок уже подозревает, что они делали с таким некромантом, как я. Нет необходимости говорить ей об этом, когда это может ее расстроить.

И, боги небесные, она уже так расстроена.

Одна мысль о том, что Мэйвен сдерживает слезы, пока Крипт страдает от своего проклятия, заставляет меня стонать от разочарования и снова рвать на себе волосы. Мне неприятно видеть свою хранительницу несчастной, но еще больше я ненавижу то, насколько бесполезен для нее прямо сейчас. Если бы я был в здравом уме, возможно, я смог бы придумать способы ослабить проклятия остальных, пока мы во всем не разберемся.

— Разберись во всем, разберись, разберись.

— Заткнись, — говорю я голосам, вылетая из ванной в большую комнату Мэйвен, размером с квинтет.

Ее здесь нет, но Крипт лежит на кровати, только что приняв душ и одетый в свою обычную одежду, за вычетом кожаной куртки, поскольку его метки остаются подсвеченными. Его лицо осунулось, но когда он видит меня, то фыркает.

— Что-то забыл, Крейн?

— Ревериум, — нетерпеливо выпаливаю я. — Это помогает твоему проклятию, так что иди и, блядь, достань немного. Разве ты не видишь, iomadh thu-сильно как ты расстраиваешь нашу хранительницу? — Поправляю я, нахмурившись.

Бэйлфайр открывает дверь ванной, смежной с комнатой Мэйвен, на нем нет ничего, кроме полотенца, ошейника и поводка, а на теле мерцающая зеленая слизь. Он видит меня и смеется.

— Так что, ты наконец решил, что оборотни правы насчет того, что одежда — это глупо? С этого момента мы все будем появляться на публике в наших праздничных костюмах?

Я понимаю, что совершенно голый, но я так взвинчен, что просто огрызаюсь: — По крайней мере, я не покрыт слизью, ты, гребаный грязнуля.

Крипт едва сдерживает смех. — Некромант прав, Децимус. Отправляйся обратно в душ, слизняк.

Черт бы все это побрал. Я морщусь. — Это у меня в голове, не так ли?

— Что бы это ни было, да, — бормочет Эверетт, входя в комнату в той нелепой шелковой пижаме, которую он всегда носит. Он тоже принял душ и выглядит измученным, но напрягается, когда оглядывается. — Где Мэйвен?

— Она пошла с тобой в душ в твоем кабинете, — хмурюсь я.

— Она сказала мне, что примет душ здесь. — Он клянется, оглядываясь в поисках обуви, поскольку явно собирается пойти искать ее.

Но ему нет необходимости уходить, потому что я слышу шепот Мэйвен откуда-то из этой комнаты. — Ты собираешься сделать мне больно, Сайлас.

— Нет, ima sangfluir, — быстро отвечаю я, что заставляет Эверетта замолчать, когда он понимает, что я обращаюсь к ней. — Клянусь, я этого не сделаю.

Мои заверения бесполезны, и я знаю это. Как слова сумасшедшего могут кого-то утешить?

— Ты уже причинял мне боль раньше, — указывает она. — Я знаю, ты сделаешь это снова. Это всего лишь вопрос времени. Послушай, ты собираешься сделать мне больно прямо сейчас!

Я поворачиваюсь туда, откуда доносится ее испуганный голос, и — боги небесные, она выглядит напуганной мной. Я задыхаюсь, отшатываюсь и тащу Бэйлфайра что бы он стоял передо мной, когда осознание того, что я могу причинить ей боль, пробирает меня до костей.

— Останови меня. Покалечь меня, если это потребуется.

Он озадачен и рассеянно тянет руку к своему ошейнику. — О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Избей меня сейчас, чтобы я не причинил вреда ima thanafluir! — Кричу я, моя паника нарастает, а сердце бешено колотится.

Метки Крипта перестали светиться. Он пожимает плечами, соскальзывая с кровати рассчитанной на весь квинтет. — Ну, если он настаивает…

Бэйлфайр небрежно толкает инкуба обратно на кровать, прежде чем сложить руки на груди и повернуться ко мне лицом. — Заманчиво, но Мэйвен сейчас здесь даже нет, приятель.

