Тот факт, что моя одержимость испустила последний вздох раньше, чем я, является мучительным осознанием, которое просачивается в это воспоминание, стуча по моему черепу.

В этом цикле даже прекрасные моменты стали жестокими.

Наконец, вздох удовольствия Мэйвен достигает моих ушей, прежде чем я чувствую, как она сжимается вокруг меня — и я теряюсь. Я кричу, зарываясь лицом в ее шею, когда наслаждение достигает пика, и, наконец, я остаюсь, крепко прижимая ее к себе.

— Боги, — задыхаясь, смеется Мэйвен, целуя меня в подбородок.

Я целую ее, прежде чем скатиться с постели, с затаенным желанием наблюдая, как Фрост двигается по кровати, чтобы поцеловать ее следующим, убирая волосы с ее лица.

— Я помогу тебе принять душ, — предлагает он хриплым голосом.

Наша хранительница бросает взгляд туда, куда Крейн смотрит глазами, полными вожделения. — Сайлас поможет. Он хочет пить, — добавляет она с усмешкой.

Это последняя капля для кровавого фейри, прежде чем он поднимает Мэйвен с кровати и тащит ее в ванную. Включается вода, но мы все слышим еще один из ее восхитительных вздохов, когда Крейн делает с ней что-то ужасное.

— О боги, эти звуки, которые она издает, убьют меня, — стонет Фрост, падая на кровать.

Он так и не удосужился полностью раздеться, но Децимус обнажен, как в день своего рождения, и счастливо вздыхает, закидывая руки за голову. — Не обнадеживай меня, профессор Ледышка.

— Пошел ты, ящерица.

— Черт возьми, я только что оттуда, — ухмыляется Децимус. — И теперь сладкий аромат ее киски отправит меня в лучший сон в моей гребаной жизни.

Фрост начинает протестовать, что оборотень будет спать на полу, потому что он слишком большой, чтобы поместиться на этой кровати со всеми остальными, но все мое внимание переключается на боль, которая расцветает по всему телу. Мои метки загораются, когда напряжение в животе подсказывает мне, что в Лимбе что-то не так.

Я не могу справиться с этим. Я могу только терпеть это.

Спасения нет.

Воспоминания снова меняются, дразня и мучая меня, когда я переживаю все заново. Мое безрадостное детство. Пустые годы, предшествовавшие тому моменту, когда я увидел ее на сцене. И наконец, тьма, поглотившая меня после того, как Мэйвен испустила свой последний вздох.

Когда она ушла, я жаждал хотя бы малейшей ее тени.

Но я терпеть не мог напоминаний.

И вот, когда я наткнулся на один из храмов Синтич, выслеживая убегающего некроманта, горечь пробилась сквозь возведенные мной стены.

Она собиралась стать моей музой.

Теперь, когда ее не стало, храм, куда мы должны были пойти на ритуал, издевался надо мной.

Последовали недели хаоса, когда я наполнял храмы манией, наблюдал, как священнослужители набрасывались друг на друга, и наблюдал, как верующие впадали в безумие. Я уничтожал всех, кто пытался войти в ныне оскверненные храмы, пока, наконец, все не прекратили попытки.

Наказать богов за то, что они забрали мою дорогую хранительницу, стало моим высшим приоритетом.

Пока она не нашла меня.

Сама Смерть.

Скрытая во тьме, с косой в руках, в то время как невыразимый страх исходил от самого ее существа, Синтич нашла меня в храме Арати. Невозможно было спастись от богини грез, проскользнув в царство грез, и нигде больше нельзя было укрыться от ее гнева.

Снова начинается агония от другого воспоминания, мое собственное подсознание душит меня, пока продолжается это бесконечное наказание. Спасения никогда не будет.

Но в этой пытке существует моя хранительница. Даже оцепеневший и погребенный под тяжестью моего собственного разбитого существования, я не могу сопротивляться даже самым жестоким воспоминаниям о ней.

16

Мэйвен

Оказывается, ошейник, который ДельМар надел на Бэйлфайра, чтобы тот не перекинулся, был не единственным, который он принес в Эвербаунд несколько месяцев назад.

Ашер Дуглас исцеляет мою сломанную руку и следы укусов, но Эверетт не замечает, что заклинатель использует священную магию поскольку занят попытками накинуть одеяло на наготу Бэйлфайра. Ему приходится повторно замораживать дракона-оборотня, когда Не-Бэйлфайр немедленно пытается сжечь ему лицо.

— Его задница все еще на свободе, — указывает Ашер.

Эверетт бормочет что-то о том, что оборотни — голые идиоты, прежде чем взглянуть на наемника. — Передай сообщение командиру Децимусу. Сообщи ей, что дикий дракон был найден и находится здесь. Скажи ей, что я сообщу ей новости при необходимости, или если у нее возникнут дополнительные вопросы.

Как только Дуглас покидает кабинет бывшего директора Херста, Эверетт показывает мне другие зачарованные ошейники в одном из ящиков стола. Все, о чем я могу думать, это о том, как унизительно было для Бэйлфайра носить его на публике, как обычное животное.

Он чертовски сексуален, когда надевает ошейник для меня в спальне, но мысль о том, чтобы надеть его на него прямо сейчас, когда он даже не в себе и на самом деле похож на неразумное животное, сводит мой желудок.

— Либо это, либо держать его замороженным. Если только у тебя нет идеи получше, — тихо говорит Эверетт, опускаясь на стул рядом со столом директора.

Мы оба вымотаны. Весь замок пропах дымом. Было трудно пробраться в промерзший кабинет директора так, чтобы меня не заметили реформисты, пока они убирали последствия нападения дракона.

Бэйлфайр теперь заморожен от шеи, лед запечатывает его рот, чтобы он не извергал еще больше огня. Его глаза все еще представляют собой драконьи щелочки, которые светятся первобытным безумием.

Если он вернется, то снова станет более крупной мишенью. Возможно, охотники все еще ищут его.

Поддержание его в такой форме дает мне больше шансов достучаться до него.

Я беру один из кожаных ошейников и изучаю его. Я не вижу рун, но поскольку мы не могли снять его, когда он носил его в последний раз, пока я не использовала магию ревенанта, чтобы уничтожить его, я подозреваю, что на нем есть старинное запирающее заклинание мономей. Это простое, но надежное заклинание, благодаря которому только тот, кто запер неодушевленный предмет, может открыть его.

Это означает, что если мы не найдем другого ревенанта, владеющего неограниченной разрушительной магией, только я смогу снять этот ошейник, как только он будет на нем.

— Разморозь ему шею, — бормочу я.

Как только он крепко, но не слишком сжимается вокруг горла Бэйлфайра, мы с Эвереттом ведем моего дикого оборотня в свободную квартиру в западном крыле. Утомительно тащить туда сопротивляющуюся массу мышц, и еще утомительнее делать каменную комнату огнеупорной. Эверетт наконец-то растопил лед, окружавший мою пару, после того, как мы заперли его на ночь.

После еще нескольких минут блуждания по замку, чтобы меня никто не увидел, мы добираемся до нашей старой квартиры квинтета, поскольку комнаты Эверетта были разрушены.

Когда мы заходим внутрь, я смотрю на помещение, которое я делила со своим квинтетом. Боги, кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как я была здесь. В последний раз я видела ее как раз перед тем, как мы с моим квинтетом отправились в бега.

До того, как мы все были связаны друг с другом, а затем также быстро разорваны.

Зная мою безукоризненно опрятную пару, мне, вероятно, следует принять душ, прежде чем к чему-либо прикасаться. Но когда я направляюсь в ванную в одном из коридоров, Эверетт хмурится, подхватывает меня на руки и уносит в спальню с кроватью размером под квинтет. Он осторожно укладывает меня на простыни, поправляя подушку под моей головой.

У меня есть время только на то, чтобы вытащить кинжал из эфириума из потайного кармана, так что он зажат у меня в руке, а не вонзается в бок, прежде чем я проваливаюсь в милосердное беспамятство.

Кошмары дразнят на периферии моего глубоко измученного отдыха, пока внезапный поток не захлестывает меня, унося обратно в другое райское воспоминание.

Передо мной стоит Синтич. Или… может быть, она парит. Ее движения настолько плавны, что я не уверена, ходит ли она под темным плащом, скрывающим большую часть ее тела, что заставляет меня усомниться в ее значительном росте.

На лице богини ничего не выражается, но ее коса покоится на плече, когда она наблюдает за мной черными, как смоль, глазами. До сих пор странно осознавать, что я почти ее копия, за вычетом неестественно бледной кожи и других незначительных отличий.

Очевидно, она так же отвратительна в светской беседе, как и я, потому что проходит много времени, прежде чем кто-либо из нас что-нибудь говорит.

— Неважно, что говорит Арати, я не останусь в Раю, — наконец говорю Прошлая Я.

— Ты уже упоминала об этом.

— У меня есть план.

Наблюдая за этим воспоминанием еще раз, я понимаю, что мой план состоит в том, чтобы до чертиков разозлить богов, пока они не укажут мне способ вернуться в мир смертных навсегда. Они настаивают на том, чтобы я осталась, но я категорически против. Сейчас я составляю в голове длинный список идей, как их раздражать.

Синтич ничего не говорит. Проходит еще несколько мгновений.

Это официально. Мы хуже всех умеем разговаривать.

— Моя сестра чрезмерно гордится своими золотыми доспехами, — внезапно размышляет богиня. — Это был подарок от нашего брата перед тем, как он покинул пантеон и поселился на постоянное жительство в Запределье.

Я смотрю на нее в замешательстве.

— Если бы что-нибудь случилось с этими доспехами, это вызвало бы вспыльчивый характер Арати. Найти, где она их хранит, должно быть для тебя несложной задачей.

Она явно догадалась, что я планирую разозлить богов, но…

— Ты мне помогаешь? — Спрашиваю я.

— Ты удивлена.

— Скорее скептична. Давай не будем притворяться, что ты оказала мне какую-то услугу в прошлом.

Синтич обдумывает это, крутя косу, чтобы рассмотреть эфириумное лезвие. — Боги не могут заглядывать в Нэтэр, поэтому я не наблюдала, как ты взрослеешь. К тому времени, как ты появилась в мире смертных, с тобой уже не нужно было нянчиться, но, возможно, моя помощь могла бы принести тебе пользу сейчас. Начну с того, что вызовет гнев моей сестры, чтобы узнать единственный способ изгнать твою душу с этого плана существования, чтобы ты могла пасть из Рая и воссоединиться с прилипчивыми смертными мужского пола, к которым ты так неравнодушна.

Она прекрасно подытожила это.

Я прищуриваюсь на нее. — Это то, что они называют… связью матери и дочери?

— Давай называть это как угодно, только не так.

— Тогда мы на одной волне. — Я делаю паузу. — Ты не можешь просто сказать мне, как вернуться?

— Только одно бессмертное существо когда-либо успешно становилось смертным, чтобы жить в мире смертных, эоны назад. Арати помогла ему узнать путь к земной жизни, но она тщательно хранит этот секрет. Убедить ее будет трудно.

Трудности никогда не останавливали меня раньше, и это ничего не значит для меня сейчас, когда на кону мой квинтет. Я смотрю на кажущееся бесконечным море облаков, моя покрытая шрамами грудь без метки болит.

— Гален намекнула, что, возможно, есть способ, которым я могу наблюдать за миром смертных отсюда. Способ увидеть мой квинтет.

— Это возможно, в зависимости от того, какие дары ты унаследовала от меня.

Я решительно смотрю на нее. — Расскажи мне.

Воспоминание смещается и меняется, и на мгновение я не могу понять, на что смотрю. Это вид парения над пейзажем в оттенках серого высоко вверху. Зимний ветер треплет меня с одной стороны.

Через несколько мгновений я понимаю, что смотрю на мир глазами птицы.

Не просто птицы. Ворона.

Ворон наконец-то садится на разрушенный храм в заброшенном, разросшемся городе. Массивный храм чрезвычайно богато украшен и великолепен, с огненными символами, элегантно вписанными в архитектуру, которая теперь инкрустирована льдом.

Это, без сомнения, один из храмов Арати, но, как и весь остальной город, он лишен цвета и заброшенный.

Сначала я не могу понять, зачем ворон показывает мне это. Затем он проскальзывает через разбитое окно рядом с арочными опорами и прыгает вперед, чтобы заглянуть вниз, в храм. Там темно и пусто, если не считать фигуры в кожаной куртке, неподвижно лежащей у подножия алтаря.

Крипт.

Благодаря острому зрению ворона я различаю концентрические круги замысловатых тёмных рун, опоясывающих моего Принца Кошмаров. Слой за слоем магия опутывает его жестоким проклятием; он лежит неподвижно, с закрытыми глазами, и лишь едва заметно поднимается и опускается грудь.

Такое ощущение, что он как будто спит.

Но он не может спать.

Воспоминание исчезает вместе с этим драгоценным образом моего инкуба. Прежде чем он полностью меркнет, до меня возвращается эхо моего собственного разъяренного голоса.

— Что ты с ним сделала? — спросила я.

— Гораздо меньше, чем он заслуживал, — холодный тон Синтич отзывается многогранным эхом. — У нас, богов, есть законы, которым мы должны подчиняться. Разрушение святынь должно повлечь за собой последствия. Ты бы предпочла, чтобы я позволила моей сестре, богине мести, назначить наказания для стража? Она бы поступила гораздо хуже. Если его разум выживет и если он не умрет с голоду, считай это еще одним одолжением.

Мои глаза распахиваются. Я резко выпрямляюсь, моя пустая грудь снова горит. Эверетт лежит прямо за моей спиной, выныривая из сна, и сразу же понижает температуру в комнате на несколько градусов, когда притягивает меня к себе.

— Что такое? Ты ранена? Это призрак? — спрашивает он, обшаривая взглядом каждое темное место в комнате, несмотря на утренний свет, проникающий через окна спальни квинтета.

Я качаю головой, выпуская рукоять своего кинжала из эфириума, когда понимаю, что сжимаю его так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Я знаю, где находится Крипт, — выдыхаю я.

Нахмурившись, Эверетт укутывает меня одеялами. По крайней мере, похоже, что прошлой ночью он немного поспал. — Как?

Я объясняю ему эту часть моих вернувшихся воспоминаний — как я каким-то образом могла наблюдать за ними через воронов, когда была в Раю, и как Крипт находится под проклятием в одном из храмов Арати в лишенном цвета городе.

Он выслушивает все это, прежде чем медленно кивает. — Дай мне час.

— Я не хочу оставлять Сайласа и Бэйлфайра здесь, — добавляю я.

Эверетт снова кивает. — Вот почему мне понадобится час, чтобы уладить кое-какие дела, прежде чем мы все уйдем. В связи с недавним нападением я хочу, чтобы больше Реформистов наблюдали за крепостью, пока нас не будет, поскольку Ашеру Дугласу придется нас перенести. Дай мне час, и мы отправимся.

Боги, я люблю этого элементаля.

Почти двадцать минут спустя Лилиан вручает мне сумку, набитую всякими припасами и едой, пока я жду с Эвереттом и Не-Бэйлфайром в западной библиотеке, тепло освещенной бушующим камином.

Лилиан бросает взгляд на обезумевшее животное, оккупировавшее тело Бэйлфайра. Он в ошейнике, и я добавила поводок на случай, если он попытается убежать. В данный момент он примостился на большом столе администратора, одетый только в шорты, которые нам с Эвереттом удалось ему навязать, хотя мы оба отделались парой укусов и царапин.

