Это было последнее, что я ожидал от нее услышать, и это заставляет меня замедлить шаг. Моя рана горит. Между этой сильной болью и необходимостью прижимать ее к себе, дышать — пытка.

Мэйвен протягивает руку, чтобы снова нежно провести по шраму на моей щеке, отчего у меня по спине пробегают мурашки.

— Мне любопытно. Почему ты не попросил Сайласа исцелить тебя? — спрашивает она.

— Он не мог. Он слишком глубоко увяз.

— Кто-нибудь другой мог бы это сделать.

— Слишком много всего происходило.

Это оправдание, и она, должно быть, знает это, потому что выжидающе приподнимает бровь. Я с трудом сглатываю, поворачивая подбородок, чтобы ей не приходилось смотреть прямо на мое новое лицо.

— Я знаю, это отвратительно. Но я… я это заслужил.

По многим причинам, но в основном потому, что я подвел ее и заслужил каждое напоминание об этом. Кроме того, не похоже, чтобы мое так называемое хорошенькое личико когда-либо оказывало моей хранительнице какие-либо услуги.

Но если моей хранительнице не нравится, как я выгляжу сейчас…

— Отвратительно, черт возьми. Это до злости сексуально.

Я так удивлен, что моргаю, глядя на нее сверху вниз, и мои щеки заливает жаром. Не может быть, чтобы я просто не ослышался.

— Ч-что?

— А я думала, что ты не можешь стать еще красивее. Так чертовски несправедливо, — бормочет она почти себе под нос, прежде чем пронзить меня достаточно убийственным взглядом, чтобы я вздрогнул. — Отпусти меня, пока не истек кровью.

Я беру себя в руки, сигналы тревоги все еще звучат в моем черепе. — Этого не произойдет.

— Прекрасно, тогда я…

— Вы вернулись, командир? — прерывает меня удивленный голос.

По коридору приближается вампир — один из наемников, работающих под командованием Дугласа. Меня охватывает защитная паника, и я наклоняю свое тело так, чтобы оно закрывало ему вид на Мэйвен. С той дурной славой, какую она имеет сейчас, ее будет слишком легко узнать, и последнее, что мне нужно, это еще больше идиотов, извергающих имя моей хранительницы при каждом удобном случае.

— Отправь Дугласа в мой старый кабинет. Сейчас же, — приказываю я. — Ему нужно кое-кого исцелить, и он должен прийти один.

Он соглашается, отдает честь и бросается прочь с вампирской скоростью выполнять приказ. Я собираюсь отвести Мэйвен в безопасное место, но очередная внезапная волна опустошающего головокружения накрывает меня с такой силой, что внезапно темнота поглощает меня целиком.

8

Мэйвен

Когда я собиралась воссоединиться со своим элементалем, я не представляла, что мне придется тащить его упрямую, красивую, бессознательную задницу по нереально длинному коридору в окружении призраков, наблюдающих за всем этим.

Я останавливаюсь перед его старым кабинетом и сдуваю волосы с лица. Даже с изнуряющей болью в конечностях, я, должно быть, все еще физически сильнее среднего, потому что я дотащила Эверетта так далеко без особых трудностей, несмотря на поврежденную лодыжку. Я не уверена, связано ли это с моей святой стороной или благодаря всем необратимым экспериментам, которым подвергалось мое тело на протяжении многих лет.

Я просто рада, что не занимаюсь этим, все еще пребывая в гребаных ледяных наручниках. Я ненавижу ограничения. Они пробуждают слишком много воспоминаний о Нэтэре. Одного ощущения их вокруг моих запястий было достаточно, чтобы заставить меня начать отключаться.

Я вытираю лоб и смотрю на призраков, которые медленно скапливались вокруг меня с тех пор, как мы вошли в Эвербаунд.

— Хорошо, что вы, ребята, уже мертвы, иначе мне пришлось бы убить вас за то, что вы увидели такое унизительное дерьмо, — ворчу я.

Некоторые призраки выглядят свежими, в то время как другие выглядят безликими и туманными, как будто они были здесь какое-то время. Это заставляет меня задуматься, не отстает ли Синтич в пожинании душ. Высокий уровень смертности в мире смертных, должно быть, означает, что она чертовски занята.

Толкая дверь здоровой ногой, я втаскиваю Эверетта внутрь холодного кабинета, в котором немного светлее благодаря тусклому магическому освещению. Пытаясь отдышаться, я снова ловлю себя на том, что смотрю на шрам, врезавшийся в левую сторону его великолепного лица.

Блестящая рубцовая ткань неровная, более темного оттенка, чем его бледная кожа, и проходит почти вертикально. Она ползет вверх по его шее и по челюсти, проходит мимо левого уголка губ, поднимается по щеке и над глазом, пока не истончается и не останавливается над виском, по пути рассекая бровь пополам.

Это не самый серьезный шрам на лице, который я когда-либо видела, но он полностью меняет его внешность. Там, где мой элементаль когда-то был совершенно безупречен, теперь в его изуродованной красоте безошибочно угадывается дикая суровость. На его и без того потрясающем лице появилось порочное выражение, от которого у меня учащается пульс.

Он похож на ангела со шрамом.

Это чертовски сексуально.

Я все еще пялюсь на него, когда призрак нетерпеливо машет рукой у меня перед лицом. Я бросаю взгляд на настоящую толпу мертвецов, парящих вокруг меня, и понимаю, что большинство из них тоже смотрят на Эверетта.

Или, может быть, они просто ждут, присоединится ли к ним его призрак, поскольку его дыхание стало тревожно поверхностным, и он все еще истекает кровью.

Будь он проклят за то, что настоял на том, чтобы нести меня в таком состоянии.

Раздраженная, я вытаскиваю свой новый кинжал из эфириума. К тому времени, когда я сталкиваюсь лицом к лицу с шепчущими призраками, я снова держу косу. Как только я заканчиваю жать последнего из них, странный поток снова струится от светящейся косы прямо в мой организм.

Внезапно я погружаюсь в воспоминания.

Я обнаруживаю, что стою на парящем балконе и смотрю на толпу богато одетых существ. Я могу различить светящихся фей, животных, возбужденно болтающих на языке, который я каким-то образом понимаю, и мужчин и женщин, которые выглядят почти как люди, если не считать их ангельских белых крыльев, покрытых перьями. Они стоят рядом с духами природы, созданными из листьев, деревьев, чистой воды, земли, звездного света и других стихий.

Они все смотрят на меня и улыбаются. Аплодируют. Хлопают.

Их аплодисменты оглушительны, но мощный женский голос рядом со мной без усилий разносится над тысячами собравшихся внизу.

— Впервые почти за три тысячи лет я с огромным удовольствием представляю еще одного члена нашего любимого пантеона: дочь моей дорогой сестры Синтич и наша новая богиня Мэйвен!

— Я не богиня, — говорю я в этом воспоминании достаточно тихо, чтобы меня услышала только говорящая женщина.

Что-то беспокоит меня в этом воспоминании. Я раздражена.

Нет, я в ярости, но не могу вспомнить почему.

Я мельком вижу богиню рядом со мной. Она сложена как настоящий воин и невероятно красива, с огненно-рыжими волосами, золотистыми глазами и едва заметными шрамами на руках, подбородке и одной из щек. Она одета в сверкающие золотые доспехи и огненную корону.

Это, должно быть, Арати, царица богов, представляющая меня жителям Рая. Она отмахивается от моего раздражения, лучезарно глядя на толпу внизу.

— Как вы знаете, моя племянница вела необычную жизнь смертной. Хотя мы, боги, не имеем власти в Нэтэре и поэтому не могли видеть, где она выросла, мы с нетерпением наблюдали, как только она появилась — и о чудо, она заслужила свою божественность, спасая тысячи душ и их будущее потомство из того самого ада, в котором она когда-то побывала. Поскольку ее земная жизнь и смерть превзошли благородство, судьба определила ее будущее здесь, в Раю. Все до единого, приветствуйте нашу новую богиню…

— Я не гребаная богиня, — огрызаюсь я.

Фу ты. Мой голос звучит гораздо громче, чем ожидалось.

Жители Рая потрясенно замолкают, и Арати поворачивается, чтобы свирепо посмотреть на меня, как раз в тот момент, когда воспоминание обрывается и на его место приходит другое. На этот раз я прогуливаюсь с Гален по причудливо идиллическому лесу, залитому потусторонним солнечным светом.

— Какой был смысл связывать меня с ними, если они должны были вот так просто остаться позади? В какую игру ты играла, связывая нас вот так? — Спрашиваю я.

Гален мягко улыбается, ее всевидящие глаза-калейдоскопы переливаются всеми цветами радуги. — Это была не игра, моя бесстрашная. Это все только ты.

— Думаю, я бы знала, если бы была…

Я замолчала, вспоминая интимные моменты со своим квинтетом. Во время секса или нет, по мере того, как я становилась ближе к каждому из них необратимым образом…

Гален кивает. — Это правда. Ты привязала их к себе, хотя и бессознательно. Видишь ли, мы, боги, черпаем свою силу в поклонении. По мере того, как ты становилась ближе к своему квинтету, который по-своему боготворил тебя, ты, естественно, становилась более могущественной. Как ревенант, ты не могла получить доступ ко многим способностям, которые принадлежали тебе по праву рождения. Однако ты получила доступ к своей священной магии — той самой магии, которая связывает наследие воедино. И результат, твой квинтет связан и их проклятия разрушены.