Я проверяю место, где она только что стояла. Конечно же, там ее нет.

— Daingeath, — бормочу я. — Я чертовски сумасшедший.

Бэйлфайр и Крипт оба выглядят удивленными, но когда Эверетт ловит мой взгляд, все гораздо хуже.

Это сочувствие.

— Не жалей меня, — предупреждаю я его.

— Слишком поздно. Я всегда это делал, — тихо говорит он, отводя взгляд.

Нахмурившись, я рассматриваю их троих. — Если наша хранительница когда-нибудь будет в комнате, и я буду представлять для нее опасность, сделайте все возможное, чтобы уберечь ее. Если понадобится, убейте меня.

Это отрезвляет двух других, прежде чем Крипт начинает говорить. — Наш псих на верном пути. С этого момента, будь то защита от самих себя или от чего-то еще, обеспечение безопасности Мэйвен — это то, что в приоритете.

Бэйлфайр снова дергает себя за ошейник. — Чего бы это ни стоило.

— Мы не потеряем ее снова, — тихо соглашается Эверетт.

Мы все четверо замолкаем, но между нами возникает взаимопонимание. Это невысказанная вещь между нами, четырьмя проклятыми дураками, которые каким-то образом так сильно облажались как квинтет, что мы потеряли нашу драгоценную хранительницу. Какие бы разногласия у нас ни были в прошлом, и несмотря на проклятия, которые сейчас преследуют нас, защита Мэйвен от любых угроз важнее всего на свете.

— Как будто ты способен защитить ее, — в голосе моего отца слышится насмешка. — Ты даже не знаешь, где она.

Я поворачиваюсь к двери, сметая с пути несколько крошечных парящих херувимчиков. — Я найду ее. Бэйлфайр, если ты не хочешь снова превратиться в жующего поводок зверя с мозгами ящерицы, раздобудь что-нибудь поесть Мэйвен, когда я приведу ее обратно.

— Кто, черт возьми, назначил тебя главным? — он усмехается.

Я игнорирую его, зная, что теперь, когда я сказал про еду, он не сможет сопротивляться своим глубинным инстинктам позаботиться о своей паре. — Эверетт, сделай так, чтобы в этой комнате было не так чертовски холодно, чтобы наша хранительница не подхватила переохлаждение, когда придет. Крипт, принеси ревериум из Лимба, чтобы унять твое проклятие, или я наложу на твой член порчу импотенции, так что ты не сможешь ублажать нашу хранительницу несколько недель.

— Как будто нет множества способов доставить удовольствие нашей девушке без гребаного члена, ты, тупой кровосос, — кричит он мне вслед.

Я слышу, как он раздраженно ругается, прежде чем я ухожу, входная дверь квартиры закрывается за мной. Я шагаю по коридору, игнорируя каждую надвигающуюся тень и паранойю, охватившую мой разум. Если Эверетт думал, что Мэйвен с нами, а мы думали, что она с ним, она, очевидно, заставила нас всех поверить во что-то другое, чтобы она могла сделать что-то без нашего ведома.

Вероятно, чтобы мы не волновались.

Как будто это, черт возьми, возможно.

Я буду беспокоиться о Мэйвен до своего последнего вздоха. Моему прекрасному порочному кровавому цветку просто придется привыкнуть к тому, что мы всю оставшуюся жизнь будем чрезмерно опекающими, зависящими, основательно привязанными к ней безумцами.

Если пространство — это то, чего она хочет, ей придется использовать свои божественные силы, чтобы отделить нас от себя.

Гигантский паук, сотканный из теней, ползет по этому замерзшему коридору. Я замираю, пытаясь решить, было ли это на самом деле. Поскольку я не могу быть уверен, а удушающие подозрения медленно подступают к моему горлу, я решаю, что лучше всего спрятаться.

— Да, прячься, — шипят голоса в моей голове.