Он рычит на нее, но она с улыбкой поворачивается ко мне. — Все твои пары такие красивые.

— Просто невероятно, — соглашаюсь я. — На самом деле он харизматичный общительный человек, когда он не ведет себя как дикарь. Однажды ты полюбишь его…

Когда это снова будет он. Если он вообще еще там.

Лилиан видит мои сомнения и разочарование и ободряюще улыбается. — Не могу дождаться, когда официально познакомлюсь со всеми твоими парами. Это обязательно произойдет, маленький ворон.

До этого момента я никогда не понимала, насколько мне подходит ее прозвище. Но с другой стороны, она все это время знала, кто я на самом деле. Из-за всего происходящего у меня не было возможности проводить с ней много времени — и это расстраивает, потому что я скучала по ней, кажется, целую вечность.

— Партия в шахматы, — выпаливаю я. — Мы должны найти время для игры в шахматы, когда вернемся.

Раньше мы так много играли в шахматы вместе. Она единственный человек, с которым я когда-либо играла в эту игру.

Лилиан просияла. — Я бы с удовольствием. Я с нетерпением жду, когда ты вернешь свой квинтет и все уляжется, чтобы я могла выиграть.

Я ухмыляюсь ее легкой болтовне, прежде чем дверь в западную библиотеку открывается. Ашер Дуглас присоединяется к нам, поправляя свое чрезмерное количество зимней одежды.

— Нет ничего лучше, чем прогуливаться по твоей коллекции замороженных людей прямо перед завтраком, Фрост. Каждый раз у меня портится аппетит.

Что это еще такое?

Я смотрю на Эверетта, который избегает встречаться со мной взглядом, постоянно поправляя один из своих рукавов. — У тебя есть коллекция?

— Не видела их? — Дуглас хмыкает. — Это как десятки вертикальных ледяных гробниц. Чертовски жутко.

— Я хочу посмотреть, — заявляю я, мрачное любопытство ведет меня к двери, через которую они только что вошли, и в ближайший двор.

Эверетт не отстает от меня, быстро оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что в этой части замка нет Реформистов. — Это были всего лишь несколько человек, которые меня раздражали.

Несколько? Я смотрю на ряды безупречно замороженных людей, монстров и воронов, поблескивающих в холодном солнечном свете. На неподвижных фигурах скопились небольшие кучки рыхлого снега.

Мой взгляд останавливается на застывшем неподалеку крылатом инкубе с хвостом. Когда по моей спине пробегает знакомый, тревожный озноб, я поднимаю брови.

— Они все… живы?

Эверетт кивает, выглядя так, будто не хочет говорить об этом. — Большинство из них заслужили это. Некоторые из них будут перебывать в таком состоянии до тех пор, пока они не предстанут перед судом, как только будет сформировано какое-либо судебное правительство. Другие — просто… декорации. Пока я не решу иначе.

Как жестоко.

Когда он видит, что я ухмыляюсь ему, он вздыхает. — Я знаю, это действительно чертовски жутко.

Он говорит это так, словно это что-то плохое. Я прохожу мимо нескольких статуй, прежде чем замечаю, что угол этого двора заполнен бесформенными замороженными сферами.

— А что там? — спросила я.

Эверетт несколько раз поправляет рукав пальто, морщась. — Вклад Крипта до того, как он пропал.

Я подхожу ближе и останавливаюсь, когда понимаю, что все это… головы. Отрубленные головы, небрежно брошенные на булыжники мостовой и оставленные замерзать, включая череп лича, который оставил шрамы Эверетту во время битвы.

Того самого, которого я попросила Крипта принести мне. Он этого не упустил.

Оу.

— Конечно, ты улыбаешься, — вздыхает Эверетт.

— С того места, где я стою, а именно, в живой замороженной коллекции всех, кто хотя бы слегка разозлил тебя, пока меня не было, у тебя нет права судить.

— Она права, — соглашается голос Сайласа позади нас.

Мой пульс учащается. Я поворачиваюсь, и улыбка расплывается на моем лице, когда я вижу своего некроманта-фейри крови, одетого в элегантное зимнее пальто, и амулет, сделанный из моей крови, выглядывающий из-под красного шарфа.

Его вымыли, но он все еще не в порядке. Я не упускаю из виду, как его красные глаза бегают между всеми замороженными фигурами, прежде чем он делает шаг назад. Он вздрагивает и бьет по чему-то, чего не существует, прежде чем снова пытается сосредоточиться на мне. Тени от темных кругов под его глазами, более выступающие скулы и худощавое телосложение напоминают мне, что он слегка исхудал из-за своего самозаточения.

Тем не менее, он наконец-то на свободе. Прогресс есть гребаный прогресс. Я приму это.

— Амулет помогает? — спрашиваю я.

— Я бы не стал шанс угроза… навредить тебе, — Слова Сайласа звучат невнятно. Он вздрагивает, прежде чем попробовать снова, но тут проскальзывает язык фейри. Поскольку я все еще не могу понять, что он пытается сказать, он делает глубокий вдох и, наконец, справляется: — Если бы я чувствовал, что представляю для тебя серьезную угрозу, я бы держался в стороне подольше.

— С третьего раза получилось, — ворчит Эверетт.

Ну вот, началось.

Этим наследникам нравится вести себя друг с другом как придурки, как будто в прошлом они не делали ничего особенного, чтобы тайно помогать друг другу. Они чертовски раздражают друг друга, чтобы скрыть, как сильно они переживают друг о друге.

Сайлас бросает на элементаля испепеляющий взгляд. — Для тебя безопасно стоять так близко к Мэйвен, или ты заморозишь ее, как и все остальное?

— Это безопасно, — решительно вмешалась я, опережая дальнейшие препирательства.

К счастью, Ашер Дуглас выбрал именно этот момент, чтобы присоединиться к нам во дворе. Он что-то тихо говорит Эверетту, который раздражен из-за того, что покидает меня, но уходит, чтобы убедиться, что все пройдет гладко, когда мы покинем цитадель.

Мне не терпелось снова увидеть Сайласа. Я подхожу к своему фейри, желая быть ближе и ощутить аромат пряного бурбона, который всегда исходит от него.

Но он делает шаг назад, снова отмахиваясь от пустоты, в то время как его кроваво-красные радужки по-прежнему устремлены на меня. — Только доверяй мне настолько, насколько сможешь меня швырнуть, thanafluir.

Опять он называет меня Цветком Смерти. Не думаю, что он осознает, что делает это.

Не то чтобы я возражала против этого прозвища.

— Учитывая постоянные изменения, через которые прошло мое тело, чтобы стать сильнее и быстрее, до этого еще довольно далеко, — напоминаю я ему, пытаясь поднять настроение.

Ему не смешно, когда он изучает меня. — Я знаю о твоем происхождении, но где ты была, я сказал, прекрати, блядь, называть ее так, — внезапно рявкает он, хватаясь за голову и стискивая зубы.

Черт возьми. Я ненавижу видеть его таким…

Безумным.

Убедившись, что мы по-прежнему одни, я придвигаюсь ближе, чтобы он мог слегка опереться на меня.

— Это моя вина, — бормочу я.

Он качает головой, словно пытаясь прояснить ее. — Нет. Это была не твоя вина. Tha fios anima aih’leat, thanafluir.

Это значит, что моя душа знает твою, Цветок Смерти.

Затем он наклоняется, чтобы запрокинуть мою голову назад, пока я не вижу дикий, убийственный блеск в его кроваво-красных глазах. — Я знаю, что ты покинула нас не по своей воле, так скажи мне, кто забрал тебя у нас.

Верно.

Бертрам.

Учитывая, что он работал на Амадея, я не придавала этому вампиру особого значения. У моего так называемого «отца» есть жестокая, но эффективная привычка постоянно убивать всех, кого он больше не считает полезными, если только он не решит вместо этого сделать их нежитью. Я являюсь ярким примером обоих этих предпочтений.

Тем не менее, я должна попытаться узнать, что случилось с Бертрамом. Если он мертв, я плюну на его могилу. Если он жив, я буду иметь честь плюнуть на него перед похоронами за то, что он был тем, кто забил последний гвоздь в мой гроб шесть месяцев назад.

Я снова сосредотачиваюсь на Сайласе. — Это не наш приоритет. Прямо сейчас наша задача — вернуть Крипта.

Он делает паузу, глаза становятся стеклянными, пока он пытается разобраться в том бунте, который бушует в его голове. — Крипт… Крипт. Он появился в моей тюрьме. Когда я был погрязший в безумии. Он спрашивал, могу ли я dèanamh alta facere sum…

Сделать что-то очень большое? Я не могу понять его язык фейри.

— Попробуй еще раз, — мягко предлагаю я.

Сайлас стонет. — Ненавижу трахаться.

Мне с трудом удается сохранять серьезное выражение лица. Я почти уверена, что это единственная ложь, которую он случайно когда-либо сказал. — Ты хочешь сказать, что тебе это чертовски не нравится?

— Да. Это. — Он вздыхает и концентрируется сильнее. — Крипт принес мне прядь твоих волос и попросил сделать заклинание отслеживания для… чего-то. Это было…

Он замолкает, чтобы снова огрызнуться на голоса в своей голове, рвет на себе волосы, когда его дыхание учащается.

Я обдумываю то, что он сказал. Многие отслеживающие заклинания требуют ДНК, так что это мало помогает. Но почему он пытался выследить меня, когда я уже была мертва?

— Pìos ostentaoth, — выпаливает Сайлас.

Я перевожу недостаточно быстро. — Что?

— Что-то выставлено напоказ. Часть тебя.

Выставлено напоказ, как…

О, боги. Мое сердце лежит на камине в покоях Амадея в цитадели. Черт, я забыла, что сказала об этом Крипту. Если он пытался его выследить…

Мне нужно сердце, но идти в цитадель Амадея, чтобы вернуть его по любой причине, было бы безумием.

— Где ты была, ima sangfluir? — бормочет Сайлас, и я понимаю, что он изучал меня, пока я размышляла. Он протягивает руку, чтобы коснуться амулета крови у себя на шее, как будто это помогает ему сохранять связность. — Твое тело исчезло, как это делают ревенанты, когда их цель достигнута, и они переходят в Запределье. Никто не возвращается из Запределья, и все же ты здесь. Разве нет? — уточняет он, искренне хмурясь.

— Я была в Раю, — просто объясняю я. — А потом я вернулась. Я здесь, и я останусь.

Сайлас переваривает это, прежде чем внезапно отшатнуться в сторону, словно избегая удара. Он ругается и трет лицо. — Прости меня. Я вижу разные вещи. Нет, я обращался не к тебе. Заткнись.

Он снова разговаривает с голосами в своей голове, когда Эверетт возвращается во двор. Мой элементаль замедляет свое приближение, замечая очевидный приступ безумия Сайласа, прежде чем он вздыхает и смотрит на меня.

— Ты уверена, что хочешь взять их с собой? Там, куда мы направляемся, может быть опасно.

Он прав. Я знаю это. На состояние Сайласа и Бэйлфайра трудно смотреть, но, боги, я только что вернула их обратно. Мысль о поездке куда-нибудь, где я не смогу легко за ними присматривать, вызывает немедленное «нет». Я просто не могу.

— Тогда хорошо, что мы все опасны, — отвечаю я.

Эверетт принимает мой ответ простым кивком, прежде чем поворачивается лицом ко двору, расправляя плечи. Он концентрируется, поднимая руки, прежде чем лед, окружающий пару сотен замороженных воронов во дворе, трескается и тает.

Некоторые вороны начинают каркать испугавшись, и быстро улетая прочь. Другие замертво падают из-за льда, а некоторые сразу же порхают ко мне, наклоняя головы и разглядывая меня своими черными глазками-бусинками.

— Ну вот. К тебе вернулись твои шпионы, — бормочет Эверетт, отгоняя от себя одного из них, прежде чем пристально посмотреть на меня. — Но если кто-нибудь из них нагадит на меня, он умрет.

Когда один из самых храбрых воронов садится мне на плечо, Сайлас, прищурившись, смотрит на него. — У тебя на плече ворон или это у меня в голове?

— Это реально.

— Откуда мне знать, что ты — это ты?

Я вижу, что он снова начинает сдавать, но его вопрос справедлив. Протягивая руку, я провожу кончиками пальцев по его подбородку и удерживаю его кроваво-красный взгляд.

— Ты поймешь, что я — это я, потому что ничто не помешает мне удержать тебя. Даже уловки в твоей голове. Всякий раз, когда ты не будешь уверен, просто спроси, и я напомню тебе, что… tha galeath.

Я люблю тебя.

Я ожидаю, что произносить это будет неловко, но это на удивление правильно.

Зрачки Сайласа расширяются, когда он выдыхает. — Ты говоришь это… это у меня в голове.

— Nach, — я качаю головой. — Tha galeath.

— Что это значит? — Эверетт, нахмурившись, переводит взгляд с меня на него.

Сайлас полностью игнорирует его, когда его голос понижается до еле слышного шепота. — Tha ba’galeath thu semprah.

Я всегда любил и буду любить тебя.

Несмотря на охватившее его безумие, этот момент кажется настоящим, когда мы смотрим друг на друга. Для него это спасательный круг — способ узнать, что это реально. И что касается меня, то я жалею, что не сказала ему этого до того, как пала на поле боя несколько месяцев назад и оставила моего безжалостного некроманта в аду его собственного разума.

— Ладно, хватит уже, — наконец ворчит Эверетт. — Я выучу язык фейри.

— Конечно, scútráche, — отвечает Сайлас, не сводя с меня глаз.

— Эй! — Дуглас кричит из-под арки, ведущей обратно в замок, постукивая по несуществующим часам на своей массивной дутой зеленой куртке. — Как насчет того, чтобы позже пялиться друг другу в бездушные глаза? Ваш ручной дракон крушит библиотеку, а у нас впереди не весь день, так что давайте, черт возьми, двигаться уже.

Сайлас хмуро смотрит мимо меня на охотника за головами, прежде чем посмотреть на Эверетта. — Ты нанял его? Зачем?

— Он шумный, но полезный. И на этот раз он прав. Давайте, пойдем за сумасшедшим мудаком Мэйвен.

Боги, я не могу дождаться.

Что бы Синтич с ним ни сделала, я верну обратно своего Принца Ночных Кошмаров.

17

Сайлас

Голоса невероятно бесполезны, когда мы пробираемся по этому холодному, бесплодному серому городу.

— Осторожно! Вон там! — они визжат.

Я быстро оглядываюсь через плечо в сотый раз. В сотый раз здесь нет ничего, кроме пустых улиц, занесенных снегом и погруженных в тени из-за густых облаков, нависших над Манхэттеном. Время от времени мимо проплывают призраки, блуждающие в беспомощных поисках своей загробной жизни.

Кроме нас, единственными живыми существами здесь являются вороны, наблюдающие за нами с разных насестов.

— Что-то приближается к тебе, — другие голоса хихикают в моей голове. — Мы просто пытаемся помочь.

— Мы здесь ради тебя. Мы всегда будем здесь ради тебя.

— Они привезли тебя сюда, чтобы убить, ты знаешь, — еще один смешок.

Они никогда, блядь, не затыкаются. Теперь они скандируют, смеются, поют, шепчутся.