Я на мгновение замолкаю. — Но если бы ты знала, что я окажусь здесь, зачем вообще было подбирать нас друг другу? Зачем заставлять их проходить через это?

— Несмотря на то, во что верят в мире смертных, мы, боги, не имеем реального контроля над соединением душ. Будь то платоническая или эпическая любовь, это замысел самой судьбы, а судьба — это сила, перед которой даже мы, боги, должны преклоняться, — мягко объясняет Гален. — Кто бы ни принадлежал квинтету, это не в нашей власти. Я всего лишь предвидела, что тебе понадобятся твои родственные души, хотя признаю, что мне действительно пришлось вмешаться, чтобы собрать весь твой квинтет в Эвербаунде одновременно. Анонимный звонок семье Фростов, фальсификация переписки с Гранатовым Магом, распространение слухов о сбежавшем злодее, за которым должен следить некий страж Лимба…

Ее нежный голос затихает, и внезапно я снова оказываюсь рядом с бессознательным телом Эверетта. Это неприятно, когда воспоминания возвращаются в мою голову, как потерянные кусочки головоломки.

Я опускаюсь на пол с гримасой от боли, оставшейся в моих конечностях. Моя коса снова превращается в кинжал, который я убираю подальше.

Если я раньше бессознательно привязывала свои пары к своему теневому сердцу, значит ли это, что я могу использовать ту же священную магию чтобы привязать их к себе сейчас?

Я выпрямляюсь, когда Ашер Дуглас громко стучит в приоткрытую дверь кабинета Эверетта, входя в нее, закутанный в нелепое количество курток.

— Черт возьми, Фрост, я знаю, что ты больше не спишь, но мне нужно немного вздремнуть, если я собираюсь продолжать терпеть…

Он замолкает, замирая на месте, когда видит меня. Его рука опускается к маленькому пистолету на бедре.

Я усмехаюсь. — Если ты собираешься напасть на меня, по крайней мере, используй что-нибудь интересное. Например, кинжал. Или булаву.

Боги, прошло слишком много времени с тех пор, как я по-настоящему дралась с кем-то, владеющим булавой.

Дуглас корчит гримасу, достает фонарик, на секунду ослепляет меня им, более тщательно проверяя мои зрачки, и, наконец, хмыкает, снова выключая его.

— Ладно, ты официально самое странное существо, с которым я когда-либо сталкивался. Как ты вообще…

— Вылечи его сейчас, и никогда не задавай мне вопросов, — советую я, раздражаясь из-за боли, вспыхивающей в моем плече и лодыжке.

Охотник за головами качает головой, бормоча что-то себе под нос о том, что я «таракан космических масштабов», и опускается на колени рядом с Эвереттом. Он снимает изодранный плащ и пропитанную кровью рубашку под ним, чтобы взглянуть на глубокие следы когтей.

При виде такой ужасной раны на моем элементале мое горло болезненно сжимается. Я не могу перестать вспоминать, каким побежденным он выглядел, когда лежал там, на той чертовой улице, глядя на упыря, который собирался прикончить его.

Если бы я опоздала на мгновение…

Нет. Я не могу думать об этом.

Дуглас сосредоточен, его руки над раной загораются мягкой зеленой магией. Его глаза тоже слегка светятся, напоминая мне, что у него есть дар улавливать магические сигналы, даже свои собственные.

Это первый раз, когда я вижу, как он использует исцеляющую магию вблизи, и я улавливаю микровыражение боли, которое мелькает на его лице, когда он начинает залечивать самую серьезную рану Эверетта. Это настолько неуловимо, что человек, выросший в нормальном мире самовыражения, пропустил бы это мимо ушей.

Но, как и все выходцы из Нэтэра, я выросла, улавливая мельчайшие изменения в выражениях лиц. Нетрудно понять, что у наследника вызвало такую реакцию.

Когда он видит, что я анализирую его, он прогоняет меня. — Дай мне место для работы, ты, гребаный зомби.

— Чувствовать боль тех, кого ты исцеляешь. Какое поэтическое проклятие, — размышляю я, восхищаясь садизмом.

Дуглас вздрагивает, прежде чем пригвоздить меня пылающим взглядом. — Слушай, как бы ты ни додумалась до этого, держи свой гребаный рот на замке.

Я бросаю взгляд на впечатляющий прогресс, которого он уже добился с Эвереттом. Он, кажется, чрезвычайно искусен в исцелении, несмотря на свое проклятие.

— Следующей я исцелю тебя. Уверен, что именно поэтому Фрост вообще вызвал меня. — Он бросает взгляд на мое окровавленное плечо. — Укус вампира, верно? Должно быть достаточно быстро.

— Не беспокойся.

— Послушай, Телум. Я устал, и мне на самом деле наплевать на твои маленькие «ой», но Фрост платит лучше, чем кто-либо другой, так что если он скажет вылечить свою жуткую подружку-нежить…

— Это не сработает, так что брось это.

Ашер Дуглас полностью игнорирует мои слова, когда заканчивает с Эвереттом и переходит ко мне. Его руки загораются зеленой магией и зависают над моим плечом, но, как я и ожидала, ничего не происходит.

Он корчит другую гримасу. — Ты просто слишком дрянная для нормального исцеления, да?

Виновна по всем пунктам обвинения.

Дуглас протяжно и громко вздыхает, как будто это его ужасно раздражает. Он бросает взгляд на дверь, чтобы убедиться, что никто не проходит мимо, проверяет, что Эверетт все еще без сознания, а затем устремляет на меня серьезный взгляд.

— Я все еще могу исцелить тебя, если ты поклянешься богами держать рот на замке.

Я с любопытством выгибаю бровь. — Прекрасно. Клянусь собой.

Заклинатель усмехается, пропустив мою внутреннюю шутку, прежде чем снова сосредоточиться на моем плече. На этот раз его руки светятся мягким белым светом, но глаза не светятся. Покалывающая сила разливается по моему плечу жидким теплом, сразу же устраняя боль. Я чувствую, как магия распространяется дальше, успокаивая затяжную боль, которую я чувствовала с момента пробуждения. Если Дуглас и чувствует боль на этот раз, он этого не показывает.

Я бросаю взгляд на его светящиеся руки. — Это священная магия.

Та же самая неуловимая сила, которую Пиа — нет, Гален — использовала, чтобы исцелить меня, даже когда я была ревенантом. Той же магией, которой я предположительно могу владеть, как только наконец пойму, как это делается.

Может быть, это единственный вид магии, который может исцелить меня теперь, когда я полубогиня, а не ревенант.

Он переходит к моей укушенной лодыжке, не спрашивая, где болит. — Ага.

— Ты святой? — спросила я.

— Не твое собачье дело. Но нет.

Помимо Сайласа, я впервые встречаю другого гибридного заклинателя. Думаю, священная магия хорошо сочетается со всеми другими видами магии.

Дуглас заканчивает и прикасается к моему плечу. Это клинический прием, но мой желудок все еще сводит судорогой. Я отстраняюсь от контакта, смеряя его своим самым уничтожающим взглядом.

— Эй. Расслабься. Сообщение получено. — Он приседает, мудро увеличивая расстояние между нами, и прищуривается, глядя на меня. — Эй. Ты могла убить меня, когда я охотился на тебя несколько месяцев назад. Почему ты этого не сделала?

Я повожу плечом, испытывая облегчение от того, что мне больше не нужно глушить боль.

— Твоя смерть была бы менее забавной, чем снова сражаться с тобой в будущем. Кроме того, я не забираю жизни без веской причины. Ты не давал мне её. Пока что, — продолжаю я, давая ему понять, что мы не собираемся становиться друзьями.

— Хм. Понятно.

Не задерживаясь, Дуглас ворчит, поднимая с пола без сознания тело Эверетта, прежде чем войти в примыкающую к нему комнату профессора. Помимо замерзших окон и льда повсюду, ясно, что именно здесь Эверетт жил с тех пор, как все произошло.

Высокий охотник за головами укладывает Эверетта на кровать, потягивается и поворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его.

— Если ты кому-нибудь расскажешь, что я вернулась, у тебя не будет времени пожалеть об этом, прежде чем ты умрешь.

— Ты не очень-то любишь людей, да?

— Ты сам такой же.

Он отрывисто смеется. — Поверь мне, я не заинтересован в том, чтобы усложнять себе жизнь, ввязываясь в тот дерьмовый шторм, который ты собираешься устроить. Пока Фрост продолжает платить большие деньги, я лучший союзник, который у тебя когда-либо был, так что твой секрет в безопасности со мной. А теперь пошевеливайся, потому что меня ждут неудобная подушка и пять часов дерьмового сна.

Я запираю двери, как только он уходит, чувствуя, что на них наложены новые защитные магические чары. Затем сажусь на кровать рядом с Эвереттом. Либо я провела последние шесть месяцев, ленившись в Раю, либо воскрешение просто отняло у меня много сил, потому что простое сидение на такой удобной кровати делает мое истощение в десять раз более заметным.

Эверетт слегка перемещается рядом со мной, немедленно привлекая мое полное внимание. Меня охватывает облегчение, когда его глаза цвета ледника открываются в усталом замешательстве. Затем он резко выпрямляется, температура вокруг нас падает еще больше — пока его безумный взгляд не останавливается на мне.

— О, гребаные боги на небесах, — хрипит он, немедленно притягивая меня в свои объятия. — Это было по-настоящему.

Его легкий мятный аромат окружает меня, когда он утыкается лицом в мою шею. Его дыхание становится таким же прерывистым, как и тогда, когда он нес меня обратно в Эвербаунд. Он дрожит, потому что здесь становится еще холоднее.