Призывая остатки магии крови, оставшиеся с тех пор, как я в последний раз питался Мэйвен, я окутываю себя простым, но эффективным маскирующим заклинанием и прохожу через пустые залы незамеченным.

По словам Эверетта, десятки и десятки людей разбили лагерь у парадных дверей замка Эвербаунда. Я не видел их, когда мы прибыли, потому что был в плену своего проклятия, но люди из Нэтэра, реформисты, репортеры и несколько других собрались снаружи, надеясь хоть мельком увидеть полубогиню, которую только что показали в прямом эфире.

Нам удалось проникнуть незамеченными через древний вход для прислуги, о котором знала Мэйвен. И все же меня раздражает, что снаружи ее поджидает так много людей.

— Только не ее. Они здесь, чтобы убить тебя, — демоны в моей голове шепчут и хихикают, отражаясь эхом.

Тихий свист и свет фонаря привлекают мое внимание. Лилиан заворачивает за угол, плотнее закутавшись от холода и, кажется, погруженная в свои мысли. Она прошла мимо меня, возвращаясь в свои комнаты на ночь, но я решаю, что, скорее всего, она просто разговаривала с Мэйвен, поэтому я следую в том направлении, откуда она только что пришла.

Вскоре я улавливаю два голоса. Мой кровавый цветок и Кензи Бэрд.

— Ты действительно собираешься использовать всю эту соль, которую принесла тебе Лилиан? — Спрашивает Кензи.

— Соль отгоняет призраков, — объясняет Мэйвен. — Они здесь повсюду. Я выросла, каждую ночь прислушиваясь к шепоту и воплям неупокоенных духов, но сегодня я просто хочу поспать.

— О, боги мои. Монашка, это только что вызвало у меня вторичный посттравматический синдром.

— Это не травмирует, — ворчит Мэйвен. — Что травмирует, так это то, что недавно умершие родители одного из участников моего квинтета преследуют меня и пытаются отправиться в Запределье. Фросты, чёрт возьми, настолько охренели, что даже после смерти ведут себя как избранные.

Все еще закутанный в плащ и невидимый, я захожу в нишу, где Мэйвен и Кензи сидят на старой каменной скамье рядом с мерцающим фонарем. Мэйвен только что приняла душ, волосы все еще влажные, несмотря на зимний холод, и в руках у нее большой пакет с солью. Она бросает взгляд в холодную нишу, где я вижу биологических родителей Эверетта и еще нескольких незнакомцев, которые стоят и сердито смотрят на нее.

Либо их призраки последовали за ней сюда, либо они тоже в моей голове.

— Все в этой нише, живые или мертвые, плетут заговор против тебя, — шепчет мой отец. — Жалкий, бесполезный сын. Ты подписал свою смерть собственной кровью.

— Ты унесешь меня с собой, когда падешь, — шепчет голос Мэйвен в моей голове.

Я потираю виски, сопротивляясь желанию огрызнуться на голоса.

Светловолосая кудрявая львица-оборотень разглядывает пакет на коленях Мэйвен. — Разве это странно, что мне так сильно хочется соли, словно от этого зависит моя жизнь, когда она как будто смотрит прямо мне в душу?

— Не стесняйся.

Кензи берет пакет, пробует соль, давится и возвращает его Мэйвен. — Неважно. Боги, я до сих пор не могу поверить, что тебя чуть не сожгли на костре в прямом эфире богатые родственники твоей пары. Я так чертовски рада, что ты устроила им разнос как полубогиня, потому что смотреть этот дурацкий фальшивый суд было ужасно. Ты не поверишь, как сильно я плакала — и Вивьен тоже была совершенно разбита. Но теперь, когда все знают, что ты вернулась, мы с моим квинтетом отбиваемся от миллиона вопросов и пытаемся удержать всех беженцев из Халфтона от штурма замка и… уф. Это просто чистый хаос. Феликс был прав, что люди плохо отнесутся к твоему возвращению. Я имею в виду, многие из них взволнованы твоим возвращением, но они также так странно относятся к этому. Я почти уверена, что некоторые из них пытаются, типа… боготворить тебя.