— Странно, — размышляет Мэйвен, и я готов разрыдаться от благодарности за то, что ее голос наконец-то прорвался сквозь угрозы, живущие в моей голове. — Мы далеко за линией врага, но я не чувствую поблизости демонов.

— Ты можешь чувствовать демонов? — Спрашивает Дуглас, стоя у меня за спиной. — Знаешь что — нет, конечно, ты можешь. Какого черта я вообще еще удивляюсь?

Эверетт, Мэйвен и все, что осталось от Бэйлфайра, идут впереди меня. Даже перемазанный грязью, с его темно-русыми волосами, гораздо более растрепанными, чем обычно, Бэйлфайр выглядит как дракон-оборотень, которого я знал всю свою жизнь. На нем даже надеты только шорты, несмотря на морозную погоду, что Бэйл бы и сделал.

Но вместо того, чтобы флиртовать с Мэйвен, или проявлять раздражающий оптимизм, или что-то еще, что обычно делает наш дракон-оборотень, он просто осматривает наше окружение. Время от времени его губы обнажают зубы, а глаза остаются выдающими щели дракона, который скрывается под его кожей. Время от времени он пытается убежать, как бездомная дворняжка, почуявшая кошку, только для того, чтобы Эверетт оттащил его назад, чтобы его не убили демоны, скрывающиеся в этом заброшенном городе.

— Оборотень ушел. Остался только зверь! — демоны в моей голове ликуют.

Мы с Бэйлфайром не всегда ладили, но мысль о том, что он полностью ушел из-за своего проклятия… трагична. Помимо того, что он был необходимым членом моего квинтета, я однажды начал доверять оборотню. И кроме Мэйвен и меня самого, я так мало кому доверял в своей жизни, что потеря этого возможного будущего неожиданно угнетает.

— Доверие — для дураков, — шипит мой отец в моей голове.

— Доверие к тебе — вот что привело к моей смерти, — соглашается Мэйвен.

Но нет. Это не Мэйвен. Мой истинный кровавый цветок идет впереди меня, внимательно осматривая местность по мере того, как мы приближаемся к главному храму Арати.

Она сказала мне, что любит меня.

Это было по-настоящему.

Это реально. Я пытаюсь сосредоточиться, осторожно переступая через разноцветную змею, прежде чем понимаю, что ее там нет. Тем не менее, амулет крови и измельченные цветы артемизии, которые я ношу в карманах, кажется, лишь немного помогают.

Чувствовать себя хоть немного более вменяемым — это облегчение. Я хочу быть полезным своей хранительнице. Я не могу быть безумной обузой для женщины, которую люблю.

Говоря о психах, мы все останавливаемся перед заброшенным храмом, в котором, по мнению Мэйвен, будет найден Крипт. Лестница, ведущая к парадным дверям, так же богато украшена, как и остальная часть изысканного храма царицы богов.

Я замечаю поблизости еще несколько скелетов. На этих улицах их было довольно много.

— Скоро ты тоже превратишься в скелет, — шипит кто-то рядом. Я почти останавливаюсь, чтобы поискать источник, прежде чем понимаю, что это тоже пришло из моего разбитого разума.

Мы поднимаемся по величественной лестнице, ведущей к еще более величественному храму Арати. Когда Эверетт делает шаг вперед и пытается открыть массивные парадные двойные двери, они не поддаются. Никакой лед не мешает их движению, поэтому он, наконец, отступает назад и свирепо смотрит на вход.

— Я всегда ненавидел это гребаное здание, — бормочет он.

Ах, да. Благодаря своим ужасным родителям он однажды получил ложный перевод личного пророчества в этом месте.

Но это интересно. Он всегда был так внимателен к богам, и все же вот он заявляет о своей ненависти на пороге Царицы Рая. Этот грубый шрам, уродующий половину его лица, должно быть, не только физического характера.

— Дай я попробую, — говорит Мэйвен, подходя к дверям и вручая поводок Бэйлфайра Эверетту.

Мы все наблюдаем, как она упирается руками в двери и хмурится. Мгновения проходят в тишине, пока она не чертыхается и не оглядывается через плечо на Дугласа.

— Помоги мне открыть их.

— Если они заперты, возможно, у меня достаточно сил, чтобы помочь, — предлагаю я, тихо надеясь быть полезным моей прекрасной хранительнице.

Ее темные глаза встречаются с моими, и она качает головой. — Мне понадобится твоя магия внутри, чтобы избавиться от проклятия. Эта дверь другая. Дуглас понимает, что я имею в виду.

Бывший охотник за головами фыркает, подходя к ней. — Да, да. Держи рот на замке.

Я начинаю раздражаться из-за того, что он так с ней разговаривает. Эверетт тоже хмурится, но отходит в сторону, поскольку они сосредотачиваются на том, какая магия запечатывает этот храм.

Пока мы ждем, пока они разберутся, как вскрыть храм, я смотрю на Эверетта, а затем отвожу взгляд. — Tha’me a bhith air mo frirthadh.

— Я понятия не имею, что ты пытаешься сказать, — напоминает он мне.

Верно. Я вытаскиваю правильные слова из своего сумбурного сознания. — Ты мог бы заморозить меня.

— Я все еще могу.

— Я имел в виду, что это сделало бы последние mohsan sia — шесть месяцев, — поправляю я, — легче для тебя.

Эверетт отряхивает снег с плеча, поправляет пальто и снова натягивает поводок дикого Бэйлфайра, чтобы тот снова не попытался убежать.

— Я обдумывал это. Дело в том, что я не знаю, что длительная заморозка делает с чьим-то разумом.

Я почти смеюсь над абсурдностью того, что он пытается сохранить такой бессмысленный мозг, каким стал мой. Тем не менее, теперь, когда Мэйвен чудесным образом вернулась к нам, я по-новому осознал, на что пошел Эверетт, чтобы сохранить мне жизнь, — кормил и обеспечивал комфорт, — несмотря на мое добровольное заключение.

Это требует усилий, особенно потому, что голоса в моей голове ведут обратный отсчет на языке фейри с разными интервалами, чтобы сбить меня с толку ради забавы, но я, наконец, понимаю это.

— Я твой должник.

— Ага, точно, — усмехается он. — Мне не нужно одолжение от фейри. Ваш вид слишком искусен в подобном дерьме. Просто заткнись и помоги разрушить любые чары, наложенные на Крипта.

Проходит еще мгновение, прежде чем Мэйвен и Дуглас заканчивают, и огромные двойные двери распахиваются. Судя по концентрации, которую они оба, казалось, демонстрировали, я ожидал почувствовать покалывание или осознание их сохраняющейся магии, когда мы все войдем в пыльный, заброшенный храм, но я абсолютно ничего не почувствовал.

Странно.

— Конечно, это странно. Это ловушка. Сюда забирают некромантов на убой.

— Они все в заговоре против тебя.

— Посмотри! Позади себя!

Я снова поворачиваюсь, пытаясь увидеть хоть какую-нибудь угрозу, но ее нет. Есть только безмозглое, дикое существо, оккупирующее Бэйлфайра, которое щелкает на меня зубами, когда ловит мой взгляд, прежде чем чихнуть синим огнем.

Холодный утренний свет освещает это пространство из массивных окон высоко наверху, подчеркивая тот факт, что мы здесь совершенно одни, за исключением Крипта ДеЛюна. Он именно такой, как описала Мэйвен по дороге сюда, оказавшийся в ловушке различных слоев отвратительного на вид проклятия.

Я никогда раньше не видел этого инкуба без сознания.

Инкубы нуждаются в пище гораздо меньше, чем любое другое существо — они могут выживать месяцами, иногда годами, прежде чем, наконец, начнут голодать. Но чем дольше они обходятся без поглощения снов, тем слабее становятся. Если он был в такой ловушке несколько месяцев, значит, силы этого порождения монстров иссякают. Слабеет. С каждым днем становится все более уязвимым.

— Сейчас самое подходящее время покончить с ним, — шепчут голоса в моей голове, когда мы приближаемся.

Я останавливаюсь перед рунами, окружающими Принца Кошмаров, изучая мощное, извилистое проклятие, внутри которого он заключен, в то время как остальные остаются на несколько шагов позади. Это действительно ужасающее заклинание, настолько сильное, что у меня волосы встают дыбом, и я практически ощущаю едкость вплетенной в него магии смерти.

Однако в этом есть еще одна магия. Которую я не могу определить.

— Фу. Удачи, Крейн. Это отвратительное проклятие, — говорит Дуглас.

Я колеблюсь, глядя на Мэйвен, когда тысячи светящихся лягушек появляются и прыгают по этому пространству. Поскольку никто другой их не видит и не реагирует на них, я притворяюсь, что тоже их не вижу.

— Твоя магия здесь превосходила бы мою, учитывая мое состояние. Разрушительная сила магии ревенантов может легко разрушить это.

Моя хранительница делает очаровательное лицо. — Жаль, что нам не хватает ревенанта.

Я удивлен. Если она больше не ревенант, какую магию она использовала у дверей, чтобы попасть сюда?

Затем в моем затуманенном сознании что-то щелкает. Как полубогиня, она владеет священной магией.

Мое внимание переключается на охотника за головами, который свирепо смотрит на меня. Он понимает, что я догадался, почему он помогал ей с дверью.

Интригующе. Возможно, Ашер Дуглас святой. Это могло бы объяснить, почему у него нет квинтета, несмотря на то, что он на четыре года старше меня. Я сомневаюсь, что святые обычно становятся наемниками, но что я знаю?

Поворачиваясь обратно к Крипту, я снова прикасаюсь к кровавому амулету Мэйвен, висящему у меня на шее, для дополнительной порции ясности ума. Какой бы ни была ее магия, она хочет, чтобы я вызволил инкуба, которого я когда-то ненавидел, из этой жалкой ловушки виртуозной магии смерти, и я это сделаю.

Или я умру, пытаясь.

— ДА. Умри здесь, спасая эту мразь, каким бы дураком ты ни был, — рычит мой отец в моей голове. — Этот человек привел к моей смерти, так что будет только справедливо, если он принесет и твой конец.

Игнорируя голоса и готовясь к тому, что я могу обнаружить, я призываю магию крови кончиками пальцев и тянусь к проклятию, кружащемуся вокруг Принца Кошмаров. При первом прикосновении шквал знакомых заклинаний покалывает мою кожу, но прежде всего это заклинание, которое я подробно изучал много лет назад, в Святилище.

Dormiens mortem — спящая смерть.

Являясь чем-то средним между заклинанием приостановки, длительной смертью и самой глубокой стадией сна, «спящая смерть» является жестоко мощным заклинанием, на основе которого была создана остальная часть этого проклятия. Для его отмены потребуется ввести само заклинание, войдя в сны или воспоминания жертвы, чтобы добраться до сути заклинания.

Самое удачное в спящей смерти то, что снять дюжину других переплетенных заклятий будет проще, чем я ожидал.

Прискорбно то, что менее половины жертв спящей смерти просыпаются от нее, не умирая.

Если я точно скажу Мэйвен, что это за проклятие, она, скорее всего, узнает об этом и будет волноваться еще больше.

Поэтому я ей ничего не говорю. Вместо этого я закрываю глаза и позволяю моей недавно возрожденной магии крови взять инициативу в свои руки, вливаясь в «спящую смерть» и унося с собой мое безумное сознание — в подсознание Крипта ДеЛюна.

18

Сайлас

Я сразу понимаю, что находиться в этом месте не из приятных.

На какое бы воспоминание я только что не наткнулся, оно запятнано кровью, сигаретным дымом и гнилостным зловонием, которому я даже не могу подобрать названия. Я нахожусь в захудалой квартирке, заваленной телами нескольких мертвецов. Некоторые из них распластаны вокруг стола, все еще держа в руках пачки наличных, а их безжизненные глаза остаются широко открытыми, — кажется, что их изрезали кинжалом.

— Это не воспоминание. Это твое будущее, если ты не сбежишь от этого извращенного разума, — шипит голос в моей голове.

— Беги! Беги! Беги! — поют другие демоны.

Следуя по очередному следу из тел, которые, похоже, разорвали друг друга на куски, я обнаруживаю, что выхожу через заднюю дверь на парковку. Здесь три девочки подростка, они сидят, обнявшись, на асфальте и ждут быстро приближающиеся полицейские сирены.

Что-то заставляет меня поднять глаза. Когда я поднимаю, я замечаю ДеЛюна.

В этом воспоминании ему кажется четырнадцать или пятнадцать, когда он сидит весь в крови этих мерзких людей, курит ревериум на крыше здания, не заботясь ни о чем на свете, и ожидает, когда спасенные жертвы будут в безопасности. Кажется, он не замечает бесов, танцующих у него на голове, но, возможно, они только в моем разуме.

Судя по всем моим знаниям, самая сложная часть устранения спящей смерти — это поиск центральной памяти, на которую было наложено заклинание. Если я буду взаимодействовать с версиями Крипта, которые не из этой центральной памяти, я легко окажусь в его сознании и полностью потеряюсь в заклинании.

В голове у меня начинает звенеть, и шипящий шепот пробегает по позвоночнику, когда я ухожу, отваживаясь выйти за пределы этого воспоминания и погрузиться в следующее. Пытаясь стряхнуть с себя паранойю, я осознаю, что сейчас стою перед величественным, ухоженным поместьем в том, что кажется английской сельской местностью. Снаружи красиво, но даже отсюда я слышу, как визжит Наталья Дженовезе.

Осторожно я иду на ужасный звук в большое поместье. Когда я натыкаюсь на официальную гостиную, я замираю.

— Что за зрелище, что за зрелище! — безумные голоса в моей голове поют слаженным хором.

Молодая версия Крипта свернулась в позу эмбриона на ворсистом ковре, прикрывая голову, пока бессмертная вампирша устраивает эпический припадок. Она ломает мебель, кричит и ругается, пока Сомнус Делун не входит в комнату вместе с Мелволином Херстом.

Монстры «Бессмертного Квинтета» выглядят точно так же, как и всегда, но я не могу перестать пялиться на эту испуганную версию Крипта. Я не знал его в том возрасте. Ему должно быть не больше шести. Хотя сквозь клубящиеся светлые и темные отметины на его коже трудно разглядеть синяки, я замечаю, как они постепенно заживают.

— Что на этот раз? — Спрашивает Херст, со скучающим видом поглядывая на часы.

— Эта грязная маленькая дворняга! — истерично вопит вампирша. — Только посмотрите на него! Все больше и больше представителей элиты проявляют любопытство и продолжают просить встречи с этим маленьким ублюдком. Ты хоть представляешь, насколько унизительно, что он вообще существует? Что я сделала, чтобы заслужить это? Я вырастила эту жалкую ошибку, и все потому, что ты грязный гребаный дегенерат!

Она швыряет в Сомнуса вазу со скоростью вампира. Он не успевает увернуться и чертыхается, когда она разбивается об его лоб, заставляя его споткнуться. Мне кажется странным, что он не спотыкается о светящихся кроликов, прыгающих по полу позади него, но опять же, вероятно, это то, что мой разум добавляет к этому мрачному воспоминанию.

— Посмотри, с чем мы застряли, и все из-за твоей разгульной мужской природы! — Наталья хмурится и делает несколько шагов, прежде чем развернуться, обнажая клыки, а ее голубые глаза сверкают. — Мы должны были уничтожить всю родословную Крейнов за то, что они не поддержали твою идею притвориться, что он был просто их неожиданным ребенком. Он был достаточно похож на них — это сработало бы. Как смеют эти неблагодарные люди отказываться принять этого негодяя!