Я обнимаю его так же крепко, но когда я вздрагиваю, он резко вдыхает и практически вскакивает с кровати, чтобы убежать.

— Черт возьми. Ты слишком холодная. Ты слишком холодная, и это все моя вина, и ты не можешь снова приблизиться ко мне, иначе ты можешь…

— Эверетт, — говорю я, пытаясь его успокоить.

Слишком поздно. Он снова паникует, проводит окровавленными руками по своим белым волосам, слегка спотыкается, его грудь быстро поднимается и опускается.

Как человек, переживший в прошлом больше чем достаточно срывов, вызванных травмой, я считаю, что лучше всего, когда тебя из этого состояния резко выдёргивают. Я подхожу к нему. Игнорируя его протест, и беру его за руку таща в смежную ванную. Я снимаю ботинки, кладу кинжал из эфириума на столешницу и тянусь к нему.

— Нет. Прекрати. Ты не можешь продолжать прикасаться ко мне, — выдыхает он, даже когда я начинаю снимать с него порванную одежду. — Я сейчас слишком неустойчив. Если я сделаю неверное движение, я могу заморозить тебя, или причинить боль, или…

— Водопровод все еще работает? — Я проверяю, заходя за стеклянную перегородку душа.

Каким бы ни был его ответ, я не улавливаю его, когда включаю душ, переключая регулятор на горячую воду. Я ощущаю легкую пульсацию обычного магического согревающего заклинания, прежде чем насадка для душа начинает обрызгивать меня горячей водой.

Спасибо гребаной вселенной. Тепло.

— Иди сюда, — говорю я Эверетту, не заботясь о том, что моя одежда теперь насквозь промокла.

Он все еще дышит слишком часто. Он несколько раз поправляет разорванную рубашку, прежде чем снять ее полностью, делая неуверенный шаг ближе, затем снова в сторону. В тусклом свете и сквозь запотевшее стекло я едва могу разглядеть большой шрам, идущий вниз по его торсу, пока не заканчивается на правом бедре.

Наконец, Эверетт спрашивает: — Тебе все еще больно? Ашер исцелил тебя?

— Есть только один способ это выяснить.

Прямо сейчас мой элементаль в состоянии шока. Мне нужно заставить его сосредоточиться на чем-нибудь, пока он не сможет полноценно дышать и ясно мыслить. Я просто должна быть тем, на чем сосредоточится этот великолепный наследник.

О, горе мне.

Через стекло он на мгновение задерживает мой дерзкий взгляд, прежде чем сглотнуть и снять остальную одежду. Я не включила свет в ванной, поэтому единственный источник света — это свет лампы, проникающий через дверной проем. Все еще достаточно светло, чтобы я могла различить каждое маленькое тревожное движение Эверетта, когда он встает рядом со мной за стекло.

Как только горячие брызги попадают на его холодную кожу, это пространство заволакивает дополнительный пар — но он не замерзает, благодаря магии, которую, как я подозреваю, мой дотошный элементаль нанял кого-то, чтобы установить на водопровод.

Я беру одну из его рук, направляя ее к своему мокрому пальто. Эверетт колеблется лишь мгновение, прежде чем осторожно снять с меня мокрую одежду. Я не пропускаю его прерывистый вздох облегчения, когда он не видит раны на моем плече или лодыжке, но он немедленно хватает ближайшее мыло и мочалку, чтобы смыть с меня засохшую кровь.

Моя попытка успокоить его срабатывает. С каждой проходящей секундой его дыхание стабилизируется, пока он не становится полностью сосредоточенным. Он не спорит, когда я тянусь за шампунем, чтобы нанести его на волосы. Когда мои пальцы запутываются в серебристых влажных прядях, Эверетт тихо стонет, прижимаясь своим лбом к моему.

Его голос срывается. — Даже если тебе не больно, ты не должна прикасаться ко мне. Ты понятия не имеешь, насколько я тебя недостоин. Сейчас больше, чем когда-либо.

— Тсс. Мыло попадет тебе в рот.

— Я подвел тебя. Я подвел всех нас. И я знаю, что никогда не заслужу твоего прощения, но мне нужно, чтобы ты знала, что я чертовски сожалею и…

Пока его рот все еще открыт, я просовываю внутрь два намыленных пальца. Эверетт отшатывается, давясь и выплевывая вкус мыла. Он шипит на меня в возмущенном замешательстве, успешно вырванный из той спирали ненависти к себе, которую я планирую никогда больше не слышать.

— У тебя во рту было дерьмо, так что я помыла его за тебя, — сообщаю я ему, следующим доставая средство для мытья тела.

— Мэйвен, — шепчет он. — Я серьезно. Я… изменился. Я делал вещи, которыми не горжусь.

Я делаю паузу, наконец-то обдумывая, какие неприятности это может включать. — Женщины?

— Что? — Спросил он.

— Ты трахался с другими женщинами? — Уточняю я, пытаясь сохранить свой тон непринужденным, хотя я только что сорвала крышку с бутылочки для мытья тела, когда меня пронзает как электричеством ревность.

Это резонный вопрос. Эверетт — невероятно сексуальное наследник со своими потребностями. Он больше не застенчивый девственник, так что, возможно, он решил ускорить процесс оплакивания, связавшись с другими женщинами. Не то чтобы у него были проблемы с поиском желающих его партнеров, несмотря на конец света или нет.

Я не виню других женщин за то, что они были согласны прыгнуть в постель к моему великолепному элементалю, но если он назовет кого-нибудь по имени, мне придется убить их за то, что они прикасались к тому, что принадлежит мне.

Эверетт смотрит на меня достаточно долго, и я уже собираюсь повторить вопрос, но внезапно оказываюсь висящей вниз головой, перекинутая через одно из его плеч. Я ахаю, пытаясь ухватиться за его мокрое тело, когда он выбегает из быстро покрывающегося льдом душа. Резко прижимая меня к кровати, он нависает надо мной, капли холодной воды падают с его мокрых волос на меня, а холодный воздух покалывает все мое влажное обнаженное тело.

В этом свете я наконец-то могу разглядеть чистую, дикую ярость, запечатленную на его красивом лице со шрамом. У меня перехватывает дыхание.

— Скажи мне, что ты, блядь, не спрашивала меня, спал ли я с другими женщинами, в то время как я месяцами мучился, пытаясь вспомнить, как, блядь, дышать без тебя, — мрачно предупреждает он.

— Эверетт…

Мой пульс подскакивает, когда одна из его рук внезапно обхватывает мою шею, нежное давление заставляет мои губы приоткрыться. Его ледяные глаза впиваются в мои.

— Спроси меня еще раз. Спроси, изменял ли я тебе.

— Технически, это не измена, поскольку я была вроде как мертва, — указываю я.

Черт возьми. Это было неправильно сказано. Теперь он разозлился еще больше.

— У меня есть одна хорошая вещь в жизни. Ты. И вот так просто ты ушла. Мертвая у меня на руках. Ты хоть представляешь, что это со мной сделало?

Неконтролируемая надломленность в его голосе причиняет мне боль.

Мой бедный снежный ангел. Я протягиваю руку, чтобы обхватить его совершенное лицо, притягивая ближе, пока не могу поцеловать его покрытую шрамами челюсть.

— Я начинаю понимать, — шепчу я.

А потом я целую его.

9

Мэйвен

Как только я начинаю целовать его, Эверетт тает рядом со мной, хрипло постанывая. Его рука скользит от моего горла к затылку, прежде чем он внезапно поглощает меня.

Это не мой нежный элементаль, пытающийся все делать мягко и неспешно.

Вместо этого он груб. Зол. Он целует меня так, словно хочет наказать за то время, которое мы провели порознь. Несколько долгих мгновений я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, как он завладевает моими губами, пока не вспоминаю, как сильно ему нравится причинять боль.

Я прикусываю его нижнюю губу.

Иней покрывает всю мою шею сзади, заставляя меня задыхаться.

Эверетт ругается и отстраняется от меня, отдергивая руки, как будто думает, что причинил мне боль. — Черт возьми. Боги, будьте вы прокляты, Мэйвен, я не могу этого сделать. Я все время едва контролирую себя, но когда ты прикасаешься ко мне? Нет абсолютно никаких гребаных шансов, что я не заморожу тебя до смерти, если я… если мы…

Он опасно близок к тому, чтобы застрять в собственной голове по этому поводу, поэтому я беру ответственность на себя.

Упираясь в его красивый, покрытый шрамами торс, я переворачиваюсь так, что Эверетт оказывается на спине, а я сажусь на него верхом. Я провожу пальцем по шраму, пересекающему его тело, восхищаясь тем, как зажила кожа на его скульптурной груди.

— Тебе не обязательно это трогать, — морщится он.

Я бросаю на него многозначительный взгляд. — Ничто не изменит моих чувств к тебе, так что не притворяйся, что мне труднее любить тебя с твоими шрамами.

Дыхание со свистом вырывается из него, прежде чем он хрипло произносит: — Я тоже тебя люблю. Я так чертовски влюблен в тебя. Меня убивало, что я не смог ответить тебе тем же, когда… когда ты была…

Меня внезапно тянут вниз для еще одного страстного поцелуя. Пальцы Эверетта холодны как лед, когда они скользят по моему телу и крепко прижимаются к бедрам. Этот дополнительный холод — ещё одна вспышка ощущений на фоне нашего обмена.