Мэйвен корчит гримасу и вытаскивает из ботинка кинжал из эфириума, чтобы поерзать с ним. — Спасибо, что разобралась с этим дерьмовым шоу.

— Для тебя все, что угодно, — жизнерадостно отвечает Кензи, встряхивая волосами и поправляя шарф. — Кроме того, я готова пожертвовать собой ради команды. Теперь, когда к тебе вернулись все твои парни, тебе, вероятно, нужно вернуться к дикому, безудержному сексу с ними, верно? Давай, выкладывай подробности, — дразнит она, легонько толкая локтем мою хранительницу. — Секс с сумасшедшими — лучший секс. Хорошенько отрываетесь в постели, когда у них не все дома?

Мэйвен крутит кинжал, снова впиваясь взглядом в призраков в углу. — Хотела бы я знать. Но слишком многое только что произошло, и им нужно время, чтобы переварить. Как бы я ни тосковала по ним, я не могу просто наброситься на них, когда захочу.

29

Сайлас

Ей тоскливо?

Слава богам. Нас пятеро.

Даже с моей разрозненной способностью собирать все воедино на данный момент, я не упустил из виду, как другие участники моего квинтета украдкой поглядывали на Мэйвен, тоскуя по ней, несмотря на наше положение. Мы все держали себя в руках.

Лично мне удавалось так долго держаться от нее подальше, потому что я напоминаю себе, что представляю для нее угрозу, но, честно говоря, я впечатлен, что остальные вели себя прилично.

Даже с нашими проклятиями и фиаско, через которое мы прошли, спустя шесть месяцев, это гребаное чудо, что мы до сих пор не сорвали с нее одежду.

Но если наша хранительница тоже сдерживается, я могу поделиться хорошими новостями с остальными.

— Грязная, извращенная мерзость, — кто-то шепчет в моей голове.

Голос моей биологической матери звучит редко. — Каким похотливым ты стал, сынок.

— Не говоря уже о том, что все они в таком плачевном состоянии, — продолжает Мэйвен со вздохом. — И у меня есть план, которому нужно следовать, так что сейчас не…

Кензи поднимает руку. — Подожди. Тебе только что вернули твой квинтет одержимых Мэйвен, лишенных здравомыслия, великолепных, хотя и проклятых, морально супер темно-серых пар, и ты еще не начала выебывать из них свет божий при каждом малейшем шансе? Девочка. Какого черта ты делаешь? Я буду отгонять чудаков снаружи столько, сколько тебе нужно, но иди и займись этим побыстрее — и под этим я имею в виду их члены.

Их разговор вызывает возбужденный гул в моих венах, который постепенно снижается, когда я наблюдаю, как мой кровавый цветок нервничает, явно взволнованная, когда она прочищает горло.

— Она убьет тебя, — напоминает мне чей-то голос.

Я игнорирую это.

— Неподходящее время, — бормочет Мэйвен.

— Неподходящее время? — Кензи взрывается, вскидывая наманикюренные руки в воздух, прежде чем издать звук, похожий на звонок. — В оправдании отказано! Послушай, независимо от того, через что мы с моим квинтетом прошли до сих пор, мы ставили во главу угла нашу связь и оставались близкими во всех отношениях, и это сделало нас намного сильнее, а все остальное, черт возьми, намного лучше. Твоему квинтету нужно чувствовать близость к своей хранительнице, и тебе это тоже нужно, ты, травмированный маленький жнец. Я обещаю. А теперь иди займись ДП-экшеном или еще чем-нибудь. Разбуди их, исследуй их извращения и отпразднуй их возвращение!

Первое предложение оборотня заставляет меня так покраснеть, что я покрываюсь мелким потом, несмотря на холод и тот факт, что я так и не вспомнил надеть одежду. Я практически наклоняюсь вперед, чтобы оценить реакцию Мэйвен на эту эротическую идею, но она просто наклоняет голову, слегка нахмурившись.

— ДП?