В порыве гнева вампирша разворачивается и пинает Крипта в бок. Я вздрагиваю, к горлу подкатывает тошнота, когда я слышу треск, но юный инкуб почти не реагирует. Он остается свернувшимся калачиком, как будто проходил через это достаточно много раз, чтобы знать, что это самый безопасный способ поведения.

Но слова Натальи засели в моей безумной голове, прокручиваясь снова и снова. «Бессмертный Квинтет» хотел, чтобы моя семья приняла Крипта, чтобы скрыть скандал с Сомнусом? Я никогда об этом не слышал.

Это изменило бы все. Его детство. Мое.

В этой странной альтернативной реальности, возможно, мы бы даже стали кем-то вроде братьев.

— Я бы никогда не позволил этому ничтожному мерзавцу испортить тебя, — рычит голос моего отца в голове.

Звон наполняет мои уши, и темнота угрожает краям моего зрения. Я быстро хватаю кровавый амулет Мэйвен, висящий у меня на шее. Это помогает сдержать волну безумия до тех пор, пока я снова не смогу слышать.

— Конечно, они бы его не забрали! — Сомнус сплевывает, когда его кровоточащая голова начинает заживать. Его хвост сердито дергается взад-вперед, когда он указывает на Крипта. — Посмотри на него еще раз, ты, болтливая сука. Он страж. Он наполовину монстр и со временем станет похожим на меня. Рано или поздно все раскусили бы этого ублюдка, поэтому, конечно, никто не хочет иметь с ним ничего общего!

Наталья шипит и берет рамку для фотографии, готовая швырнуть ее следующей, но Мелволин использует магию, чтобы выбить ее у нее из рук, сердито глядя на всех в комнате. — Мы опоздаем на встречу с «Советом Наследия». Перестань ныть, Наталья, и пойдем.

Вампирша все еще в ярости из-за того, что ее так разозлило, но в конце концов она выбегает из комнаты. Сомнус и Херст идут прямо за ней, оставляя меня наблюдать за этим молодым Криптом, пока он ждет несколько долгих мгновений, прежде чем развернуться и сесть.

Его фиолетовый взгляд перемещается на меня, но он ничего не говорит.

— Посмотри на это жалкое ничтожество, — кто-то хихикает у меня в голове.

— Заткнись, — бормочу я на языке фейри в ответ на противный голос.

Это не та версия Крипта, с которой я должен говорить. Я знаю это, но, боги небесные, этот маленький мальчик выглядит опустошенным. Неужели никто из его прошлого не был рядом с ним в такие жестокие моменты, как этот?

Я двигаюсь дальше, но чем больше я прокручиваю воспоминания Крипта, тем больше растет мое отвращение к его воспитанию. Мое собственное детство не было роскошью, но, по крайней мере, мои родители-параноики гордились мной. По крайней мере, позже Гранатовый Маг проникся ко мне симпатией, на свой эксцентричный манер.

У Крипта никого не было, пока у него не появился наш квинтет.

Но затем я натыкаюсь на сцену, еще более мрачную, чем предыдущая. Это не одно из его собственных воспоминаний — это сон, который он наблюдал в прошлом. Я вижу Крипта таким, какой он есть сейчас, стоящим в стороне с пораженным выражением лица, пока леденящие кровь крики пронзают его подсознание.

Крики Мэйвен.

Мое сердце бешено колотится, когда я понимаю, что это один из ее ночных кошмаров. Моя хранительница здесь — подросток, ее запястья и лодыжки крепко привязаны к простому лабораторному столу, в то время как одетые в серое некроманты окружают ее. Они поют, совершая над ней какой-то темный ритуал, глубоко вонзая десятки светящихся игл в ее кожу.

— Какой приятный звук, — демоны в моей голове хихикают.

Моя юная хранительница не может перестать кричать от агонии, через что бы они ни заставляли ее проходить. Они не обращают внимания на ее страдания, продолжая эксперимент, как будто она просто вещь.

Отвращение и подступающее безумие душат меня, когда я быстро покидаю сцену, не в силах больше выносить крики боли Мэйвен. Все больше и больше воспоминаний Крипта становятся похожими на это — мучительные сцены прошлого Мэйвен, моменты ее охоты на хищников, сотни смутных кошмаров, которыми он питался на протяжении многих лет.

Наконец, я останавливаюсь в старой квартире нашего квинтета в «Университете Эвербаунд». В этом воспоминании есть что-то более вязкое. Должно быть, я приближаюсь к той версии Крипта, которую ищу.

Они с Мэйвен сидят на кровати в ее комнате, пока она занимается тяжелыми ранами инкуба. Похоже, это их личный момент, который я не заинтересован подслушивать. Я поворачиваюсь, чтобы перейти к следующей части подсознания Крипта, но останавливаюсь, услышав слова Мэйвен.

— Я слышала, ты также убил хранителя родителей Сайласа. И его дядю.

— Технически, они покончили с собой. Я только зарождал семя в их умах. Постоянно.

Тот же острый, раскаленный гнев, который я всегда испытывал, когда Крипт легкомысленно относился к разрушению моей семьи, скручивает меня изнутри. Голоса хихикают у меня в голове.

— Он убил нас всех из мести. Он был озлоблен, потому что мы не приняли его.

— Ты должен оставить его в этой пытке.

— Эгоистичный инкуб! — рычит другой.

— У тебя должна была быть причина, — подсказывает Мэйвен в памяти Крипта.

У этого придурка хватает наглости, блядь, улыбаться. — Она обязательна?

Конечно, он так беспечно относится к тому, что одним ударом растоптал моё детство. Как я вообще мог испытывать сочувствие к этому социопатическому убийце? Безумие просачивается всё глубже в мой череп, затемняя мои параноидальные, раздражённые мысли, пока меня не начинает шатать, а в ушах звенит.

Когда звон затихает, Крипт уже снова говорит.

— … хранитель квинтета родителей Сайласа, был волком-оборотнем, страдающим болезнью. Извращенной разновидностью болезни разума, которую я выслеживаю при каждом удобном случае. Ему нравилось использовать детей, особенно детей влиятельных семей наследия.

…что?

— Он лжет, — раздается голос в моей голове. — Ты же знаешь, какие они, не фейри, лгут, когда им заблагорассудится. Он ничего не знает.

— Ты бы знал это, если бы это было правдой, — уверяет меня другой голос.

Я хочу прервать Мэйвен и Крипта и настаивать, что это не может быть правдой, но… на этот раз голоса ошибаются. Крипт может проникать в головы людей через их сны и психику. Он увидел бы в подсознании хранителя моих родителей больше, чем я когда-либо мог увидеть или предположить.

И какая у него могла быть причина лгать в такой интимный момент, как этот?

— … и когда я находился в его снах, изучая его психику в поисках лучших способов его развалить, я понял, что он положил глаз на… — Крипт умолкает с явной неохотой.

Мэйвен это не смутило. — Нацелился на?

— Децимуса.

Потрясенное выражение лица моей хранительницы отражает мое собственное, когда, наконец, я слышу, как Крипт объясняет, почему он убил моих родителей. Как он это сделал. Как он ни о чем не сожалеет и нацелился только на тех, кто был вовлечен в отвратительные действия, прежде чем остальные в результате уничтожили друг друга или самих себя.

Голоса в моей голове визжат в пылком отрицании, отвергая каждое его откровенное слово и мешая сосредоточиться. Но одна мысль всплывает вне досягаемости бурлящей грязи в моем мозгу: впервые в жизни я понимаю Крипта.

Потому что, если бы я знал то, что знал он тогда, и если бы я был способен защитить других от чего-то столь ужасного, когда мы все были так молоды…

Я понимаю.

Я бы сделал то же, что и он.

— Ты такой же безнадежно несчастный, — паук размером с тарелку шепчет в знак согласия, проползая мимо в этом воспоминании. Либо это плод моего воображения, либо… Нет. Я почти уверен, что на этот раз он был настоящим.

— Крейн никогда бы мне не поверил, если бы я сказал ему это, — заканчивает Принц Кошмаров, снова привлекая мое внимание. — Ему гораздо удобнее ненавидеть меня за это, поэтому я никогда не утруждал себя объяснениями.

— Если бы Бэйлфайру было восемь, тебе было бы… тринадцать? — спрашивает Мэйвен.

— Что-то в этом роде.

А мне было девять.

Мне было девять лет, и я ничего не знал. После того, как хранитель моих родителей покончил с собой, квинтет моих родителей держался единым фронтом на публике, даже когда они раскалывались наедине. Мой мир перевернулся. Ушли гордые родители, так сосредоточенные на нашей фамилии и моем потенциальном будущем в качестве фаворита «Бессмертного Квинтета». Вместо этого их проклятия медленно вернулись на первый план. Мой отец сошел с ума, моя мать стала неконтролируемо жестокой, и это обострялось день ото дня, пока они не зарезали друг друга у меня на глазах.

Я винил во всем Крипта. Я ненавидел его.

— Это было твое право, — настаивают голоса в моей голове.

— Он убил нас.

— Он заслуживает того, чтобы страдать здесь. Не смей выпускать ублюдка на свободу. Он должен сгнить в…

— Ты решил, что мне будет легче вынести незнание, — наконец произношу я вслух, отключая голоса в своей голове, поскольку я использую эту версию Крипта.

Это того стоит.

Остальная часть этого воспоминания рассеивается, как туман в теплый день, но Принц Кошмаров остается, становясь более осязаемым. Он — та версия, ради которой я здесь.

Но когда его внимание переключается на меня, я вижу ту же нечеловеческую пустоту на его лице, которую я так хорошо помню с нашего детства.

Однажды я спросил об этом своих родителей. Моя мать, вампир, спокойно объяснила, что, хотя это не характерно для современных наследников, чьи более чудовищные инстинкты гораздо более развиты, сифоны иногда могут полностью заглушить все «несущественные» эмоции. Она сказала, что для такого наполовину монстра, как ублюдок ДеЛюн, было бы второй натурой выбирать свою сторону монстра, заглушая все человеческие чувства, на которые он в противном случае был бы способен.

В то время я воспринял это как еще одно доказательство его ужасных качеств.

Теперь совершенно очевидно, что он просто пытается заглушить ту же агонию, которую я испытывал в течение шести, казалось бы, бесконечных месяцев. Мы все по-разному оплакивали Мэйвен, но опять же, я его понимаю.

Крипт рассматривает меня безразлично. — Пришел убить меня, Крейн?

— Сделай это! Убей его! Он никогда не был слабее! — голоса визжат у меня в голове так громко, что я прикрываю одно ухо, чтобы посмотреть, поможет ли это.

— Nach. Нет, — поправляю я по-английски.

— Жаль.

Пейзаж, похожий на воспоминание, вокруг нас меняется, пока мы внезапно не оказываемся в кабинете директора Эвербаунда. Это тот забытый богами образ Мэйвен, неподвижно лежащей на полу с Пирсом, пронзившим ее сердце.

Когда Крипт видит, как я вздрагиваю от грубых, жестоких воспоминаний, он ухмыляется самым бесчеловечным образом.

— С каждым разом становится все хуже. Ты поймешь это достаточно скоро, раз уж ты застрял здесь. Выхода нет.

Я встречаюсь с ним взглядом. — Напротив, я здесь, чтобы вытащить тебя отсюда.

За исключением того, что я потерял концентрацию, поэтому все выходит сбивчиво и наполовину беззвучно.

— Такая красноречивая компания, чтобы развлекать меня целую вечность в чистилище, — растягивает он слова, оцепенело глядя на нашу неподвижную хранительницу.

Мэйвен.

Возможно, мысли о ней заставят его стряхнуть с себя оцепенение.

— Она вернулась, — говорю я, подбирая правильные слова как можно тщательнее. — Мэйвен. Она жива.

Инкуб никак не реагирует, продолжая наблюдать за ужасной сценой перед нами.

— Я не умею лгать, — напоминаю я ему.

— Какая польза от лжи, когда ты достаточно безумен, чтобы поверить во что угодно?

Полный решимости заставить его почувствовать что-то, я нажимаю сильнее.

— Мэйвен сейчас где-то там, ждет в храме Арати, когда я тебя вытащу. Видишь этот амулет у меня на шее? Это ее кровь помогает мне оставаться в здравом уме. — Он все еще не реагирует, поэтому я выдаю откровение, к которому все еще пытаюсь приспособиться. — Наша хранительница — полубогиня, Крипт. Она дочь Синтич.

Имя этой мрачной богини наконец заставляет его взглянуть на меня. На мгновение я задаюсь вопросом, впитывает ли он эту правду, когда наше окружение снова меняется, пока мы не наблюдаем, как Мэйвен проглатывает предвестник во время Первого Испытания.

— Тогда ты можешь поблагодарить нашу свекровь за то, что тебе предстоит вынести, — наконец бормочет он.

Я делаю паузу, снова обдумывая проклятие, которое пытаюсь расплести. Такая лаконичная, темная, смертоносная сила, переплетенная со столькими элементами. Затем была другая, не поддающаяся идентификации магия, вложенная в это впечатляющее чудовищное заклинание.

— Священную магию невозможно отследить, — другой большой паук шипит в знак напоминания, прежде чем переползти по груди Крипта и ускользнуть. Инкуб этого не замечает.

Призывая магию крови кончиками пальцев, я пытаюсь взаимодействовать с неукротимым заклинанием вокруг нас. Моя магия немедленно отражается, заставляя меня споткнуться. Я пытаюсь снова. И еще раз. Каждый раз мои контрзаклятия пропускают действие проклятия, поскольку мы заперты в этих ужасных воспоминаниях.

Моя магия смерти столь же бесполезна.

Будь оно все проклято.

Синтич действительно сплела этот лабиринт специально, чтобы помучить Крипта. Я не удивлен, что ему удалось вот так навлечь на себя гнев богов.

— Ты умрешь здесь! — демоны, оккупировавшие мое личное пространство, ликуют. — Вот и все.

Некоторые начинают возбужденно хлопать и петь, в то время как я прихлопываю другого несуществующего бесенка.

— Будь все это проклято. Мы в ловушке, — рычу я, запуская руки в волосы, когда звон в ушах усиливается.

— Если бы только кто-нибудь предупредил тебя. О, подожди, — невозмутимо отвечает он без всякого видимого беспокойства.

— Что, черт возьми, ты сделал, чтобы заслужить такое наказание? — Спрашиваю я, исправляя одно или два слова, которые получаются искаженными.

— Всего лишь небольшой безобидный акт вандализма.

Сцена снова меняется, и мы снова оказываемся в одном из детских воспоминаний Крипта. Я наблюдаю, как подростком он бродит по тому, что, должно быть, было Лимбом, пробираясь сквозь светящихся белых существ, о которых я читал, — огоньков.

Струйки слетаются к нему быстро, как люминесцентные пираньи, вгрызаясь в его кожу с пугающей скоростью, пока он не начинает кричать от боли, сражаясь в мире грез, которому он обязан.

Звон в ушах усиливается, когда я делаю глубокий вдох. — Ты должен был сказать мне.

— Например?

— Все.

Крипт смотрит на меня без всякого выражения, когда его прошлое «я» начинает кричать не на шутку.

— Что бы ты ни увидел в моей голове, Крейн, не обращай на это внимания. Я бы посоветовал тебе забыть об этом, но здесь ни у кого из нас нет такой роскоши.