Когда я отодвигаюсь назад ровно настолько, чтобы подразнить его эрекцию своей задницей, он издает сдавленный звук и прерывает поцелуй. Его щеки пылают, пока он пытается выдавить из себя слова.

— Я… блядь. Прошло шесть месяцев.

— Чертовски долго, — соглашаюсь я, отодвигаясь еще дальше и слегка приподнимаясь, пока его толстая, теплая эрекция не оказывается у меня между ног. Я трусь об него, дрожа от восхитительного ощущения, когда он касается этого идеального местечка рядом с моим клитором.

Боги, он мне так чертовски нужен. Я чувствую, как моя влага растекается по его члену, подготавливая его для меня.

Эверетт отрывисто ругается, его пальцы почти до боли сжимаются на моих бедрах, когда он на мгновение закрывает глаза. — Я имею в виду, что прошло шесть месяцев. Я… Черт, ты такая чертовски красивая, я…

О. Он имеет в виду, что изо всех сил старается не кончить быстро из-за чистого волнения.

Точно так же, как он сделал, когда мы впервые поцеловались.

Мне нравится сознавать, что мой элементаль льда так беспомощно привязан ко мне. По крайней мере, я знаю, что это взаимно, когда снова прижимаюсь к нему, наслаждаясь его тихим стоном.

Протягивая руку, чтобы подразнить мои сиськи, я наслаждаюсь тем, как его внимание переключается на них, а дыхание становится прерывистым. Я снова качаюсь вперед, и это пьянящее прикосновение его члена ко мне вызывает еще более волнующие мурашки по моему позвоночнику, когда мои губы приоткрываются.

— Боги, — выдыхает он.

— Богиня, — поправляю я, ухмыляясь.

Эверетт стонет. — Да. Моя богиня. Дай мне то, что мне нужно. Сделай мне больно.

Желая увидеть, как он снова теряет контроль, я легонько провожу ногтями по его груди, ровно настолько, чтобы причинить ту дразнящую боль, которую он так хочет.

Эверетт яростно ругается — и внезапно я оказываюсь под ним. Его великолепное, покрытое шрамами тело вдавливает меня в матрас, его набухший член скользит по моему гладкому входу, дразня его снова и снова, пока он шепчет мне на ухо грубым от сдержанности голосом.

— Мое удовольствие. Моя боль. Какие бы осколки ни остались от меня, они все твои. Я твой.

Боги, да.

Прижимаясь к его твердому члену, я клянусь, насколько это приятно. — Весь мой. Трахни меня, Эверетт. Ты нужен мне. Мне нужно…

Он выпрямляется и входит в меня так грубо, что у меня срывается голос. Моя голова откидывается назад, и прежде чем я успеваю подумать об этом лучше, гребаное потрясающее ощущение того, что я вот так растянута и наполнена, заставляет меня провести ногтями по его спине — и, еще раз прерывисто выругавшись, Эверетт выходит, прежде чем снова врезаться в меня.

— Да, — выдыхаю я, обвивая ногами его бедра. Прошло шесть месяцев с тех пор, как меня трахали, и, очевидно, моему телу нужна секунда, чтобы привыкнуть.

Ледяные глаза Эверетта пожирают меня, как будто я — пиршество, по которому он изголодался, пока он ждет меня. Когда я беспокойно извиваюсь рядом с ним, нуждаясь в большем, он толкается снова — сильно.

Черт, это просто потрясающее ощущение.

Эверетт снова стонет, но на этот раз резко, переходя в монотонное повторение. — Нежно. Нежно. Будь нежен.

— Я? Нежно? Сейчас? Невозможно, — задыхаясь, смеюсь я, целуя его в подбородок.

Он прижимается своим лбом к моему, тяжело дыша. — Я разговаривал сам с собой.

Он пытается быть нежным со мной? К черту это.

Поднимая голову, я зажимаю его нижнюю губу зубами, прикусывая ее гораздо сильнее, чем раньше, в то время как сжимаюсь вокруг его члена, отчаянно желая большего.

Вот и все. Мой прекрасный, покрытый шрамами элементаль вознаграждает меня еще одним толчком, за которым следует еще и еще, его бедра прижимаются к моим. Прикосновение кожи к коже эхом разносится по его холодной комнате, когда удовольствие проносится по моему организму. Мой пульс учащается, когда я стону.

— Черт возьми, — стонет Эверетт, сильнее входя в меня. — Боги, блядь, черт, в тебе так чертовски хорошо. Такая теплая и влажная. Твоя идеальная киска душит меня. Блядь.

Когда я снова сжимаюсь вокруг него, он теряет ещё один клочок самообладания. Он трахает меня с самозабвением, постанывая и ругаясь так чертовски восхитительно. Я смутно осознаю, что простыни под нами покрываются инеем. Он и на моей коже — дополнительный укус, усиливающий всё напряжение, разливающееся по телу.

Но когда мои ноги начинают дрожать, я забываю обо всем на свете и еще крепче прижимаю к себе элементаля.

— Еще, — шепчу я, наслаждаясь каждым его неконтролируемым, диким толчком во мне. — Черт, мне нужно еще. Боги, Эверетт, пожалуйста, просто…

Он кусает меня за шею чертовски сильно.

Я вздрагиваю, когда дополнительная доза неистовой, собственнической стимуляции посылает ударную волну прямо в нижнюю часть моего живота, и вот так я кончаю жестко и быстро. Эверетт чувствует, как моя киска сжимается вокруг него, и его ритм сбивается, становясь диким. В отчаянии. Комната охлаждается на несколько градусов, когда он жестко трахает меня, выжимая все до последней капли из моего затяжного оргазма, пока, наконец, он не разбивается вдребезги.

С хриплым криком он зарывается глубже, и все вокруг нас внезапно покрывается льдом. За долю секунды замерзшие кристаллы образовались на изголовье его кровати, простынях, по всему потолку, на его плечах и вниз по моим бедрам.

От холода у меня перехватывает дыхание, но я в безопасности. В груди снова начинается жжение. Я пытаюсь отдышаться, у меня кружится голова, когда Эверетт прижимается ко мне.

Задыхающийся. Опустошенный. Дрожащий.

Интересно, смогу ли я когда-нибудь насытиться зрелищем того, как он кончает. Это чертовски красиво.

— Черт, — медленно начинает осознавать он, оживая, когда видит лед повсюду. — Я потерял контроль.

Я ухмыляюсь, мягко поглаживая его спину там, где я царапнула ее ранее, чтобы унять жжение.

— Я заметила. Мне понравилось.

Он ненадолго сосредотачивается на льду вокруг нас, пока он весь не тает, растворяясь в безвредной прохладной воде, прежде чем скатывается с меня. Но хотя мой пульс учащается, а приятное покалывание не проходит, я чувствую легчайший укол разочарования потому что… в моей груди не щиплет.

Это значит, что метки Эверетта там нет.

Я понятия не имею, как использовать свою священную магию или что мешает мне соединиться с…

О.

Конечно.

Квинтеты привязаны к сердцам, и, насколько я знаю, в данный момент у меня нет сердца, к которому можно было бы привязать мой квинтет. Даже теневого сердца, к которому они были привязаны в прошлый раз, нет, поскольку оно исчезло, когда мое предназначение ревенанта было выполнено.

Я понятия не имею, как я вообще живу без сердца, но как это не имеет значения. Что важно, так это снова разрушить проклятия моего квинтета, потому что отсутствие наших уз действительно начинает действовать мне на нервы.

Мне нужна эта связь с ним. Со всеми ними.

Так или иначе, я получу гребаное сердце. Сразу после того, как получу их обратно.

Я оборачиваюсь и вижу, что Эверетт смотрит на меня с обожанием. Леденящий душу собственнический оттенок в его арктических глазах заставляет меня улыбнуться. Он притягивает меня к себе, передвигая и поправляя одеяла, пока не может подоткнуть вокруг меня сухие простыни, чтобы защитить от холода в комнате.

— Боги, я так скучал по твоему теплу, — шепчет он мне в плечо.

— Я тоже скучала по тебе, — бормочу я в ответ, все еще приходя в себя после чертовски потрясающего секса.

Руки Эверетта сжимаются вокруг меня. Когда он делает глубокий вдох, я точно знаю, о чем он собирается спросить.

— Мэйвен. Как это возможно, что ты вернулась? Где, черт возьми, ты была последние шесть месяцев?

Я не продумала лучший способ сообщить новость о своей личности. Должна ли я воздержаться от рассказа ему, пока не смогу объяснить одновременно всем в моем квинтете? Что, если он поведет себя так же, как Кензи, и поначалу будет не уверен, как реагировать на меня?

— Ты знаешь, меня убивает, когда ты что-то от меня утаиваешь, — тихо напоминает мне Эверетт. — Однажды ты сказала, что будешь стараться лучше. Не совершай ошибку, думая, что я стал более терпеливым.

Он мне угрожает? Я ухмыляюсь, извиваясь в его руках, чтобы рассмотреть его лицо.

— Может быть, я хочу посмотреть, как ты выйдешь из себя. Должно быть, на сердитого Эверетта стоит посмотреть.

Его взгляд искрится холодным предупреждением, и, боги, он хорошо выглядит, когда раздражен. — Да помогут мне боги, я прикую твою прекрасную задницу наручниками к этой кровати невермелтом, пока ты не перестанешь увиливать. Мне нужно знать, где ты была и как вернулась, потому что я все еще изо всех сил пытаюсь поверить, что ты действительно здесь. Такое чувство, что ты только что свалилась с проклятого неба…

У меня вырывается смешок, прежде чем я прочищаю горло, приходя в себя. — Я так и сделала.