Черт бы все это побрал, она понятия не имеет.

— Как можно так возбуждаться от того, что бы делиться шлюхой — сердито спрашивает кто-то в моей голове. — Насколько ты порочен?

Очень порочен. И очень жаждущий моего кровавого цветка всеми возможными способами, особенно если я получу возможность наблюдать, как она получает удовольствие дважды одновременно. Моя медленно растущая эрекция является доказательством моего желания.

Оборотень ахает, прижимая руку к груди. — Что? О, мое милое летнее дитя. Моя невинная маленькая полубогиня…

— Невинная? Я только что уничтожила элиту, — сухо замечает Мэйвен.

— … это лучшее, что когда-либо было, — продолжает Кензи, не теряя драматизма. — Впереди один парень. Один парень сзади — но используй смазку. И если почувствуешь себя особенно дерзко, один динь-дон в руке и один во рту, — подмигивает она.

Мэйвен задумывается. — Если это и есть ДП, то мне однажды приснился сон об этом. Это означает два пениса?

Мой кровавый цветок очарователен.

— Я знаю, что это так, — говорит голос Мэйвен в моей голове. — Ты меня не заслуживаешь.

— Тсс, — я заставляю замолчать голос, который, я почти уверен, ненастоящий.

К счастью, мое шиканье заглушается хихиканьем Кензи, которое, вероятно, слышно даже в квартире моего квинтета. — Это означает двойное проникновение. И опять же, если ты делаешь это, используй смазку — на самом деле, до того, как все полетело к чертям в Эвербаунде, я действительно купила тонну новых, неиспользованных игрушек, ароматизированную смазку и тому подобное. Я думаю, она все еще спрятана в старой квартире моего квинтета, так что, возможно, я смогу что-нибудь разыскать для тебя. В любом случае — не торопись и действуй в своем темпе. И это потрясающе. Высший уровень. Серьезно, однажды, когда я была зажата между Дирком и Лукой, Дирк продолжал делать эту штуку, когда он протягивал руку и играл с Лука…

Мэйвен вскидывает руку. — Поняла. Больше никаких подробностей, или я больше не смогу смотреть в глаза твоему квинтету.

— Знаешь, Дирк, возможно, предпочел бы это. Даже после того, как он посмотрел по телевизору, как ты изображаешь из себя полубогиню, он все еще напуган твоей шуткой о нежити.

— Хорошо, — ухмыляется моя хранительница.

Кензи игриво шлепает ее, прежде чем снова стать серьезной. — Серьезно, иди и возьми их, монашка. Помимо удовлетворения всей той похотливости, которую ты игнорируешь, это может помочь восстановить вашу связь, верно? Ты упоминала, что связала себя с ними после предыдущей близости благодаря своей священной магии. Разве это не может случиться снова?

Мэйвен протягивает руку, чтобы потереть грудь через свою темную, слишком большую чистую одежду. — Так бы и было, если бы у меня было сердце, с которым я могла бы их связать.

У меня перехватывает дыхание, когда я осознаю это. Боги небесные, как я раньше об этом не подумал? Ее сердце было вырвано и заменено теневым сердцем, но если оно исчезло и она таинственным образом вернулась…

— Она нежить, — решает голос в моей голове. — Ты не можешь спать с зомби.

— Она дьяволица. Порочная шлюха.

— Бессердечная, — шепчет последний.

Кензи выглядит такой же удивленной. — Подожди. Я думала, у тебя теневое сердце?

— Больше нет.

— Тогда… э-э, не хочу быть грубой, Мэй, но как, черт возьми, ты сейчас жива?

Мэйвен снова потирает грудь. — Лучше всего предположить, что я поддерживаю в себе жизнь с помощью священной магии, что-то вроде заклинания сохранения или продления жизни. Или, может быть, это как-то связано с тем, что люди почитают меня — оказывается, я получаю силу от поклонения. Что бы это ни было… Я не уверена, как долго я смогу это поддерживать.

У меня начинает перехватывать горло.