19

Мэйвен

Посылать одну безумную пару, чтобы спасти мою другую безумную пару, было не лучшей моей идеей.

— Еще один час прошел, — объявляет Дуглас со своего места, охраняя закрытые и магически запечатанные двойные двери храма. — Итого два.

— Поздравляю с твоей новой способностью считать, — фыркает Эверетт. — Теперь научись считывать обстановку в комнате и закрой рот.

Он стоит, обняв меня, и мы наблюдаем, как Сайлас, погруженный в темный транс, сидит рядом с зачарованным телом Крипта. Бэйлфайр сгорбился на соседней скамье, скрежеща зубами по любому поводу и рыча, как дикое животное. Тот факт, что я до сих пор не видела даже намека на настоящего Бэйлфайра, сводит меня с ума.

Становится все труднее поверить, что моя очаровательная, улыбающаяся пара где-то здесь.

Между тем, каждое мгновение, которое проходит в ожидании Сайласа, — это еще один момент, когда я решаю, что не могу ждать.

Мне нужен был заклинатель, чтобы вызволить Крипта, но мои возможности были чертовски ограничены. Мой блестящий фейри крови силен, но его проклятие прямо сейчас пожирает его разум. Вероятно, именно поэтому он борется с этим проклятием.

Ашер Дуглас, возможно, и владеет священной магией, но он далеко не такой сильный заклинатель, как Сайлас — не говоря уже о том, что если это заклинание то, что я подозреваю, я ни за что на свете не подпущу его к уязвимому подсознанию Крипта. Он намеревался убить моего инкуба шесть месяцев назад. Даже если он заслужил доверие Эверетта, я не собираюсь упускать это из виду в ближайшее время.

Что касается других заклинателей, которые могут взять на себя эту роль, то остаюсь только я. Сука, которая понятия не имеет, как больше использовать свою магию.

И все же я должна попытаться. А чтобы попытаться, мне нужно подпитывать свои способности единственным способом, которому я научилась.

— Я сейчас вернусь, — бормочу я, высвобождаясь из объятий Эверетта.

Он мягко хватает меня за руку, чтобы остановить. — Куда, черт возьми, ты собралась? Туда, где опасность?

— Там, где обитают призраки, — поправляю я.

Во время короткого похода к храму после того, как Ашер перенес нас в этот бесцветный город, я видела нескольких призраков, хотя они не входили на священную территорию храма. Если я соберу их достаточно, может быть, мне удастся пробить брешь в этом проклятии.

Эверетт смотрит на меня сверху вниз, удивление написано на его великолепном лице со шрамами. — Ты снова можешь видеть призраков?

— Да. Мне нужно идти собирать души.

— Собирать души? — раздается голос Ашера Дугласа из дверей, где я забыла, что он стоит. Он хмуро смотрит на меня через плечо. — Есть только один жнец, так что прекрати богохульствовать. Как, черт возьми, ты могла бы… О, святое дерьмо. Если только…

Наемник начинает собирать мысли воедино. Эверетт одаривает его впечатляюще леденящим душу убийственным взглядом в качестве предупреждения сохранять тишину. Я пользуюсь его рассеянностью, чтобы снова ускользнуть.

Шагая по невероятно богато украшенному храму, я вытаскиваю из ботинка свой кинжал из эфириума. Он сразу понимает, что нужно, и превращается в мое новое любимое оружие, когда я открываю большие двойные двери.

Вау.

У меня явно не возникнет проблем с поиском достаточного количества призраков.

Беспокойные духи слетелись ко мне, и теперь две или три сотни расплывчатых полупрозрачных фигур парят у подножия главного храма Арати, уставившись на меня. Эверетт идет рядом со мной, озадаченный, он выглядывает наружу, ничего не видя. Тем временем Ашер Дуглас выглядит более обеспокоенным моим существованием, чем когда-либо.

Это хорошая мысль, прежде чем я спускаюсь по лестнице, мой элементаль тесно прижимается ко мне.

Призраки немедленно набрасываются на меня, молча прижимаясь друг к другу в спешке добраться до своей загробной жизни. Я отхожу на безопасное расстояние от Эверетта и взмахиваю своей светящейся косой по широкой дуге, заставляя навязчивую свистящую мелодию эхом разноситься по этим мертвым бетонным джунглям, когда я пожинаю несколько душ за раз.

Волна умиротворяющей силы, которая неуклонно струится по моим костям, странная.

Но это так или иначе правильно. Снова и снова я жну, поворачиваясь и извиваясь, когда орудую косой. Этот потусторонний танец присущ чему-то в самом моем существе.

Вскоре мои вены наполняются волнующим приливом этой странной магии — и с этим приливом приходит другой поток воспоминаний, которые передаются от моей косы ко мне.

Я моргаю, когда обнаруживаю, что снова стою рядом с Синтич, но пейзаж уже другой. На этот раз мы стоим на берегу кромки воды, сверкающей, как миллионы жидких звезд, и смотрим, как крылатые ангелы, сидящие в богато украшенных лодках, ловят черт знает что с помощью золотых леск.

— Если бы я осталась, чего я не сделаю, — начинает Прошлая Я, изучая мерцающее озеро. — Богиней чего я вообще могу быть? Мешковатой одежды? Травмы? Социальной неполноценности?

— Как мой потомок…

— Фу. Пожалуйста, подбери другое слово.

— … твоя власть будет связана с тем, чем правлю я, — продолжает она, как будто я ничего не говорила. — Ты сделала свой выбор, так что мы никогда не узнаем, от какого будущего ты отказалась в Раю. И все же я скажу тебе вот что: я наблюдала смерть тысячелетиями, и она всегда приносит тем, кто остается, две вещи: боль и покой. Как мой…

— Не говори — потомок, — морщусь я.

Губы Синтич чуть заметно подергиваются. — Как та, что приходит на смену Смерти, возможно, ты даруешь и то, и другое.

Воспоминание расплывается и рябит, пока я не оказываюсь внутри кажущейся бесконечной сводчатой библиотеки, перемежающейся раздвижными лестницами, уютными уголками для чтения, цветущими растениями в горшках и светящимися кристаллами, на которых выгравированы замысловатые руны. Каждый том, книга и свиток безупречно разложены, мягко освещены на бесконечных полках. В этом воспоминании я уже держу том о Рае.

И внезапно я могу точно вспомнить, чему я из этого научилась. В нем было полно полезных заклинаний для священной магии, но особенно одно: ритуал музы-инкуба, который должен был проводиться в храмах Синтич. Я заучивала это здесь.

— Немного легкого приятного чтения? — Спрашивает голос Коа, когда он приближается, но его тон нервный. Ему не нравится видеть меня здесь. — Я очень надеюсь, что ты не планируешь сделать что-то неразумное с моей библиотекой, как ты сделала с золотыми доспехами моей возлюбленной.

Вспоминая, я закрываю книгу и мрачно улыбаюсь. — Говоря о твоей возлюбленной, вы с Арати были вместе тысячи лет. За все это время она, должно быть, упоминала, как помогла этому бессмертному навсегда вернуться в мир смертных эоны назад.

Коа ерзает, прежде чем вздохнуть. — Зачем мне нужна эта информация, когда я вполне счастлив существовать здесь с ней всю вечность? Клянусь небесами, я ничего об этом не знаю, так что оставь мою бедную библиотеку в покое.

На его светло-зеленом лице не написано ничего, кроме честности. Это расстраивает меня в этом воспоминании, но эта сцена снова прерывается, когда врывается другое воспоминание, полное повышенных голосов и гнева.

Арати гневно смотрит на меня сверху вниз, а я хмуро на нее. Мы одни в величественной золотой комнате. Ее огненная корона стала выше, чем раньше, ее золотые глаза пылают яростью.

— Ты осмеливаешься мучить нас той же раздражающей тактикой, которую использовала на своих смертных парах? Это не сработает. Мы боги, Мэйвен. Ты не можешь отвергнуть эту судьбу.

— Я могу и я уже сделала это.

— Ты прекратишь эту чушь. Я же сказала тебе, твое будущее здесь и это окончательно.

— Не хочу быть сукой, но… — Прошлая Я делает паузу и напевает. — О, подожди. В этом-то и суть, блядь. Я не перестану разрушать твой Рай, пока ты не скажешь мне, как вернуться к моему квинтету.

Властный взгляд Арати становится все более гневным, прежде чем она выпрямляется, рассматривая меня с медленно остывающим раздражением, как будто в ее голове формируется идея. — Хорошо.

Это воспоминание вызывает у меня удивление, но я стараюсь не показать, насколько я ошеломлена победой в этом состязании характеров.

Вместо этого я вздергиваю подбородок. — Отлично. Тогда скажи мне.

— Я соглашусь, но при одном условии. Если ты так отчаянно хочешь вернуться к парам, данным тебе судьбой, за это придется заплатить цену, которую ты уже хорошо знаешь. Сначала ты должна…

Ее голос становится невнятным, затихающим и искажающимся по мере того, как я медленно выныриваю из этих воспоминаний.

— Подснежник? — Эверетт тихо зовет.

Возвращаясь к настоящему, я понимаю, что все еще стою на пустынной городской улице в оттенках серого, пока эти воспоминания занимают свое место в моей голове. Все больше призраков проникает в эту область, но я пожала достаточно, чтобы вернуться внутрь и выяснить, как, черт возьми, я могу использовать эту силу, чтобы вытащить свои пары из заклинания Синтич.

— Я в порядке, — заверяю я своего обеспокоенного элементаля. — Пошли.

Я поворачиваюсь обратно к храму как раз вовремя, чтобы увидеть, как из переулка в нескольких ярдах от меня появляются четыре человека. Эверетт немедленно встает передо мной, загораживая им вид на меня, а мне — на них. От того места, где стоит мой элементаль, исходит мороз, зримое предупреждение, когда он пристально смотрит на вновь прибывших.

Напряженная тишина взрывается глубоким, грубым мужским смехом. — Ну и ну! Каковы шансы на это? Если это не красавчик. Но ты уже не такой хорошенький, не так ли, Маленький Фрост?

Я замечаю, как кулаки Эверетта сжимаются по бокам, покрытые ледяными узорами.

— Эверетт Фрост? — слышится голос молодой женщины, полный благоговения.

— Должно быть, это счастливый день для нас, — соглашается второй мужской голос. — Очевидно, ты не понимал, что запечатанный главный храм Арати находится в безопасном убежище, принадлежащий и управляемый… — Его голос прерывается. — Святое дерьмо. Смотрите, дверь храма открыта!

— Что? Как? — спрашивает девушка.

Раздаются шаги, когда она направляется к храму. Я напрягаюсь, не желая, чтобы она находилась рядом с двумя моими уязвимыми парами. Прежде чем я успеваю обойти Эверетта, воздух рассекает выстрел, от которого у меня звенит в ушах, когда девушка кричит — но только от тревоги, а не от боли.

Дуглас сделал только предупредительный выстрел.

Не очень весело, но это сделало свое дело.

Голос Эверетта одновременно смертоносен и дипломатичен. — Я здесь не за неприятностями. Мы скоро уйдем, так что отвернитесь и забудьте, что вы меня когда-либо видели.

— Да ладно тебе, Маленький Фрост. Ты же знаешь, что все пойдет не так, — смеется первый мужчина. — Ты же знаешь, они давно хотели тебя увидеть — возможно, им тоже захочется увидеть твое новое лицо. Скажи своему другу в храме, чтобы он выходил, и мы спокойно доставим тебя в безопасное место.

Интересно, почему Эверетт еще не заморозил их всех? Когда он слегка двигается, явно взволнованный, и несколько раз поправляет рукав пальто, я могу осмотреться вокруг него и едва уловить защитное заклинание, наложенное на наследников, благодаря женщине-заклинателю.

Тот, кто разговаривает с Эвереттом, — лысый, здоровенный элементаль с огнем, танцующим на кончиках его пальцев. Четвертый наследник с ними — женщина-фейри с заостренными ушами и длинными люминесцентно-фиолетовыми волосами. В эту мимолетную секунду ее внимание переключается на меня, и ее глаза становятся огромными.

Она показывает. — Э-это Телум! Это Мэйвен Оукли!

— Что? — рявкает второй мужчина, пытаясь заглянуть за спину Эверетта. — Невозможно. Все знают, что эта сука мертва!

Тот факт, что все знают мое имя, все еще чертовски странно. Я крепче сжимаю кинжал. Поскольку меня уже заметили, лучше покончить с этим побыстрее, чтобы я могла вернуться внутрь и помочь своим парам.

Я выхожу из-за спины Эверетта. Он ругается себе под нос, когда я пронзаю враждебное наследие тем же взглядом, который раньше заставлял претендентов на арене Амадея проигрывать перед началом боя.

— Эта сука дает вам три секунды, чтобы уйти, прежде чем ваши выпотрошенные кишки станут едой для воронов.

Если бы эта ситуация не была такой напряженной, я бы наслаждалась тем, какими побледневшими и испуганными они выглядят. Женщина-фейри с фиолетовыми волосами в мгновение ока произносит заклинание перемещения, исчезая и оставляя остальных позади. Тем временем остальные три наследника настолько ошеломлены, что не двигаются с места, несмотря на мое предупреждение.

Я выгибаю бровь. — Раз. Два. Тр…

— Подожди! — обрывает меня лысый элементаль огня, поднимая руки и бормоча что-то невнятное. — Пожалуйста, просто подожди. Я не знаю, что здесь происходит, но если ты действительно вернулась, они захотят увидеть тебя немедленно. У них есть власть помиловать тебя. Пойдем со мной и…

Прежде чем он успевает закончить говорить, оказывается, что другой мужчина тоже заклинатель, когда он паникует и посылает магическую атаку прямо на меня. Я набрасываюсь на Эверетта, откатывая нас обоих с дороги как раз перед тем, как атака обрушивается на то место, где мы только что стояли.

Осколки льда взрываются вокруг нас, когда Эверетт выходит из себя, но он не единственный, кого они только что разозлили. Я и так достаточно на грани после трех потерянных пар, чтобы не иметь дела с идиотами, которые не воспринимают мои угрозы всерьез.

Им пора понять, насколько серьезно они должны относиться к Мэйвен Оукли, потому что я вернулась не для того, чтобы позволять людям издеваться над нами.

Я вскакиваю на ноги, бросаясь к трем враждебным наследникам. Девушка-заклинатель начинает атаку, от которой я уклоняюсь, прежде чем перекатиться под шквалом пламени, который элементаль направляет в меня. Схватив все еще вытянутую руку элементаля огня, я резко разворачиваю его, чтобы заслонить им себя — как раз вовремя, чтобы он стал живым щитом для режущего заклинания, которое мужчина-заклинатель бросает в слепой попытке к бегству.

Лысый элементаль кричит, когда глубокие порезы прорезают его живот, вываливая внутренности. Я бросаю его и понимаю, что Эверетт уже заморозил запаниковавшего мужчину-заклинателя, поскольку он по глупости сбежал за пределы защитного заклинания.

Оставшийся заклинатель запускает заклинание оцепенения, которое поражает Эверетта прежде, чем он успевает добраться до нас. Он теряет сознание. Это только разжигает мою ярость, когда я бегу к ней, швыряя свой кинжал из эфириума в ее охранный щит. Он отскакивает, но подобные заклинания могут поглотить не так много ударов, прежде чем разрушатся.