Эверетт вытаращил глаза. — Что?

Я должна покончить с этим. Ему понадобится время, чтобы привыкнуть к тому, что его соединили с полубогиней, нравится ему это или нет, поскольку, черт возьми, я никогда не отпущу ни одного из своих партнеров.

Я решаю не стесняться в выражениях. — Я пришла из Рая.

Он перестает дышать, его глаза расширяются, когда он осознает тот факт, что смертные не могут попасть в Рай.

— Моя мать отвела меня туда после того, как мое предназначение ревенанта было выполнено, — добавляю я.

На несколько долгих мгновений в комнате повисает тяжелая тишина. Наконец, Эверетт медленно выдыхает.

— Если ты попала в Рай, это означает, что ты стала божеством. То есть ты была…

— Богиней. Временно, — добавляю я, морщась. — Не волнуйся, я все уладила. Я снова стала полубогиней.

Я думаю.

— Срань господня. Это так много объясняет, и все же… — Он умолкает, на мгновение замирает в раздумьях, а затем стонет. — Ох. О, боги. Пожалуйста, скажи мне, что твоя мать не та, за кого я ее принимаю.

— Синтич, — подтверждаю я, затем замечаю, что его щеки стали ярко-красными. — Что такое?

— Ничего. Просто серьезно сожалею о некоторых своих прошлых молитвах к твоей матери, — ворчит он, снова пряча лицо у меня на плече, как будто хочет спрятаться.

Он такой чертовски очаровательный. Я чувствую, как колотится его сердце рядом со мной, но, по крайней мере, у него нет полномасштабной панической атаки, как раньше. Я приму это за хороший знак.

Затем Эверетт напрягается, садится и хмуро смотрит на меня. — Подожди. В легендах, которые передают элементали, говорится, что когда существа восходят в Рай, это навсегда. Божественные существа принадлежат Раю и не могут жить в мире смертных. Так как же ты…?

Я рассеянно провожу рукой по его шраму. — Я не знаю. Мои воспоминания о последних шести месяцах еще не вернулись. Важно то, что я нашла способ, и я вернулась. Для тебя. Для всех нас. Я соберу наш квинтет по кусочкам, чего бы это ни стоило.

При этой мысли выражение его лица меняется с мягкого на страдальческое. — На данный момент я не знаю, сможешь ли ты собрать нас воедино. Я хотел позаботиться о них, как ты просила. Я пытался, но… боги, я потерпел неудачу. Наш квинтет едва существует из-за меня. Прости…

— Эверетт. — Я приподнимаюсь на локте, полная решимости заставить этого великолепного мужчину прекратить извиняться передо мной без всякой чертовой причины. — Это я должна извиняться. С моей стороны было нечестно просить тебя об этом. Это не твоя вина, что я умерла, как идиотка — и ты ничего не мог поделать с тем, что сотворило твое собственное проклятие, не говоря уже об их.

Напоминание о том, что мой квинтет был оставлен на милость их проклятий, заставляет мой желудок чувствовать пустоту.

— Где они? — Шепчу я. — Я только слышала, что Бэйлфайр где-то на севере.

Холодок пробегает по моей обнаженной верхней половине тела, когда голос Эверетта становится мрачным и хриплым.

— Честно говоря… Я не уверен, что Бэйлфайр технически существует внутри этого дракона. Он просто дикий. Бриджид время от времени оповещает меня. Я посылаю ресурсы и помощь Децимусам, чтобы они помогли защитить дракона от любого, кто захочет охотиться на него из-за его чешуи.

Во мне вспыхивает гнев. Они не могут охотиться на мою пару, и я отказываюсь верить, что его дракон полностью одержал верх.

Эверетт продолжает, потирая лицо. Чем дольше мы говорим об этом, тем больше я практически чувствую исходящие от него напряжение и изнеможение.

— Сайлас здесь физически. Психологически это редкость. У него бывают хорошие и плохие дни, но в основном плохие были в течение нескольких месяцев. Как только мы вернулись сюда после битвы, он заковал себя в железо и просто вроде как… сдался. Что бы голоса забрали его.

Боги, я ненавижу его проклятие. Решимость вернуть их крепнет во мне с каждой секундой.

Я делаю глубокий вдох. — А Крипт?

Он молчит.

— Эверетт. Где Крипт?

— Долгое время он был увлечен убийствами. Я собирал любую информацию, какую мог, о наилучших целей для его способностей, отсылал его, и тогда он возвращался за следующей. Я продолжал находить для него задания, потому что если бы я этого не делал… — Эверетт качает головой. — Этот гребаный инкуб нарочно слишком усердствовал, чтобы его проклятие сказалось сильнее. Он хотел перегореть.

Что? Зачем ему…

О, мои гребаные боги.

Он пытался присоединиться ко мне в Запределье.

Я сажусь, высвобождаясь из объятий Эверетта, чтобы дышать ровнее. Злость даже близко не описывает то, что я чувствую. Я знала, что они будут страдать от своих проклятий, но теперь я так чертовски зла, что мне потребовалось так много времени, чтобы вернуться из Рая.

Прохладная рука Эверетта успокаивающе проводит по моей спине, обвивается вокруг талии и снова притягивает меня ближе, как будто он ничего не может с собой поделать.

— Все, что у меня было, — это воспоминания о тебе, включая их. Даже адски несчастный и сломленный, я хотел сдержать данное тебе слово. Но это не оправдание. Я мог бы поступить по-другому. Прости…

— Это последний раз, когда ты извиняешься, — настаиваю я как можно мягче. — Ни в чем из этого нет твоей вины.

Это моя. Я потерпела неудачу шесть месяцев назад, и мой квинтет поплатился за это. Если бы я только лучше планировала, усерднее боролась, делала так много вещей по-другому…

Прямо как тогда, когда я была подростком, молча ругая себя за свои недостатки, до меня доносится голос Лилиан.

— Ты слишком строга к себе, маленький ворон. Неудача — это не провал, это урок, а ты всегда быстро училась. Когда ты решаешься на что-то, ничто не стоит у тебя на пути. Ты родилась с такой силой и великолепным потенциалом, я только хотела бы, чтобы ты это знала.

Лилиан.

Еще больше ее осторожных слов из прошлого медленно возвращаются ко мне, посылая через меня новое осознание. Я выпрямляюсь, глядя на Эверетта.

— Лилиан. Она…?

— Она жива, здесь, в Эвербаунде, — говорит он, крепче обнимая меня за талию и притягивая к себе.

Внезапно я оказываюсь боком у него на коленях, чтобы он мог прижать меня к себе, плотнее укутывая одеялом. Малый намек на настороженность тянет меня за живот, напоминая, что он уже некоторое время прикасается ко мне своей кожей, но это легко игнорировать.

На самом деле, приятно, когда меня вот так обнимают, когда мое лицо прижато к его шее, а он нежно целует меня в макушку. Он настаивает, что изменился, но по-прежнему чертовски нежен со мной.

— Мне нужно ее увидеть, — говорю я ему.

— Завтра.

Он поворачивается, увлекая меня за собой, пока я не оказываюсь лежащей, а он защищающе обвивается вокруг меня. Мы оба все еще обнажены. Когда он протягивает руку, чтобы выключить свет рядом с кроватью, его спальня погружается в мирную, приятно прохладную темноту, но мне удобно прижиматься к нему вот так, как будто он впитывает мое тепло через одеяло, чтобы отдать его обратно.

Это успокаивает, но мне пока не стоит отдыхать. — Где в замке Лилиан? Мне нужно поговорить с ней…

— Завтра. Ты устала. Мне нужно, чтобы ты отдохнула, чтобы я не сошел с ума вместе с остальными.

— Я не могу сейчас заснуть, — тихо протестую я, пытаясь подавить зевок.

— Ты можешь и сделаешь это, чтобы хорошо отдохнуть и встретиться с Лилиан завтра за завтраком.

Завтрак с Лилиан? Боги, не могу дождаться, когда увижу ее.

Она была единственным человеком, которому я доверяла, когда росла в Нэтэре, и я скучала по ней с тех пор, как ушла оттуда. Я хочу настоять на том, чтобы мы пошли сейчас, но это был один долбаный долгий день. У меня все еще не было времени как следует все обдумать, но усталость давит мне на веки.

— Мэйвен, — шепчет Эверетт мне в макушку.

— Хммм?

— Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала.

Эти слова пронзают меня воспоминаниями о боли.

— Все, что угодно, — повторяю я сквозь зевоту.

— Никогда больше, черт возьми, не бросай меня.

Я закрываю глаза. — Я никуда не уйду.

10

Крипт

Все начинается как всегда.

Я иду незамеченный сквозь толпу пестрых, неописуемых аур. Они безвкусны по сравнению с аурой, окружающей очаровательную девушку на сцене, к которой меня тянет. Ее аура та же самая соблазнительно насыщенная, мерцающая темно-лиловая, которая в первую очередь вернула меня в Эвербаунд.

Когда я ступаю в мир смертных и впервые вижу ее лицом к лицу, я меняюсь.

Я принадлежу ей.

Она моя.

Эти потрясающе умные глаза таят в себе навязчивые тайны, которые мучают меня с самого начала. Без единого слова, сказанного между нами, я чувствую это — что в ткани ее существа есть что-то такое, из чего состоит моя собственная душа.