Если она поддерживается в живых исключительно своей собственной магией… это нестабильно. Опасно. Есть причина, по которой заклинания продления жизни считаются такими опасными.

Должно быть, это тоже делает ее слабее. Что, если она израсходует слишком много энергии сразу, у нее закончится топливо и она снова упадет замертво? Боги небесные, насколько близко она была к тому, чтобы перенапрячься во время своей внушающей благоговейный трепет демонстрации силы на Манхэттене?

Больше нет. Я отказываюсь оставлять ее существование в этом бренном мире на волю случая. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, улавливая обрывки их разговора, эхом разносящиеся по коридору, когда переступаю через скользкую массу светящихся оранжевых червей. Пригибаясь под очередными херувимчиками, я быстро возвращаюсь в квартиру нашего квинтета.

В ту секунду, когда я врываюсь в комнату моей хранительницы, слова уже слетают с моих губ.

— Мэйвен бессердечная.

— Абсолютная стерва, — соглашается голос моего отца.

Другие демоны в моей голове вступают в бой, громко жалуясь друг на друга. Звон в моих ушах становится громче, когда я пытаюсь заставить свой глаз перестать дергаться.

— Прекрасно сказано, — размышляет Крипт со своего места, сворачивая за столом сигареты свежего ревериума.

Порванная одежда на нем и пятно крови на шее говорят мне, что он разбирался с опасностями Лимба, чтобы раздобыть траву, которая, надеюсь, облегчит его боль и беспокойство Мэйвен.

Если подумать, он просто курил это вещество. Если я вмешаюсь в это, проверю это в заклинаниях или зельях…

Возможно, я мог бы усилить эффект ревериума для инкуба. Все, что угодно, лишь бы не видеть, как мой кровавый цветок снова на грани слез.

Возвращаясь к настоящему, я шарахаюсь от люминесцентной летучей мыши, которая пытается приземлиться мне на голову, прежде чем сосредотачиваюсь на остальных. Эверетт лежит на кровати, изучая карту, а Бэйлфайр ставит на маленький столик в комнате что-то вроде дымящегося блюда из фасоли и риса.

— Я имею в виду, что у нее буквально нет сердца, — уточняю я.

Прежде чем вернется Мэйвен, я быстро объясняю то, что я подслушал, опуская воодушевляющие комментарии, которые, я надеюсь, натолкнут нашу хранительницу на новые грязные идеи.

Когда я заканчиваю, мы все замолкаем. Эверетт отряхивает руки от инея, а Бэйлфайр, нахмурившись, хватается за голову.

Крипт достает свою зачарованную зажигалку, щелчком открывает ее, чтобы посмотреть на пламя. — У главного некроманта Амадея сердце Мэйвен. Он пустился с ним в бега, когда дезертировал из Нэтэра после падения Границы.

Мы все уставились на него.

— Погоди, ее настоящее сердце все еще существует? Откуда ты это знаешь? — Спрашивает Эверетт.

— Мне рассказала маленькая птичка.

— Поделись истинной причиной, — рявкаю я. — Если это касается нашей хранительницы, то касается и всех нас.

Крипт задумчиво смотрит на меня, а затем отводит взгляд. — Как сказала наша девочка, у ее прошлого отца садистское чувство юмора. Он сохранил ее сердце и выставил его на своей каминной полке. Она сама мне это сказала, — бормочет он.

— Выставил на показ? — Рычит Бэйлфайр, такой же разъяренный, какими быстро стали все мы.

Крипт кивает. — Это было то, что я искал последним, прежде чем Синтич выследила меня. Я хотел, чтобы все ее следы остались здесь, у ее почетной могилы. Поскольку Сайлас был бесполезен, я уговорил другого сбежавшего из Нэтэра некроманта, пока он не сотворил мне заклинание, отслеживающее ее сердце.

Так вот что он пытался заставить меня отследить, когда я был в агонии безумия.

Бэйлфайр фыркает, глядя на инкуба. — Под уговором ты подразумеваешь пытки.

— Естественно.

— И ты убил его в ту же секунду, как он передал заклинание, — предполагает Эверетт.