Со стороны храма я слышу крик Дугласа от боли, прежде чем воздух прорезает рычание. У меня нет времени сосредоточиться на этом, поскольку я прорываюсь сквозь заклинание убегающего заклинателя, но с кончиков ее пальцев слетает заклинание поражения электрическим током, впиваясь в мою кожу. Покалывающее онемение пронизывает мои конечности, заставляя колени подкашиваться, когда я чуть не откусываю себе язык.

Я морщусь, пытаясь стряхнуть оцепенение от болезненного удара электрическим током, которое все еще вызывает миниатюрные спазмы в моей нервной системе. Мне удается перевернуться и поднять глаза как раз в тот момент, когда девушка протягивает ко мне руку, чтобы произнести смертельное заклинание.

Но что-то расплывается позади нее, прежде чем ее голову грубо откидывают назад, обнажая шею для того, чтобы Не-Бэйлфайр разорвал ей горло зубами.

Она падает замертво. Оборотень разрывает ее яремную вену, прежде чем его глаза встречаются с моими, и…

У него круглые зрачки.

О, мои боги.

Это вовсе не зверь. Это он.

— Бэйлфайр, — выдыхаю я, когда облегчение обрушивается на меня, как холодная вода.

Он дрожит от ярости и шока, весь в поту и совершенно дезориентированный, когда падает на колени рядом со мной на холодный асфальт. Он крепко прижимает меня к своей невероятно теплой груди.

— Бу-у-у, — хрипло произносит он, утыкаясь своим измазанным кровью лицом мне в шею, чтобы глубоко вдохнуть. — Черт возьми, ты… ты правда…

— Я здесь. Я жива. — Я обнимаю его в ответ еще крепче, отчаянно желая, чтобы эти следующие слова остались с ним, даже когда его дракон снова возьмет верх. — Я люблю тебя.

— Т-ты… — начинает он повторять в замешательстве, не веря своим ушам.

— Я люблю тебя, — твердо повторяю я. — Мне следовало сказать тебе это раньше.

Рыдание пытается подняться к его горлу, и я знаю, что мне не померещилась влага на моей шее. Чертовски жестоко видеть его таким сломленным, когда он цепляется за меня с агонией в голосе.

— Я тоже тебя люблю. Так чертовски сильно. Пожалуйста, не бросай меня снова. Никогда, Мэйвен. Пожалуйста.

— Я не буду, — шепчу я. — Я обещаю.

Через мгновение Бэйлфайр издает хриплый звук. Когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть, в чем дело, его лицо искажается в маске пытки, он хватается за голову. Его страдальческий золотистый взгляд снова встречается с моим.

— Я пытаюсь остаться, — задыхается он. — Но я-я просто не могу взять на себя контроль. Я не могу…

Внезапно его слова обрываются, а зрачки вытягиваются в щелочки. Он исчез, когда дракон набросился на меня, чтобы оскалить зубы, нечеловеческое дикое безумие затмило лицо моей пары.

Но слава гребаной вселенной. Бэйлфайр все еще там.

Он знает, что я вернулась.

Я обнимаю его за щеку. — Я собираюсь это исправить.

В ответ дикий дракон кусает меня за руку, умудряясь пустить кровь. Я отстраняюсь от него, спотыкаясь, направляюсь туда, где Эверетт все еще лежит в ступоре.

Присев на корточки, я пытаюсь привлечь его внимание, но его смущенный бледно-голубой взгляд не останавливается на мне.

— Ты в порядке, — успокаиваю я его, оглядывая последствия драки.

Заклинатель-мужчина остается замороженным. И заклинатель-женщина, и элементаль огня теперь лежат мертвыми в лужах крови, а их призраки парят над ними, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Когда демоны на свободе, это только вопрос времени, когда ветер переменится и донесет запах их крови до монстров, которые будут привлечены сюда.

Подойдя к месту, где упал мой клинок, я поднимаю его. Он уже в форме косы, когда я сталкиваюсь с призраками двух наследников.

— Пусть ваша загробная жизнь будет отстойной, — говорю я им, прежде чем пожинать плоды их душ.

Возвращаясь к Не-Бэйлфайру, я беру его за поводок и веду в храм, где нахожу Ашера Дугаса, пытающегося залечить собственную руку, его лоб покрыт капельками пота, а кровь разбрызгана по всему мраморному полу храма вокруг него.

Он видит Бэйлфайра рядом со мной и ругается. — Держи этого ублюдка подальше от меня. Фрост все еще жив?

Я киваю.

— Хорошо. Не хотел бы я потерять хорошую зарплату после всего этого дерьма, — ворчит он, морщась.

Закатив глаза, я бросаю поводок Бэйлфайра, чтобы вернуться за Эвереттом. — Присмотри за моим драконом.

— Эй. Нет. Этот мудак чуть не оторвал мне руку. Не оставляй меня наедине с…

Игнорируя его протесты, я возвращаюсь к Эверетту и помогаю сбитому с толку элементалю, спотыкаясь, вернуться в храм, где он валится на одну из скамей. Как только мы все оказываемся здесь в безопасности, я поворачиваюсь к дверям, делаю глубокий вдох и пытаюсь использовать магию, чтобы запечатать их снова.

Я не знаю заклинаний священной магии, но произнесение их на языке фейри, похоже, немного сработало.

— Ima guth sigillum, — повторяю я.

Тепло пульсирует в моих венах, и двери на мгновение светятся белым. Когда я пытаюсь их открыть, они остаются запертыми, сдвинуть их можно только моим голосом.

Я не осознаю, что сияю от доказательства того, что могу разобраться в этом дерьме, пока Дуглас не ворчит: — Твой ручной дракон только что помочился в углу. Почти уверен, что твоя тетя поколотит его за это.

Моя тетя?

Ах да. Как одна из трех небесных тройняшек, Арати будет младшей тройняшкой Синтич, наряду с Сахар.

Мысль о том, что царица богов — моя тетя, чертовски странная, поэтому я снова игнорирую охотника за головами и спешу к Сайласу и Крипту.

Сайлас все еще сидит, словно погрузившись в мрачную медитацию, с закрытыми глазами, пока магия скользит по его коже. Тем временем Крипт остается в странно спокойном состоянии, поскольку проклятие опустошает его разум.

Делая еще один глубокий вдох, я заставляю свою священную магию сработать, когда я вхожу в заклинание.

20

Крипт

Крейна тошнит в моем подсознании, когда одно из худших воспоминаний нашей хранительницы, превращается в кошмар, разыгрывающийся перед нами. Жалкие руки сжимают ее горло, когда она лежит обнаженная и уязвимая в пустой постели, извиваясь, а слезы текут по ее вискам.

— Что-нибудь еще, — отрывисто требует Крейн, вытирая рот и отмахиваясь от чего-то, что существует у него в голове, при этом он продолжает это делать. — Вспомни что-нибудь еще, кроме этого.

— Один пушистый единорог, гарцующий по Раю, приближается, — безучастно отвечаю я, пытаясь еще больше оцепенеть, когда само Существо появляется в виде безликой тени в этом сне воспоминаний.

Но это бесполезно. Рыдания моей хранительницы просачиваются сквозь эмоциональную баррикаду, раня меня.

На данный момент я слишком изголодался по снам и слаб, чтобы как следует отгородить себя. Я не потрудился спросить Крейна, как он попал сюда и как долго я нахожусь в этой запутанной бездне безжалостных воспоминаний, поскольку все это не имеет значения. Как бы он ни оказался здесь, ни для кого из нас нет выхода.

Я бы принял смерть, потому что это привело бы меня к ней.

Богиня жатвы, должно быть, знала это, потому что это наказание за причинение вреда храмам богов и их слуг гораздо хуже.

— Anh hoc uair tempore, заткнись! — Крейн кричит, дергая себя за темные кудри и слегка пошатываясь. Кроваво-красная аура вокруг него мерцает, как свеча, которая вот-вот погаснет.

Сумасшедший, как гребаный шляпник.

Я бы, возможно, счел его срыв забавным, если бы вообще что-то чувствовал прямо сейчас. Вместо этого я наблюдаю за ним и ничего не чувствую, когда сцена вокруг нас меняется на ту, когда я впервые убивал монстров, притворяющихся приемными родителями, до того, как Херст выследил меня и заставил пройти через ад за это.

Я просто существую в этой бездне пустоты с сумасшедшим рядом, пока не вижу ее.

Эта аура, от которой замирает сердце.

Только сейчас все немного по-другому. Она скорее темно-фиолетовая, чем тускло-лиловая, но все равно мерцающая и такая притягательная, что метафорическая баррикада, защищающая меня от этой паутины страданий, дрожит, ослабевая еще больше.

Значит, Крейн раньше говорил правду, несмотря на свое безумие?

В глубине души я жаждал этой ауры.

Жаждал ее.

Но нет. Это не имеет значения. Отсюда, черт возьми, нет выхода.

С каждой секундой я начинаю все больше возмущаться этой аурой, поскольку она пронизывает это пространство, портя эти отвратительные сны и искушая меня разрушить мои стены. Одержимость дразнит периферию моего разума, маленькое напоминание о том, как сильно я жаждал разделить с ней это подсознательное пространство с того момента, как впервые увидел ее на сцене.

Мне нужно подойти поближе.

Мне нужно бежать, чтобы я по-прежнему ничего не чувствовал.

Чем ближе она подходит, тем больше моя прошлая зависимость пытается затащить меня обратно. Я борюсь с этим, отводя взгляд и цепляясь за ничто, которое защищало меня на протяжении всего этого адского цикла.

— Thanafluir? — Говорит Крейн рядом со мной и немедленно отправляется на ее поиски в этом лабиринте, состоящем из моего разума. — Пошли, она в той стороне.

— Нет.

— Крипт. Мэйвен ищет тебя.

Нет.

Это будет больно.

Это сокрушит меня, когда я наконец почувствую все, что я заглушал с того проклятого момента на поле боя. Я онемел не для того, чтобы пережить потерю ее — в любом случае, какой смысл жить без нее? Нет, я сделал это, чтобы приостановить неизбежную агонию.

Я все еще не готов к этому.

Прямо сейчас, когда я не хочу ничего чувствовать, я не могу смотреть в лицо женщине, которая так легко заставляет меня остро чувствовать все.

Крейн раздражен моей невосприимчивостью и уходит, чтобы найти ее, его присутствие исчезает до тех пор, пока я больше не перестаю его ощущать. Я остаюсь наблюдать, как цикл начинается снова, толпа безликих наследников окружает меня, когда эта мощная аура манит меня с момента Поиска.

Но на этот раз, приближаясь, я чувствую разницу. Это не размытое воспоминание о моей хранительнице.

Это она.

Здесь. Живая.

В тот момент, когда мой взгляд падает на Мэйвен, стоящую в моем подсознании с этими чарующими темными глазами, пристально смотрящими на меня, я заставляю себя остановиться.

Я этого не переживу. Я не могу подойти ближе — даже не могу, блядь, дышать.

Коса Синтич, она завораживает.

Ужасает.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы держать свои стены поднятыми.

Мэйвен видит, что я борюсь с этим. Будь она проклята и благословенна, она не сбивается с шага, спускаясь по лестнице. Когда она оказывается прямо передо мной, одна из моих рук поднимается к ней сама по себе. Я с усилием опускаю ее обратно. Между отчаянным желанием приблизиться и моими врожденными инстинктами монстра, борющимися за самосохранение, меня разрывает на части.

Моя одержимость молчит, когда она протягивает мне руку без перчатки.

Я смотрю на это, затаив дыхание.

Взгляд Мэйвен становится пронзительным. — Ты обещал преследовать меня до конца наших жизней и за их пределами. Я отказываюсь от чего-либо меньшего, так что возьми мою гребаную руку.

Восхищение врезается в баррикаду, защищающую меня от моих эмоций, ослабляя ее до тех пор, пока она едва держится. Сглотнув, я, наконец, кладу свою руку в ее.

— Выхода нет, — прохрипел я.

— Скажи это Сайласу.

Я понимаю, что больше не чувствую фейри-некроманта в своем подсознании. Он пошел к ней, а теперь его нет, значит, он должен быть за пределами этого темного лабиринта. Если бы она смогла вытащить его, возможно…

Но нет. Лицо Мэйвен напрягается в сосредоточенности на несколько долгих мгновений, пока мерцающий свет колышется вокруг нас, как бесцветное северное сияние.

Ничего не происходит.

— Гребаная мать, — наконец ругается она, сердито глядя на небеса в моем подсознании, как будто они настоящие. — Это некоторая услуга. Кстати, если он не проснется, я уничтожу и все временные храмы тоже.

Веселье просачивается сквозь мою изодранную защиту, наполняя меня теплом, которое я не могу вынести.

— Оставь меня, — бормочу я. — Ты не будешь заключена, если…

— Неважно. Мы сделаем это, навсегда, — прерывает меня моя хранительница, дергая меня за руку, пока я не последую за ней сквозь еще более мучительные воспоминания.

Она и глазом не моргает на кошмары, свидетелем которых я стал. Нет никакого гнева из-за того, что я никогда не рассказывал ей о том, что видел в ее снах — снах, свидетелем которых мне было так мучительно быть, несмотря на то, как я жаждал ощутить вкус ее подсознания.

Она останавливается в своих поисках только тогда, когда видит меня ребенком, забирающимся ночью через окно приюта с рюкзаком, полным украденных подарков для детей.

Мэйвен продолжает, спокойно путешествуя со мной в смутные, бесцветные воспоминания, ведущие прямо к моему нынешнему психологическому заключению. Наконец мы выходим в сводчатый, богато украшенный зал из камня и витражного стекла.

Когда я вижу алтарь из оникса и останки людей, охваченных манией, которые рвали друг друга в клочья, я в замешательстве.

— Это храм твоей матери. Тот, который я разрушил.

— Я знаю. — Она подводит меня к безупречному алтарю из оникса, прежде чем повернуться ко мне лицом, выгибая бровь. — Сайлас рассказал тебе о моей матери?

— Он совершенно обезумел. Я не до конца верил ему до этого момента.

Шок, который я обычно испытываю при полном осознании происхождения моей любимой, притупился настолько значительно, как будто я только что случайно услышал, что вот-вот пойдет дождь.

Мэйвен покидает алтарь, ища что-то на кафедре мертвых священников в одной из сторон этого храма, которую я осквернил. Когда она возвращается, то переходит на другую сторону ониксового алтаря, лицом ко мне.

Захватывающая дух решимость на ее лице заставляет мой пульс учащенно биться, несмотря на то, как сильно я борюсь с тем, чтобы ничего не чувствовать.

Но это становится только серьезнее, когда я вижу бронзовую пыль, которой она начинает посыпать алтарь, чтобы нарисовать символ, который я сразу узнаю.

Это священный символ, который, как знают все инкубы, означает музу.

Небесные боги.

Она пытается провести ритуал сейчас?

Шок от этого сюрреалистического момента — последняя капля, пробивающая стены, за которыми я больше не могу скрываться. У меня так и не было возможности официально сделать это. Я так отчаянно хотел этого слияния наших душ — а инкубы могут испытать это только раз в жизни.

Моя собственная жизнь сейчас, возможно, смехотворно коротка из-за того, с каким рвением я погружался в свое проклятие до того, как Синтич приговорила меня к этому наказанию, но будь я проклят, если упущу возможность узнать, каково это — быть соединённым с Мэйвен.