Это не все, что я чувствую. Я убрал стены, которые воздвиг так давно, и теперь каждая эмоция, которую я испытываю в ее присутствии, свежа. Волнующая. Даже когда она пытается отвергнуть нас, это потрясающе неожиданно.

Наблюдение за ней становится зависимостью. Я день за днем наблюдаю за ее микровыражениями, наслаждаясь мельчайшими подробностями прекрасного разума моей темной возлюбленной. Я становлюсь олицетворением одержимого, наслаждаясь каждым мгновением, проведенным со своей хранительницей, прежде чем мое проклятие настигнет меня.

Отсюда нет выхода.

Узнать, на что похоже ощущение счастья, ни с чем не сравнимо.

Так это всегда начинается.

Но затем следует агония. Каждую ночь я наблюдаю кошмары, которые преследуют ее как неизгладимые психологические шрамы. Крики. Эксперименты. Воспитание.

Время, когда она доверилась парню, который взял у нее все, что хотел, прежде чем попытаться лишить ее жизни.

Я никогда не рассказываю ей о том, что видел из ее прошлого в воспоминаниях, которые мучают ее ночами. Как я мог? Моя хранительница пережила то, что я хотел бы заставить ее забыть. Я никогда больше не напомню ей о них и словом не обмолвлюсь об этом.

Отсюда нет выхода.

В этом чистилище — оцепенение — моя единственная защита. Но даже это становится бесполезным.

Наш квинтет сближается. Мы узнаем о ее клятве на крови и ее цели. Она говорит, что знает, как пережить все это в конце.

Это ложь. Я знаю это так же, как и она знает, что мои минуты тикают из-за моего проклятия, приближая меня к Запределью.

Но я не боюсь ни своего проклятия, ни смерти.

Я боюсь остаться без нее. Я боюсь существовать в качестве того оцепенелого небытия, которым я был до того, как нашел такую же разбитую душу, как моя. Я боюсь потерять то драгоценное время, которое у меня осталось с ней.

И это именно то, что происходит в этом цикле, который я постоянно проживаю.

Каждый вздох между нами в этом бесконечном цикле — это то, за что я бы умер. Каждая улыбка, и спор, и шепот, и поцелуй.

До того момента, как я увидел ее безжизненной на бесплодном поле боя. Ушла.

Я собирался попросить ее стать моей музой.

Притупление всех эмоций больше не работает, потому что даже оцепенение причиняет боль. Цикл начинается сначала, когда я вынужден заново переживать все это вместе со своим горьким прошлым.

Снова. И снова. И снова.

11

Мэйвен

Я едва вижу сквозь огромное количество зимней одежды, в которую меня завернул Эверетт, когда на рассвете мы покидаем квартиру бывшего профессора. Просыпаться мне было на удивление трудно, так как после воскрешения я спала как убитая, но у меня возникло неприятное ощущение, что мой взвинченный элементаль вообще не спал.

— Мы должны застать ее пораньше, прежде чем она отправится в временные храмы в Халфтоне. Она ходит туда почти каждый день, — объясняет Эверетт, держа меня за руку через пушистые перчатки, которые на мне надеты.

Каждый раз, когда мы подходим к очередному коридору, он останавливается, чтобы выглянуть из-за угла и убедиться, что в этих коридорах нет Реформистов под его командованием. Я лишь мельком увидела Эвербаунд в ночной темноте, но в холодном утреннем свете я действительно могу оценить, насколько более пустынным стал этот готический замок.

Неконтролируемая сила Эверетта преобразила замок Эвербаунда. Это всегда было готическое чудовище, но теперь его окна покрыты инеем, коридоры застеклены мерцающими кусочками льда, и даже тени в этом жутком каменном лабиринте кажутся ледяными.

Когда мы спускаемся по лестнице и сворачиваем в другой зал, я понимаю, что мы проходим мимо восточной библиотеки Эвербаунда. Меня осеняет идея.

— В библиотеке Эвербаунда есть книги по священной магии? — Спрашиваю я, воодушевленная перспективой наконец-то узнать, как, черт возьми, использовать свою магию.

Согласно Гален, священная магия подпитывается поклонением. Но, похоже, помогает и жатва душ. Может быть, есть что-то, чему я могла бы научиться, чтобы узнать о своих досадно дремлющих новых способностях.

Брови Эверетта хмурятся. — Я сомневаюсь в этом. Подобные записи хранились бы в храмах для всех, кто может использовать священную магию. Ну, знаешь, святые, пророки и… — Он замолкает, прежде чем понимание появляется на его лице. — О, черт. Ты можешь использовать священную магию, не так ли?

— Едва ли, — раздраженно ворчу я.

Я годами тренировалась с легкостью использовать разрушительную магию ревенантов. То, что я не разбираюсь в священной магии до такой степени, что не могу даже исцелить себя, не говоря уже о повторной связи со своими парами, действительно чертовски раздражает.

Мы поворачиваем за очередной угол, туда, где раньше был коридор администрации, — где теперь живет Лилиан. Я умираю от желания увидеть ее, но если есть шанс, что я смогу начать учиться использовать свою магию…

Когда Эверетт останавливается у одной из дверей, я дергаю его за руку. — Возможно, нам придется украсть записи о священной магии из храма.

К моему удивлению, он соглашается без единого протеста. — Пока ты разговариваешь с Лилиан, я пошлю нескольких Реформистов забрать все, что тебе нужно, из временных храмов в Халфтоне. Многие жрецы и пророки-беженцы спасли любые записи, какие смогли, когда они пустились в бега от теневых демонов и Крипта, разрушающих их храмы.

Крипт.

Каждый раз, когда я думаю о моем пропавшем Принце Ночных Кошмаров, мне становится больно. Мне нужно найти способ выследить его или выяснить, жив ли он вообще до сих пор…

Нет. Он жив. Он должен быть жив.

Я выгибаю бровь, заинтригованная очевидным безразличием моего ранее честного партнера. — Ты не боишься, что боги покарают тебя?

— Как будто они могли придумать наказание хуже, чем за последние шесть месяцев. Если бы они собирались наказать меня, они бы уже сделали это сто раз, эти гребаные… — Он замолкает, пощипывая переносицу и вздыхая. — Черт возьми. Я не могу сейчас обругать их.

— Почему бы и нет?

— Потому что, хотя думать об этом по-прежнему безумно, некоторые из них — твоя семья, Подснежник.

Семья? Фу ты. Я не помню, заставили ли меня последние шесть месяцев считать кого-либо из богов семьей, но я сомневаюсь в этом.

Решив отложить эту неприятную мысль на потом, я возвращаюсь к текущему вопросу. — Мне нужны записи о том, как работает божественная магия. Заклинания, теории, ритуалы. Что-нибудь в этом роде.

— Договорились, — соглашается Эверетт, прежде чем постучать в дверь.

Я тяжело сглатываю, пока мы ждем, чувствуя странную… нервозность.

Если то, что я думаю о прошлых словах Лилиан, правда, она, возможно, и не удивится, увидев меня, но я все же надеюсь, что она будет рада. Если она скучала по мне хотя бы вполовину так сильно, как я скучала по ней…

Дверь открывается с тихим скрипом.

Эмоции мгновенно захлестывают меня, когда ярко-голубые глаза Лилиан расширяются. Они быстро наполняются тем нежным, материнским взглядом, который я так хорошо помню со времен своего детства.

— Мэйвен, — выдыхает она, прижимая руки к груди.

Она не бросается мне на шею. Она не начинает рыдать.

Она знает меня слишком хорошо для всего этого.

Боги, я так сильно скучала по ней, что я та, кто импульсивно делает шаг вперед и быстро обнимает ее. Она вздрагивает, но я так же быстро отстраняюсь, притворяясь, что мои слезные протоки не предают и в моих глазах абсолютно нет лишней влаги.

Улыбка, озаряющая лицо Лилиан, подобна самому солнечному свету. Я никогда не видела ее в мире смертных, но ее радужки голубее, чем я предполагала. Ее дико вьющиеся белокурые с проседью волосы в настоящее время заплетены в косу, перекинутую через одно плечо. Она одета в несколько слоев яркой, теплой зимней одежды, вплоть до пушистых носков в зеленую и фиолетовую полоску на ногах.

— Я так сильно по тебе скучала, маленький ворон, — наконец говорит она, эмоционально рассмеявшись. — Наконец-то все мои молитвы были услышаны. Ну, вы оба заходите. Я разожгла огонь и могу приготовить горячий шоколад, овсянку и…

— Сделай все это для Мэйвен. Мне нужно отдать распоряжение, но я сейчас вернусь, — говорит Эверетт, еще раз сжимая мою руку.

Мы обе ждем, когда он уйдет, но потом я понимаю, что другая его рука постоянно теребит пуговицы на пальто. Его зубы стиснуты, а на челюсти дергается мышца.

Он явно сходит с ума внутри.

Большая часть меня понимает его тревогу из-за разлуки, пусть даже на секунду. Мир изменился с момента моей кончины, и незнание всех потенциальных угроз означает, что с моим элементалем может случиться все, что угодно, независимо от того, насколько ненадолго он уйдет.

Но Эверетт явно стал намного сильнее и мужественнее, чем я когда-либо могла предположить. Он может постоять за себя, а мне нужно поговорить с Лилиан наедине, поэтому я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать его в прохладную щеку.

— Ты быстро вернешься.

Это скорее приказ, чем заверение. Как только я, наконец, переступаю порог и оказываюсь в безопасности в теплых покоях Лилиан, он медленно выдыхает, прежде чем удалиться, как человек, выполняющий срочную миссию.