— Конечно, — фыркает Крипт. — За кого ты меня принимаешь? Дилетанта? В любом случае, заклинание ввело меня в заблуждение. Я собрал достаточно фрагментов, чтобы понять, что Дагон был одержим тем, что он называл своим «шедевром».

Дагон.

Я помню это имя из воспоминаний Крипта о прошлых кошмарах Мэйвен. Вспоминая некоторые ужасы, которые одержимый некромант причинил моему кровавому цветку, я стискиваю зубы.

Крипт видит мой гнев и кивает, его собственное выражение лица мрачнеет. — Когда он пронюхал, что с ней стало, он украл ее сердце у Амадея и пустился с ним в бега. Я едва успел прикоснуться к его истинному местонахождению, когда Синтич догнала меня. Неудачный выбор времени, вот что.

На мгновение мы все замолкаем, обдумывая эту новую информацию. Я начинаю расхаживать по комнате, отмахиваясь от нескольких бесов, как мне кажется. Но чем больше я думаю, тем больше умножается мой гнев.

— Этот придурок-некромант годами пытал Мэйвен, — киплю я. — Он наблюдал за всем ее экспериментальным превращением в ревенанта и наслаждался ее болью.

— Что? — Рявкает Эверетт, когда в комнате мгновенно становится холоднее.

Бэйлфайр рычит от ярости и быстро хватается за голову, когда агония искажает черты его лица. Ясно, что он изо всех сил пытается оставаться в сознании, вместо того чтобы снова попасть под контроль зверя.

— Откуда, блядь, ты это знаешь и, что более важно, как мы собираемся убить этого ублюдка? — хрипло спрашивает он.

Крипт бросает на меня предупреждающий взгляд. Это легко истолковать как жестокую угрозу причинить мне вред, если я хоть словом обмолвлюсь о том, что видел в его снах о прошлом Мэйвен. Поэтому вместо того, чтобы подробно останавливаться на этом вопросе, я сосредотачиваюсь на последнем вопросе Бэйлфайра.

— Мы выследим его снова, — решаю я, останавливаясь. — Если я использую часть ДНК Мэйвен, чтобы отследить ее сердце, мы сможем…

— Английский, — напоминает мне Бэйлфайр.

Я понимаю, что в какой-то момент я переключился на что-то среднее между языком Нэтэра и… Я даже не уверен, что это было. Вероятно, язык, который изобрели насмешливые дураки в моей голове. На этот раз, тщательно подбирая слова, я смотрю на каждого из моих участников квинтета.

— Мэйвен никогда бы не попросила нас об этом. Она справилась бы с этим сама, в одиночку, чтобы уберечь нас от опасности со стороны этого некроманта. Но я не позволю этой дряхлой, скрюченной scútráche снова приблизиться к ней. Я произнесу заклинание. Мы вернем сердце Мэйвен, а затем положим конец его гнилому существованию.

Все они явно согласны, но наш редкий момент единения быстро улетучивается, когда Бэйлфайр одаривает меня покровительственной улыбкой.

— Я чуть не забыл, что ты, чёрт возьми, совершенно безумен. Хорошая работа.

Мудак.

Прежде чем я успеваю напомнить ему, что он тоже большую часть времени не в себе, мы все слышим, как открывается и закрывается входная дверь квартиры квинтета. Этот разговор быстро откладывается в долгий ящик. Как только Мэйвен входит в эту комнату, Бэйлфайр подхватывает ее на руки и сажает на кровать, держа в руке ложку с теплой едой, как будто собирается покормить ее сам.

— У нас было не так уж много специй, так что это довольно невзрачное блюдо. Но мне действительно нужно, чтобы ты поела, Бу, — умоляет он.

Она изучает рис и фасоль, пробует и кивает. — Вкусно.

Он практически расцветает от гордости. Я закатываю глаза на его предсказуемую гордость оборотня за заботу о паре, но удобно, что по крайней мере один из нас знает толк в кухне.

— Хорошо. Съешь все, Мэйфлауэр.