Но для того, чтобы полностью пережить этот интимный момент, я должен прочувствовать каждую гребаную мелочь.

Я так и делаю.

Когда баррикада, наконец, падает, эмоции захлестывают меня с такой скоростью, что я внезапно начинаю тонуть. Шок, ужас, отрицание и горькая гребаная агония. Душераздирающее горе. Невыразимая пустота, день за днем существующая в мире, в котором она больше не жила.

Я задыхаюсь от всего этого.

21

Крипт

Когда Мэйвен видит, что я падаю на колени, она приостанавливает ритуал и подходит ко мне. Ее идеальные пальцы нежно обводят отметины на моей шее.

— Крипт?

Боги небесные, ее голос.

Когда я был в оцепенении, это был просто еще один шум — но теперь я содрогаюсь, когда ручейки чувств продолжают омывать мою чудовищную душу. Это крещение ранее сдерживаемых человеческих эмоций, которые быстро душат меня.

Безжизненность на прекрасном лице Мэйвен, когда Фрост плакал над ней. Психику, которую я разрушил, чтобы заглушить потерю. Перепуганные жертвы, которые разрывали друг друга на части у меня на глазах. Чувствуя себя мертвым внутри, я мстил богам, которые посмели разлучить мою любимую со мной.

Я пытаюсь вдохнуть, но это слишком тяжело. Я задыхаюсь от эмоций.

— Дыши, — шепчет моя хранительница, держа меня за руку, когда я наконец начинаю восстанавливать дыхание.

— Пообещай мне, — начинаю я отрывисто, как только могу посмотреть ей в глаза. — Пообещай, что ты никогда больше не пойдешь туда, куда я не смогу последовать за тобой.

Взгляд Мэйвен неожиданно мягок по сравнению с ее словами. — К черту обещания. Я дам тебе проклятую клятву. С этого момента я буду твоей музой. Что бы ни уготовила судьба, на этот раз тебе не удастся сбежать от меня.

Небесные боги.

ДА.

Несмотря на эмоции, все еще заглушающие каждую мою мысль, я поднимаюсь на ноги, чтобы встать напротив потрясающей полубогини, которой до боли хочу принадлежать. Она продолжает с того места, на котором остановилась, используя бронзовую пыль, чтобы закончить сложные руны, окружающие священный символ на алтаре.

Она протягивает свои руки к моим.

Я понятия не имею, сработает ли этот ритуал в подсознании, но я бы с радостью продал свою душу, чтобы узнать.

Взяв Мэйвен за руки, я зачарованно наблюдаю, как она произносит слова, которых я не понимаю. Она одержима тем, чтобы сделать это правильно, поскольку цитирует по памяти. Ближе к концу она переходит на английский.

— В этом я клянусь во всех чистых мечтах

Душа, отмеченная Музой навеки

Привяжи ко мне его сознание

Жизнь или смерть, благослови этот союз.

Нас окружает сияющий свет, мягкий и теплый, когда в моей груди разгорается пламя. На мгновение это становится безболезненным жаром, пока мое подсознание не начинает пульсировать вокруг нас.

Я чувствую невидимую перемену. Это внезапное завершение моей души, связь с чем-то настолько могущественным, темным и прекрасным, что на мгновение я могу только смотреть на Мэйвен с глубокой одержимостью, сжимающей мне горло.

Любовь моя.

Мы больше не связаны — пока нет, — но мне не нужно слышать ее мысли, чтобы увидеть все, что я чувствую, отражающимся на ее лице.

Моя муза улыбается мне.

Вот и все. Я не могу больше ни секунды не прикасаться к ней, поэтому перепрыгиваю через покрытый бронзовой пылью алтарь, чтобы обнять Мэйвен, крепко целуя ее, пока ее пальцы нетерпеливо запутываются в моих волосах.

В тот момент, когда ее руки оказываются на мне, новое, странное чувство приятно пронзает меня.

Кажется, они называют это миром.

Ее язык дразнит мой, пока мое сердце бешено колотится. Я прикусываю ее нижнюю губу, прежде чем выпрямиться и прижаться своим лбом к ее лбу.

— Ты хоть представляешь, что ты со мной делала, даже не имея пульса на своей прелестной шейке? — Задыхаясь, требую я, протягивая руку, чтобы обнять ее лицо.

— Если это тебя хоть немного утешит, я любила тебя так же одержимо и в Раю.

Я замираю, пойманный в ловушку ее взгляда, когда опасная доза одержимости поднимает мое кровяное давление. — Повтори это для меня, любимая.

— Когда моя цель была достигнута, я отправилась в Ра…

— Не это. Другое.

Гораздо более важная вещь.

Мэйвен знает, чего я хочу. У нее такое же слегка неловкое выражение лица, которое появлялось у нее всякий раз, когда люди вокруг нее становились слишком эмоциональными, но она встречает мой взгляд, понимая, насколько это важно для меня.

— Я люблю тебя, — шепчет она. — В жизни, смерти или между ними, ты весь мой.

— О, моя темная, извращенная, дорогая, — мрачно смеюсь я, почти покачиваясь от восторга от этих красивых слов. — Соберись. Ты понятия не имеешь, какого монстра ты только что создала.

Она улыбается, как будто это лучшая новость за весь день, целует меня в подбородок и делает глубокий вдох, словно собираясь с силами.

— Пора убираться отсюда. Я пока дерьмово разбираюсь в священной магии, так что держись.

Держаться за нее больше никогда не будет проблемой.

Мгновение спустя сияющий свет заливает мой разум, я чувствую, как что-то разбивается вдребезги, и мы оба внезапно вырываемся из кошмарных чар, в которых я запутался, кажется, на годы.

Я просыпаюсь.

Единственные случаи, когда я просыпался в прошлом, случались после того, как я терял сознание. Теперь, когда у меня есть возможность спать, когда Мэйвен отдыхает, я, безусловно, буду просыпаться так мирно гораздо чаще. Стряхнуть дремоту — непривычное чувство, и мне требуется мгновение, чтобы обнаружить, что я лежу навзничь на мраморном полу, уставившись в потолок главного храма Арати.

— Ей лучше быть следом за тобой, — резко предупреждает голос Фроста неподалеку.

Сев прямо, несмотря на слабость в конечностях, я хмурюсь из-за ощущения в голове. Пробуждение всегда такое… туманное?

Оглядываясь по сторонам, я вижу, что Мэйвен неподвижна рядом со мной. Лимб так сильно давит на нее, что я напрягаюсь, проверяя ее пульс.

Моя муза дышит, но она погружена в один из самых глубоких снов, которые я когда-либо видел. Истощение от того, что она только что сделала, чтобы освободить меня, практически обессилило ее.

Крейн сидит на ближайшей скамье, опустив голову между ладонями, и что-то бормочет в ответ на голоса, которые слышит. Тем не менее, он гораздо более в сознании, чем в последний раз, когда я видел его в железной клетке.

Фрост, обеспокоенный, шесть раз переминается с ноги на ногу, прислонившись к стене храма, а затем поправляя воротник пальто, наблюдая за Мейвен. За месяцы, последовавшие за Переворотом, я привык к его заметному шраму, но тогда я был совершенно опустошен. Сейчас это, безусловно, производит впечатление.

Я отвлекаюсь от его лица из-за рычания неподалеку. Откидываясь назад и прищурившись, я получаю лучший обзор Децимуса, грызущего ручку деревянной скамьи. Он не в себе, но видеть его здесь, вышедшим из драконьей формы, — это облегчение.

Подождите. Облегчение?

Как тревожно. С каких это пор я так забочусь о благополучии этих придурков?

— Черт. У нее идет кровь. Почему у нее идет кровь, и почему, черт возьми, она не просыпается? — Требует Фрост, когда лед растекается по полу к нам с Мэйвен, лежащей на мраморном полу.

Черт побери, он прав. Кровь непрерывно капает из носа нашей хранительницы, стекает по ее щеке и капает на пол храма. Я уже видел это напряжение раньше у других заклинателей, которые заходили слишком далеко — в частности, у Крейна.

Многозначительно глядя на приближающийся иней, я беру бессознательное тело Мэйвен, похожее на сирену, на руки и поднимаю с холодной земли.

— Держи это подальше от нашей богини. Она перестаралась и отчаянно нуждается в отдыхе, а не в обморожении.

Внимание Фроста ненадолго переключается с Мэйвен на меня, внимательно изучая. — Смотрите, кто, наконец, очнулся. Как раз вовремя, потому что мне нужен хотя бы один полуфункциональный психопат, который помог бы мне вытащить нас отсюда. Эти два балласта на данный момент не доступны, — он кивает головой в сторону Крейна и Децимуса.

Децимус крадется к статуе Арати, словно собираясь напасть на нее, совершенно по-звериному в своем блаженном неведении об этом разговоре.

Крейн, однако, сжимает кровавый амулет на шее и свирепо смотрит на нас. — Я это слышал.

— Хорошо, — говорим мы с Фростом одновременно.

— Только что прибыли еще несколько человек, — раздается голос из одного из сводчатых окон сверху в храме. — С ними две Пустоты.

Я понимаю, что рыжеволосый наемник, которого Фрост нанял несколько месяцев назад, взобрался на каменный подоконник одного из богато украшенных окон и целится из пистолета в щель в витражном стекле. Что бы он там ни увидел, это заставляет Фроста выругаться и провести руками по покрытому шрамами лицу.

— В какой переделке мы сейчас оказались? — Спрашиваю я, осторожно поправляя просторную темную одежду Мэйвен в надежде, что ей будет не так холодно.

Боль пронзает мои конечности, когда мои метки загораются несколько раз, но я игнорирую это. Это происходило задолго до того, как Синтич добралась до меня. Когда Лимб разлетелся в клочья, мое тело расплачивается за это.

— Враги ждут снаружи, чтобы захватить нас, — отвечает Фрост. — Это значит, что моя семья знает, что мы здесь.

Я, прищурившись, смотрю на него. — Они все время были здесь, в Нью-Йорке?

— Очевидно, — раздраженно ворчит он. — Не удивлюсь, если они время от времени перемещали эту чертову штуковину.

Я не обращал особого внимания ни на что, кроме желания убивать, в те месяцы, пока не оказался в ловушке своих темных воспоминаний. Однако Фрост сообщил мне, что один из камней эфириума, которые Мэйвен использовала для удержания жизненных сил «Бессмертного Квинтета», пропал сразу после того, как они выяснили, как использовать их для мощных защитных заклинаний.

Поскольку вся его элитная семья напыщенных придурков также исчезла во время Переворота, вместе с большей частью бывшего «Совета Наследия» и несколькими десятками других семей наследия «высшего общества», он предположил, что все они были вместе в секретном убежище для, так сказать, трусливых из трусов.

Найти его несколько месяцев назад было бы настоящим удовольствием. Даже сейчас мысль о том, чтобы проникнуть в умы этих бесхребетных придурков и затопить их избалованное убежище манией, соблазнительна. Я не сомневаюсь, что они потягивали шампанское, в то время как остальной мир катился в тартарары.

Но если мы случайно привлекли их внимание…

Я смотрю на свою музу, глубоко покоящуюся в моих объятиях. Кровотечение из носа почти прекратилось, поэтому я использую уголок своей разорванной футболки, чтобы осторожно вытереть ей лицо, насколько это возможно.

Она никогда не возражала против крови, но я не могу перестать прикасаться к ней ни на мгновение.

— Скажи мне, кто знает, — бормочу я.

— Мы, квинтет Бэрд, Дуглас… и фейри, которая сбежала и сообщила моей семье, что она вернулась и она здесь. — Фрост начинает расхаживать, сердито поглядывая на двойные двери в конце этого храма. — Те, кого они послали, не могут войти, поэтому они просто ждут. Мэйвен запечатала это проклятое место священной магией, а магия транспортировки не работает на священной земле, а это значит, что мы не можем выбраться.

— Дуглас может помочь с этим, — невнятно произносит Крейн, вынужденный исправить пару слов в середине предложения.

— Заткнись, — рявкает рыжий сверху.

— Что scútráche, либо святой, либо сильно fabhar — благословлен, — Крейн исправляет. — Какими бы редкими ни были обстоятельства, он использует священные maghikae.

Фрост делает паузу, разбирая последнее слово, прежде чем крикнуть: — Подожди. Ты можешь использовать священную магию и не сказал мне? За что, черт возьми, я тебе платил все это время?

— Ты, должно быть, шутишь. Твой квинтет — гребаная заноза в заднице, ты знаешь это? — ворчит наемник, спускаясь со своего насеста. Как только он выпрямляется, он бросает на меня взгляд, полный отвращения, прежде чем обвиняюще прищуриться на Мэйвен. — Твоя ненормальная подружка настучала на меня, не так ли?

У меня чуть не сводит челюсть, когда я напоминаю себе, что он может понадобиться нам живым, пока.

— Следи за тем, как ты говоришь о ней, или я скормлю твой отрезанный член твоей адской гончей, пока остальные твои лакомые кусочки гниют здесь.

У рыжего хватает здравого смысла отступить, когда он понимает, что я больше не пассивный, оцепенелый призрак, дрейфующий между реальным миром и Лимбом, свидетелем которого он был ранее.

— Она ничего не сказала, — бормочет Крейн, отстраняясь от чего-то в своих мыслях, прежде чем снова сосредоточиться на нас. — Это говорю я. Если ты сможешь открыть двери, возможно, мы сможем выпустить Баэля на тех, кто ждет снаружи.

— Даже не надейся, — качает головой Фрост. — Только Мэйвен может снять ошейник. Кроме того, я ни за что на свете не собираюсь смотреть, как этот мудак-дракон снова похищает ее. Он останется в нем, пока мы не вытащим его из этого состояния.

Он похитил ее, как гребаный дракон?

Боги небесные, как хорошо, что они вернули меня. В мое дежурство такого бы никогда не случилось.

Дуглас протягивает руку. — Ладно. Я открою эту чертову дверь, но вам троим предстоит разработать план действий, как только они откроются. Последний раз, когда я видел, там было тридцать, может быть, сорок наемных наследников, готовых к бою.

На мгновение мы все замолкаем в ледяной тишине, обдумывая варианты, как увести нашу хранительницу подальше от семьи Фроста.

— Я тоже это слышал, — внезапно огрызается Крейн, свирепо глядя на ближайший алтарь на пьедестале.

Я сдерживаю неожиданный смешок, подзадоривая его. — Скажи им, Крейн.

— Забудь. Все зависит от нас двоих, поскольку он не в себе, — бормочет Фрост, отряхивая иней с рук.

Фейри потирает лоб. — Quid a tha tem’ah chehn?

Никто из нас не знает, что это значит, но я наконец поднимаюсь на ноги, все еще прижимая к себе Мэйвен. Унизительно осознавать, насколько я слаб прямо сейчас, когда слегка спотыкаюсь по пути, чтобы отнести ее в объятия Фроста.

— Твоя единственная работа — убедиться, что с ней ничего не случится, когда мы выйдем на улицу. Не смей облажаться, как ты это сделал в прошлый раз.

Элементаль вздрагивает, на его покрытом шрамами лице появляется скорбь, и впервые за всю свою жизнь я решаю, что мне следовало придержать свой язык.