Лилиан закрывает дверь и подводит меня ближе к потрескивающему камину. Окидывая взглядом эту комнату, я начинаю снимать множество верхних пальто и шарфов.

Лилиан превратила этот кабинет администратора в уютную однокомнатную гостиную. Веселые ярко-желтые шторы закрывают окно, через которое проникает свежий утренний свет. На одной ярко выкрашенной стене сушатся различные травы. Здесь также есть шкаф, красочная книжная полка, кровать, заваленная подушками, заправленными в угол, и книги, до смешного высокие стопки на светло-голубой тумбочке.

Мой взгляд падает на рамку рядом со стопкой книг. Это зернистая фотография маленькой девочки, одетой во что-то вроде униформы, с широкой улыбкой, демонстрирующей несколько отсутствующих зубов. По ее слегка заостренным ушам, ярко-голубым глазам, коротким вьющимся волосам и носику пуговкой я понимаю, что девушка —… дочь Лилиан.

Она никогда не говорила мне, что у нее есть дочь.

Это открытие настолько ошеломляет, что мое внимание задерживается на изображении даже после того, как я сажусь на табурет у камина.

Лилиан следит за тем, куда я смотрю. Мягкое, отстраненное выражение появляется на ее лице. — Ее звали Аннабель. Я испытала такое облегчение, обнаружив эту фотографию в развалинах моей старой квартиры после возвращения в мир смертных.

Я вопросительно смотрю на нее.

— Дело не в том, что я хотела хранить от тебя секреты. Просто так трудно думать о ней, не говоря уже о том, чтобы говорить о ней, — объясняет Лилиан.

Используя плетеную рукавицу, она хватает котелок, кипящий на потрескивающем огне, прежде чем подойти к маленькому столику. Она быстро готовит овсянку и наливает каждой из нас горячий шоколад. Я беру у нее дымящуюся кружку и миску, когда она садится на другой табурет. Некоторое время мы сидим в уютной, но напряженной тишине и едим.

Но пришло время выложить все начистоту. Ставя посуду на стол, я смотрю на свою давнюю подругу и опекуншу.

— Ты все это время знала.

Лилиан отпивает глоток горячего шоколада, прежде чем со вздохом встретиться со мной взглядом. — Да. Я знала, кто ты такая, еще до того, как меня послали присматривать за тобой в Нэтэре.

Послали?

Я изучаю ее в отблесках огня. — Тебя послала Синтич?

— Вообще-то, это сделала Гален. — Лилиан делает глубокий вдох и отставляет кружку, чтобы полностью сосредоточиться на разговоре. — Ты помнишь, что я рассказывала тебе о своей жизни до Нэтэра?

— Ты была замужем за фейри, но у вас ничего не получилось. — Это почти все, что она когда-либо говорила об этом, но я снова смотрю на фотографию на прикроватном столике. — У вас с ним была дочь до того, как вы развелись.

— Это была не его и не моя вина. Видишь ли, Аннабель была всем нашим миром. Для нас не имело значения, что многие люди, включая наши семьи, не одобряли брак между наследником и человеком. Мы были просто счастливой семьей пока… — Глаза Лилиан наполняются слезами. Она разглаживает пальто, откашливаясь. — Произошел несчастный случай. Однажды вечером мы возвращались домой с первой церемонии посвящения Аннабель. Эдгар вел машину осторожно, но на перекрестке в заднюю часть нашей машины врезался грузовик, и…

Лилиан замолкает и отводит взгляд, прерывисто выдыхая и заправляя непослушный локон обратно в косу. — Она не выжила после удара, как и наш брак. Я была слишком подавлена и разбита горем, чтобы жить дальше после ее потери. Я даже не могу описать, насколько мрачным было для меня то время. Поэтому, естественно, я оказалась в главном храме…

— Моей матери, — догадываюсь я.

Богини тьмы и скорби.

— Да. Я обрела там покой и решила остаться, работая помощницей жрецов и жриц. Там я и познакомилась с твоим отцом.

Подождите. — Ты знала Пьетро Амато?

Лилиан кивает, вытирая набежавшую слезу. — Другие служители не знали его по имени, но они сказали мне, что в один и тот же день каждый год в течение трех лет подряд этот человек приходил в главный храм Синтич, чтобы провести весь день в скорби. У нас были строгие правила — оставлять скорбящих наедине и никогда не прерывать их, но… Я увидела в нем себя. Я узнала в нем ту боль, которую может причинить только потеря ребенка, и подошла к нему.

Она качает головой при воспоминании. — Я хотела утешить его, но вместо этого твой отец утешил меня. Мы долго говорили об Аннабель, а потом заговорили о тебе. Только после того, как другие скорбящие ушли, а служители храма давно разошлись, он признался мне, кем была твоя мать. Он явно страдал от боли, поэтому я не сказала ему, каким сумасшедшим я его считала. Но после того, как он покинул храм, мне явилась Гален.

Я прищуриваюсь, глядя на огонь. — Дай угадаю. Она была одета с ног до головы в белое, читала твои мысли и делала множество непонятных замечаний, чтобы позлить тебя до чертиков.

Лилиан тихо смеется. — Да, она скрывала свое лицо. Но в ее инструкциях не было ничего неясного, когда она сказала мне, что мне пора пойти присмотреть за тобой.

Я хмурюсь. — Но если Синтич — моя мать, и ты служила в ее храме, почему именно Гален отправила тебя ко мне?

— Я не знаю всех ее мотивов, — пожимает она плечами. — Но она заставила меня поклясться никому не раскрывать твою истинную природу, включая тебя. Она могла видеть все возможные исходы, включая множество вариантов будущего, в которых ты слишком рано поняла, кто ты такая, и погибла, сражаясь с Амадеем, прежде чем смогла выполнить…

Лилиан замолкает, неловко поеживаясь.

И внезапно я не могу не вспомнить предсмертное заявление ДельМара о том, что мое существование было спланировано.

— Прежде чем я смогла выполнить то, для чего я была создана, — заканчиваю я вслух.

В тишине это звучит правдиво. Я не просто родилась — я была создана с определенной целью.

То есть… Я с самого начала должна была стать средством для достижения цели. Еще до того, как отправиться в Нэтэр. До того, как Амадей выбрал меня своим Телумом. Ещё до того, как я вообще появилась на свет.

Это тяжелая пилюля, которую трудно проглотить, понимая, что Синтич, должно быть, зачала меня от Амато по необходимости, благодаря видениям Гален. Я всего лишь результат происков богов.

Гребаный космический пластырь.

— Мэйвен, — тихо говорит Лилиан, снова привлекая мое внимание к своему серьезному выражению лица. Она явно догадывается, куда делась моя голова. — Помни. Ты человек, а не вещь.

Это звучит как очевидное утверждение, но это то же самое, что она говорила мне после тяжелого дня тренировки в Нэтэре — всякий раз, когда я часами проводила время в лаборатории некромантов, или истекала потом и кровью на арене, или даже после того, как теряла контроль, впадала в безумие и просыпалась, чувствуя себя чужаком в этом теле.

Я чувствовала себя орудием смерти. Я чувствовала себя шедевром Дагона и Карателем Амадея, просто объектом с единственной целью.

Сейчас я снова испытываю то же самое, но я загоняю эту бесполезную эмоцию поглубже, чтобы спросить: — Что ты получила от этого?

Лилиан делает паузу. — Что?

— Гален попросила тебя добровольно отправиться в Нэтэр, где тебя могли убить, пока ты присматривала за мной. Наверняка она предложила тебе что-нибудь взамен, если ты согласишься.

Ее внимание переключается на фотографию на маленьком столике, и она наконец кивает. — Она сказала мне, что мне нужно искупить свою вину, если я хочу снова увидеть Аннабель в Запределье.

— Искупить свою вину? Ты один из самых добрых людей, которых я когда-либо знала.

Иногда до невыносимости, но я не стану обвинять ее в лучших качествах.

— Правда в том, что до встречи с Эдгаром я принимала множество крайне неправильных решений. Я была грешницей во всех смыслах этого слова. Я лгала, обманывала, воровала, всегда ставила себя на первое место, скрывалась от закона, богохульствовала…

— У тебя бурное прошлое? Я впечатлена. И, честно говоря, немного горжусь.

Она смеется, качая головой. — Я была в полном беспорядке и не заботилась о том, чтобы стать лучше. Я знала, что у меня будут проблемы, когда я попаду в Запредель, и спустя годы, после потери моей невинной маленькой Аннабель, эта мысль постоянно преследовала меня. Так что да. Гален действительно пообещала мне, что в обмен на то, что я буду присматривать за тобой, мое прошлое будет забыто, и я смогу обрести покой в Запределье вместе с Аннабель.

Лилиан смотрит на меня очень серьезно, заливаясь слезами.

— Но даже если я не искуплю свое прошлое, и даже если я никогда больше не увижу свою дочь… Я ни о чем не жалею, Мэйвен. Я бы снова пережила с тобой каждый божий день в Нэтэре, потому что ты стала для меня еще одной дочерью. Правда в том, что я нуждалась в тебе больше, чем ты во мне.

Черт возьми. Теперь я плачу.

Чтобы остановить эмоции, угрожающие выйти из-под контроля, я быстро допиваю остатки горячего шоколада, прежде чем проворчать: — Все продолжают восхвалять меня в прошедшем времени. Это странно.