Она смотрит на нас с Эвереттом, прищурив глаза. — Где ваша еда? Мы все разделим эту миску?

— Я бы скорее отрезал себе язык, чем делил миску с этими придурками, — жизнерадостно говорит Бэйл, морща нос. — Здесь почти ничего не осталось, но мы в порядке. Мы поедим утром.

— Вы все должны поесть сегодня вечером, — возражает она.

— Конечно, поедим, будь то в твоих снах или между твоих прекрасных бедер, — подмигивает Крипт.

Мэйвен краснеет и снова начинает протестовать против ситуации с едой, но Эверетт обрывает ее.

— Где, черт возьми, ты была так долго? — он ворчит, но его тон противоречит его действиям, когда он проскальзывает на кровать рядом с Мэйвен и начинает нежно распутывать ее влажные волосы.

Она как раз пережевывает очередной кусочек, но вместо ответа протягивает пакет с солью.

— Для призраков, — кивает Крипт, прикуривая одну из своих сигарет и делая затяжку.

Он подходит к окну, чтобы приоткрыть его, и это хорошо, потому что эта трава крепкая, когда ее курят. Я почти уверен, что это его первая сигарета с ревериумом за последние месяцы, поскольку до сих пор он просто использовал подход сифонов с оцепенением.

Мэйвен кивает и встает так, словно собирается рассыпать соль по периметру нашего жилища, как, я слышал, это делается для отпугивания призраков. Я быстро забираю у нее пакет, смахиваю чертенка с ее макушки и целую в висок.

— Позволь мне. Ты поешь.

— Конечно, пусть галлюцинирующий безумец отвечает за призраков, — бормочет Эверетт.

Показав средний палец изуродованному элементалю, я выхожу из ее комнаты и приступаю к работе, обсыпая солью весь периметр квартиры. Я останавливаюсь, чтобы проверить свою работу, только когда заканчиваю, и тогда понимаю, что снова нахожусь в спальне, а Мэйвен, закончив трапезу, внимательно меня разглядывает.

Я ухмыляюсь. — Ты, кажется, не возражаешь, что я забыл, где моя одежда, thanafluir.

Она улыбается в ответ. — Обнаженные и безумные, похоже, в моем вкусе.

По сигналу Бэйлфайр быстро начинает снимать с себя ту немногочисленную одежду, которая на нем есть, заставляя нашу хранительницу смеяться.

Боги, это величественный звук.

— Это смех лживой, коварной, грязной маленькой сучки, — голос рычит в моей голове.

— Заткнись, черт возьми, — бормочу я на языке фейри.

Прежде чем дракон-оборотень успевает полностью раздеться, он шипит от боли, хватаясь за голову и обнажая зубы. Веселье Мэйвен угасает, когда она тут же кладет его голову себе на колени. Остальные наблюдают, напряженные, чтобы увидеть, берет ли верх его дракон. Если это так, мы должны быть уверены, что он не причинит ей вреда.

Но Бэйл продолжает, его дыхание становится тяжелым, он стонет. — Черт, я действительно ненавижу этого альфа-мудака. Почти уверен, что на данный момент все его ненавидят.

Мэйвен корчит гримасу. — Я не испытываю ненависти к твоему дракону. Я ненавижу твое проклятие — я ненавижу все ваши проклятия. И подумать только, когда-то я хотела их использовать.

Брови Бэйлфайра взлетают вверх. — Ты это хотела?

— Да. Мне нужно было, чтобы вы все отвергли меня, чтобы предотвратить… ну, именно то, что произошло. Вы должны были благодарить меня за последние шесть месяцев ада.

Крипт усмехается, бросая на нее проницательный взгляд. — Единственный человек, которому мы выразим особую благодарность, — это тот, кто убил Энджелу Зуму во время битвы. Разве не так все и было, любимая?

Мы все смотрим на нее в поисках подтверждения. Она кивает один раз, но сосредоточена на том, чтобы провести руками по волосам Бэйлфайра, пока он продолжает бороться со своим проклятием.