Что бы ни было или кто бы ни был причиной того, что цель Мэйвен была достигнута — он несет вину. Не он. Учитывая, что Фрост надрал мне задницу, когда я однажды пришел к нему с просьбой избавить меня от страданий, и тот факт, что он сохранил мне жизнь, несмотря ни на что…

По странному стечению обстоятельств я в долгу перед ним.

Позже. Я поблагодарю его позже, когда наша чудесная хранительница будет в безопасности.

— Я выпущу на волю столько мании, сколько смогу. Это уничтожит большинство из них, а потом мы займемся отставшими. Приготовь заклинание транспортировки, охотник за головами, — говорю я, глядя на двойные двери.

Но, кажется, я не могу заставить себя пошевелиться. Я снова смотрю на Мэйвен. Оставить мою дорогую музу после того, как я едва смог вернуть ее, кажется невозможным.

Когда Фрост ловит мой взгляд, на его покрытом шрамами лице читается понимание. Он кивает, проявляя сочувствие.

Как это совершенно необъяснимо.

— На этот раз я не облажаюсь, — тихо обещает он. — Она со мной.

Я верю ему.

Сделать один шаг вперед — нелегко, но я заставляю себя продолжать двигаться, пока не оказываюсь у двойных дверей, расправляя плечи и готовясь к боли, которая возникнет из-за соскальзывания в Лимб, чего я не могу сделать в стенах храма. Наемник останавливается рядом со мной, кладет руки на дверь и сосредотачивается.

— Черт возьми. С помощью Оукли все было намного проще, — скрипит он зубами.

— Амато.

Яркий свет заливает теперь незапертые двери, прежде чем он озадаченно опускает руки. — Что ты только что сказал?

— Настоящая фамилия моей хранительницы — Амато.

Здоровенный заклинатель выглядит гораздо более ошеломленным, чем, по моему мнению, должен быть, прежде чем я толкаю двери достаточно широко, чтобы выскользнуть наружу, одновременно соскальзывая в план бытия грез.

Во всяком случае, то, что от него осталось.

Лимб распался на части шесть месяцев назад, хаос стал смертельным, поскольку его осколки выпали не на свое место, разлетевшись по миру смертных. Огоньки и тени накапливались с ошеломляющей скоростью, используя зоны Лимба, чтобы сбежать и полакомиться всем, что забредет в эти области. Остальные все еще бродят по Лимбу, готовые убивать.

Поблизости есть несколько таких, но гораздо большее беспокойство вызывают около десяти инкубов, которые уже здесь и ждут с бронзовым оружием в руках. Эти придурки пришли подготовленными для меня.

Мы слишком прокляты и слабы для такой битвы, и они это знают.

Гребаные Фросты.

22

Мэйвен

Мой измученный мозг хочет грезить о том, что я пережила, но поскольку фрагментов не хватает, вместо этого приходится обходиться призрачными образами. Я все глубже погружаюсь в эту тяжелую тьму, более измученная, чем когда-либо, когда завитки небытия пытаются завладеть сценой моего разума.

Единственный сон, в котором я могу разобраться, — это то, что я сижу на краю моря облаков, золотистая жидкость капает с моей руки и кончиков пальцев, когда я концентрируюсь на… чем-то.

Наконец темнота рассеивается, и я, продираясь, выбираюсь на поверхность. Жар опаляет мою грудь вместо сердца. Когда это проходит, волна слабости почти утаскивает меня обратно в бессознательное состояние.

— А вот и наша девочка, — голос Крипта хриплый, но напряженный.

Открыв глаза, я хмуро смотрю на бесцветную, покрытую сосульками люстру надо мной в этом холодном помещении. Почему я не могу пошевелить руками? Они скрещены передо мной, перетянуты так крепко, что онемели.

А еще какая-то хуйня закрывает мне рот. Мое дыхание сбивается, когда накатывает тревога.

Что-то очень не так.

Мы больше не в храме Арати, так где же мы, черт возьми?

— Мэйвен? — Эверетт проверяет.

Его голос едва слышен.

Борясь с остаточной тяжестью этого невозможно глубокого сна, я борюсь с клаустрофобной теснотой вокруг меня. Я не могу заставить эту штуку, внутри которой я заперта, сдвинуться ни на дюйм, но я слышу звон цепей. По-видимому, они привязали еще больше таких цепей к этой штуке, чем бы она ни была.

Из-за скотча, закрывающего мои губы, я не могу выругаться вслух, но это не мешает мне рычать от беспомощного разочарования и стараться еще сильнее.

Крипт ругается, прежде чем быстро объяснить: — Это называется смирительная рубашка, дорогая. Осторожно, не упади с дивана.

Диван?

Где, черт возьми, мы?

Наконец-то я могу наполовину развернуться на мягкой поверхности, которая, конечно же, оказывается диваном. Эта комната необыкновенно хороша, с зеркалами, бра, люстрами, коврами, камином, письменным столом…

Я понимаю, что это номер люкс. Совершенно бесцветный, дорогой на вид.

Я сижу на диване лицом к камину, у меня ограниченный обзор на все остальное, и я не могу разглядеть свои пары. Это совершенно не годится, поэтому, несмотря на настойчивые тревожные предупреждения Крипта, я намеренно падаю с дивана, чтобы откатиться по заметно обгоревшему ковру и найти их.

О, мои гребаные боги.

Эверетт в смирительной рубашке, как у меня, только без дополнительных цепей. На голове у него матерчатый мешок. Его оставили лежать на спине на массивной кровати.

Крипт от плеч и ниже покрыт бронзой — явно работа искусного элементаля металла. Он прислонен к стене, и в его шею сбоку под углом воткнута самая огромная, мать его, игла, из всех возможных шприцев.

Когда мой великолепный Принц Ночных Кошмаров видит меня на полу, он пытается изобразить улыбку, которая больше похожа на гримасу. Его завораживающие фиалковые глаза переливаются цветом по сравнению с остальной частью этой комнаты в оттенках серого, и его отметины время от времени загораются.

— Что бы ни было в этом проклятом шприце, оно удерживало меня от полета в течение двадцати четырех часов, пока мы торчали здесь. К счастью, это не так мерзко, как запах напитка, который они влили в горло Фросту, чтобы свести на нет его способности.

Двадцать четыре часа. Я так понимаю, нас захватил кто-то, у кого есть ресурсы, но…

Я на мгновение отвлекаюсь, когда сквозь стену проходит призрак. Это молодая женщина с ярко-синими волосами. Когда она видит, что я не сплю, она выглядит взволнованной, прежде чем исчезнуть за другой стеной.

Прижавшись к полу, я пытаюсь заглянуть в другие уголки этого обширного помещения. Бэйлфайр должен быть где-то здесь. И Сайлас.

Они должны быть здесь, потому что, если я потеряю их снова…

— Они поместили нашего некроманта в изолятор, — говорит Крипт, в его голосе все еще звучит боль, хотя он и пытается это скрыть. — Децимуса недавно заперли за то, что он снова устроил пожар. Не волнуйся, дорогая. Они всегда быстро возвращают его обратно.

— Мы все еще в Нью-Йорке, — добавляет Эверетт. — В любимом роскошном отеле моих родителей, через дорогу от главного храма Арати. Это те самые, они, о которых упоминал Крипт.

Он быстро подводит итог, пока я пытаюсь отползти к ближайшей стене, чтобы сесть, продолжая наблюдать за ними. Очевидно, нас схватили в храме Арати, когда я была без сознания. Кроме Сайласа, нас все время держали в этой комнате, но, хотя Эверетту не разрешали осмотреть это место, он уверен, что именно сюда спряталось наследие трусливой элиты, как только Граница рухнула и начался настоящий ад.

— За дверью стоит охранник, — с горечью заканчивает он. — Я не видел Ашера Дугласа с тех пор, как нас похитили. Скорее всего, он мертв.

— Какая жалость, — вздыхает Крипт.

В приглушенном мешком голосе Эверетта звучит чистый скептицизм. — Ага. Дай угадаю. Тебе только жаль, что не ты убил его.

— Естественно. Он стрелял в Мэйвен.

— Я заставил его заплатить мне втройне за это кровью, когда он появился в Эвербаунде, желая работать на меня. Ты был там.

— Не считается, так как я был слишком оцепеневшим, чтобы насладиться этим должным образом. — Крипт смотрит на меня, беспокойство и неприкрытая привязанность затмевают все остальное на его лице. — Ты в порядке, любимая?

Я киваю, все еще безуспешно пытаясь найти хоть какое-то пространство для маневра в этой проклятой смирительной рубашке. Если бы она была чуть свободнее, я бы попыталась закинуть руки за голову, но она до смешного тугая, и это не учитывая того, что меня несколько раз обмотали цепями. Это чудо, что я все еще могла дышать, находясь без сознания в этой штуке.

Что касается пыточных приспособлений, то это быстро завоевывает мое уважение. А дополнительные цепи для усиления? Честно говоря, тот факт, что они так сильно мешали мне, лестен. Это почти как если бы я убила нескольких самых могущественных существ в мире, чтобы добраться до этого момента.

Они, должно быть, боятся меня.

— Я сделаю тебе букет из пальцев будущего безпальцевого наследника, который осмелился запереть тебя в этом и заклеить тебе рот этой гребаной лентой, — обещает Крипт.

Боги, я скучала по его сладкой жестокости.

В груди у меня продолжает гореть. Мы сидим в этой комнате с легким запахом дыма в тишине, пока не раздается грохот у двери. Кто-то взвизгивает от боли, кто-то еще рычит, а затем Бэйлфайра запихивают в комнату, прежде чем дверь снова захлопывается.

И это на самом деле Бэйлфайр.

Его зрачки округляются, когда он устраивается поудобнее на полу. Толстые серебряные кандалы сковывают его запястья и лодыжки. Ошейник, который я надела на него, все еще на месте, как и поводок. Его лицо в синяках, один глаз подбит, нос быстро заживает после очевидного перелома, а его разорванные шорты испачканы пугающим количеством крови. Еще больше засохшей, покрывает его прекрасные обнаженные мышцы.

И он все еще держит во рту кончик чьего-то откушенного пальца.

Когда он замечает меня, его лицо светится, как и всегда. Отплевывая палец, который он только что откусил, он улыбается.

Мой пульс учащается. Боги, вот и он.

Моя солнечная пара не менее очарователен, весь в крови. Он, как всегда, невероятно красив, его глаза сверкают, а улыбка ослепительна.

Но я сразу чувствую это — перемену в его поведении.

Когда я впервые встретила Бэйлфайра, когда я пыталась отказаться от своих пар, он был таким оптимистичным, бесхитростным и… хорошим по сравнению со всеми нами. В каком-то смысле он казался невинным, или, по крайней мере, настолько невинным, насколько может быть наследие.

Сейчас? Это неуловимо, но в нем есть что-то новое, и не то, что исходит от его дракона.

Бэйлфайр шаркающей походкой направляется через комнату в мою сторону. Как только он оказывается достаточно близко ко мне, он наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы через скотч.

— Ты в порядке, Дождевое Облачко? Боги, я так чертовски волновался, что ты не проснешься, — хрипло произносит он, целуя меня в подбородок.

Кажется, он не помнит, что у него на лице чужая кровь, но я так счастлива, что он здесь, что не собираюсь напоминать ему. Я скучала по его аромату опаленного кедра и этим прекрасным золотистым радужкам.

Когда Бэйлфайр видит, что я упиваюсь тем, что он больше не выглядит диким и шипящим, он выглядит застенчивым. Его сломанный нос полностью зажил, и синяки начинают исчезать.

— Мой дракон — проклятый слабак. Когда кто-то, кого он считает ничтожеством, причиняет нам боль, и он не может выйти, чтобы поджарить его, это огромный удар по его гордости. Мне потребовалось всего несколько побоев, чтобы усадить его на заднее сиденье. На данный момент, — добавляет он с легкой гримасой.

Побои, оковы, мой фейри, запертый где-то в изоляции…

Все решено. Я буду наслаждаться криками и мольбами о пощаде всех представителей элитного наследия, пока буду наказывать их за причинение вреда моему квинтету.

Но сейчас я готова снять этот скотч со своего лица. Наклоняясь к Бэйлфайру, я поднимаю подбородок.

Он тут же целует меня в щеку, утыкаясь носом в шею с прерывистым вздохом облегчения. Новые движения заставляют меня покраснеть. Его явное волнение, чтобы быть со мной даже в такой ситуации, это просто… правда очаровательно.

Я неохотно отстраняюсь. Убедившись, что Бэйлфайр видит мое решительное выражение, я наклоняю лицо, пока он не сосредотачивается на ленте.

— О, черт. Точно. Не двигайся ради меня, детка.

Это довольно увлекательный процесс — он покусывает и осторожно отклеивает скотч с моего рта. Когда он начинает отлипать, мой дракон-оборотень целует каждую непокрытую часть моего лица.

Когда лента, наконец, спадает, я улыбаюсь ему в губы. — Хороший мальчик.

Я не ожидала грубого всхлипа, который вырвался у него при этих словах, но о мои боги, это горячее, чем я могла себе представить.

Теплые губы Бэйлфайра тут же прижимаются к моим. Его язык скользит по складке моих губ, пока я не открываюсь для него, и он рычит, когда наши рты сливаются.

Он быстро становится более агрессивным, слегка покусывая мою верхнюю губу, прежде чем поцеловать шею, время от времени покусывая и ее. У меня кружится голова. Когда он добирается до метки спаривания, которую оставил на мне, он стонет.

— Черт возьми, да. Прямо там, где она всегда, блядь, и должна быть.

Я не могу сдержать радостного вздоха, который вырывается у меня, когда он грубо кусает, а затем лижет шрам, чтобы успокоить его.

Эверетт ругается из-под мешка на голове. — Я упускаю что-то, что хочу увидеть, не так ли?

— Неплохое представление, — соглашается Крипт, ухмыляясь.

Когда Бэйлфайр приспосабливается, чтобы поцеловать меня с другой стороны шеи, я чувствую прикосновение его ошейника.

— Извини за ошейник, — выдавливаю я.

Он отстраняется, приподнимая брови. — Подожди. Ты хочешь сказать, что они не надевали его на меня? Это была ты?

Я киваю и снова извиняюсь, но он стонет и опускает голову на плечи.

— Черт, это так возбуждает.

Голос Крипта напряжен. — Кстати, в этом гребаном саркофаге не оставили места для удовольствия от просмотра. Так что, если ты не возражаешь…

Я понимаю, что он морщится, глядя на покрывающую его бронзу, слишком взволнованный нашим маленьким сеансом поцелуев. Эверетт больше ничего не сказал, но он заметно возбужден.

Упс. Мои бедные вуайеристы, минус один.

Наконец-то оказаться в комнате с тремя моими парами в сознательном состоянии удивительно, но это делает отсутствие Сайласа болезненно очевидным. Мой пустой желудок болезненно сжимается при мысли о том, что они могут сделать с моим некромантом.

— Не извиняйся, Мэйвен. Мне жаль. Мне так чертовски жаль, — шепчет Бэйлфайр, прижимаясь своим лбом к моему. — Я не помню всего с той ночи, когда мой дракон забрал тебя, но я… гребаные боги, я уронил тебя.

— Я ударила тебя кинжалом.

— И что? Я, блядь, уронил тебя и…

Я прикусываю его нижнюю губу, чтобы помешать ему закончить это заявление, полное чувства вины, прежде чем заглянуть в его золотистые радужки. — Кого это волнует? Это ничего не значит, когда мы чуть не потеряли друг друга.