— Мы думали, ты умерла, — печально пожимает она плечами, глядя на огонь. — Я знала, что ты, возможно, вознеслась в Рай, но я не могла давать ложную надежду твоему квинтету — и благодаря моему соглашению с Гален я не могла рассказать им правду о тебе. Я подумывала отправиться в другие цитадели, чтобы помочь другим людям Нэтэра приспособиться, но… Я просто не могла покинуть твой квинтет. Дорогие небесные боги, Мэйвен, эти бедные мальчики разбили мне сердце.

Я смотрю на дверь, надеясь, что Эверетт быстро вернется. Я снова чувствую странный жар в груди, там, где должно быть сердце.

— У тебя есть какие-нибудь идеи, где может быть Крипт? — Тихо спрашиваю я.

Лицо Лилиан помрачнело. — К сожалению, я не знаю. Но… Я также не могу сказать, что я действительно знакома с Криптом в каком-то значимом смысле. Он был полностью отрешен и редко выходил из Лимба перед кем-либо, кроме Эверетта. Я также никогда не встречалась с Бэйлфайром. Я иногда пыталась поговорить с Сайласом на языке фейри, но обычно он не в себе, и навещать его не всегда безопасно.

Сайлас.

Мне нужно его увидеть. Я хочу увидеть эти рубиновые радужки и ту прекрасную интенсивность, которая присуща только ему — и мне нужно самой увидеть, насколько безумным стал мой кровный фейри-некромант. Но я не сомневаюсь, что Эверетт наотрез откажет мне во встрече с моим фейри, если он будет представлять хоть малейший риск. Мой элементаль и так достаточно измотан, так что…

Сегодня ночью, решаю я. Я найду способ помочь Эверетту уснуть этой ночью и разыскать тюрьму Сайласа.

Пока мы с Лилиан тихо сидим у потрескивающего камина, в моей голове начинают крутиться другие шестеренки, пока, наконец, я не спрашиваю: — У тебя нет бумаги и карандаша, которые я могла бы одолжить?

Лилиан улыбается и встает, чтобы порыться в одном из ящиков своего шкафа, прежде чем принести мне коробку цветных карандашей и блокнот для записей.

Когда я морщусь при виде карандашей, она смеется. — Я скучала по цветам здесь почти так же сильно, как по тому, как ты составляешь свои списки. Ты начала делать их, когда тебе было семь лет, ты знаешь. Я никогда не встречала другого семилетнего ребенка, который так серьезно относился бы к расстановке приоритетов.

Это благодаря одержимости Амадея, который хотел, чтобы его Телум получил образование, соответствующее его вкусам. Я составляла списки, чтобы следить за агрессивными требованиями к обучению, которые мне предъявляли. Я сомневаюсь, что большинство других семилетних детей тратили все свое время на сдачу экзаменов с угрозой быть скормленными нежити, если они не сдадут.

Опускаясь на пол, я достаю красный карандаш, чтобы он хотя бы напоминал кровь, — и начинаю составлять свой список.

1. Приручить своего дракона.

2. Выследить Крипта.

3. Получить сердце. (Снова создать мое собственное теневое сердце?)

4. Изучить священную магию, даже если это, вероятно, бесполезно, как и все остальное, имеющее отношение к богам.

5. Выяснить, что стало с Бертрамом. Если он жив, изменить это медленно и болезненно.

6. Связаться со своими парами и раз и навсегда разрушить их дурацкие проклятия, чтобы мы могли жить долго и счастливо.

Я замираю, прикладывая руку к месту, где под толстым черным свитером на груди виднеется шрам. Чего я хочу больше всего на свете, так это будущего с моим квинтетом, но если Амадей узнает, что я вернулась — а я не сомневаюсь, что он узнает, — нас ни за что не оставят в покое.

Но я покинула Рай ради второго шанса со своими парнями. Неважно, для чего я изначально была создана, теперь они мои, и я отказываюсь от чего-либо меньшего, чем полноценная, нормальная жизнь, проведенная с ними.

Имея это в виду, я добавляю последний пункт к основам моего главного плана.

7. Убить Амадея и всех остальных, кто попытается причинить нам вред, чтобы мы могли наконец обрели покой.

12

Мэйвен

После изучения всех текстов и свитков, которые люди Эверетта принесли из временно построенного храма, стали ясны две вещи, кроме одной.

Во-первых, теперь я, по-видимому, могу читать на священном языке Рая. Это раздражающе рифмованное стихотворение, как и то, в котором я сейчас пытаюсь разобраться.

Дикие духи, собранны в тебе,

Воин природы могучий,

Запечатаны во сне, ожидая,

Пока гнилая напасть не будет побеждена.

Тарабарщина.

Так продолжается почти тысячу древних страниц.

Вторая вещь, которая становится ясной, — это то, что в этих книгах нет ничего даже отдаленно полезного в изучении священной магии.

Я захлопываю этот том, сердито глядя на небольшую стопку на кровати рядом со мной, когда угасающий свет заходящего солнца заканчивает проникать за матовые окна от пола до потолка.

Эверетт выбирает этот момент, чтобы вернуться в спальню из своего кабинета. Его внимание ненадолго задерживается на военной карте Реформистов, прежде чем он поднимает взгляд. Его бледно-голубой взгляд немедленно смягчается, как это происходит всякий раз, когда он сосредотачивается на мне.

Это мило и все такое, но это первый раз, когда я официально вижу его в очках для чтения, и черт возьми, это так мило. Он создает восхитительно прилежный образ так же хорошо, как и образ дикого военного командира.

На данный момент я чертовски уверена, что Эверетт может выглядеть хорошо в любом образе. Это несправедливо.

— Еще один промах? — спрашивает он.

Я снова смотрю на бесполезную стопку священных книг. — Эти историки потратили непомерное количество времени, изрыгая стихи, перечисляя качества, которыми должны обладать желанные хранители, описывая тысячи древних, бессмысленных личных пророчеств и сочиняя еще больше стихов о богах, целующих задницы. Я бы скорее промыла глаза ядом химеры, чем прочла еще одну страницу.

Моя злобная тирада заставляет Эверетта улыбнуться впервые с момента моего возвращения. Это показывает мне, что у него есть только одна ямочка на не поврежденной щеке.

Боги, это восхитительно. В сочетании с очками? Чертовски смертоносно.

Он откладывает в сторону свою карту, чтобы присоединиться ко мне на своей кровати, притягивая меня ближе. — Если там не было твоего имени под описаниями желанных хранителей, это в любом случае доказывает, что все это чушь собачья. Ты голодна? Замерзла?

Он постоянно беспокоится о том, что мне холодно. Я почти уверена, что десять обогревателей, работающих на магическом топливе, которые доставили в квартиру профессора за последние двенадцать часов, появились из-за того, что он обратился с дополнительными запросами к заклинателям реформистам, находящимся под его командованием.

После того, как я навестила Лилиан, она отправилась во временные храмы, так что мы с Эвереттом провели большую часть дня в этой комнате. Он упомянул, что Кензи и Феликс благополучно вернулись в Халфтон прошлой ночью. Поскольку Ашер Дуглас, по-видимому, держал рот на замке по поводу моего возвращения, мы были предоставлены сами себе, и я провела день за учебой.

Эверетт также подробнее описал мне реформистское движение и защитные заклинания, объяснив, что они использовали фрагменты эфириума, в которых я заключила жизненные силы «Бессмертного Квинтета». Он также упомянул, что одно из этих защитных заклинаний пропало примерно в то время, когда исчезли остальные члены «Совета Наследия».

Было приятно услышать все об опасностях и насилии, преследующих мир, и побыть с Эвереттом наедине.

К тому же, дразнить его бесконечно весело.

Вот почему я быстро сажусь на него верхом на кровати, пока он не понял, что происходит, и облизываю его щеку там, где у него шрам. Он вздрагивает, его руки крепко сжимают мою талию, дыхание учащается. Я начинаю покрывать поцелуями его шею, наслаждаясь прохладой его кожи на своей.

Когда я прикусываю мочку его уха, он стонет, позволяя своим рукам скользнуть под свободный черный свитер, который он одолжил мне этим утром. Его пальцы слегка касаются моих сосков, и дрожь восторга пробегает по мне, когда от этого прикосновения остается иней по коже.

Покачивая бедрами, я чувствую, как быстро растет эрекция в его штанах, и злобно ухмыляюсь.

— Ты такая чертова дразнилка, — шепчет он. — Укуси меня еще.

— Для человека, выросшего в высшем обществе, удивительно, что у тебя не лучших манер, — намекаю я, запуская пальцы в его белокурые волосы.

Он грубо обхватывает мою грудь. — Черт возьми. Пожалуйста.

На этот раз я кусаю его за шею, прижимаясь к нему. Мой бедный снежный ангел не спал прошлой ночью, и я заметила его усталость и стресс за весь день. Мне придется утомить его, если я хочу, чтобы он крепко спал сегодня ночью, а также чтобы я могла улизнуть и найти своего кровавого фейри.

Боги, мне нравятся тихие стоны моего элементаля и то, каким нежным он пытается быть, даже когда возбуждается. Я все еще жду новых воспоминаний о Рае, но я уверена, что жаждала подобных интимных моментов в те месяцы, когда скучала по своему квинтету.

Мой партнер ругается и отбрасывает очки для чтения в сторону. Он начинает стаскивать с меня свитер, но мы оба останавливаемся, когда кто-то стучит в дверь его кабинета.

Эверетт восхитительно краснеет, когда встречает мой мрачный взгляд. — С этого самого момента, если кто-нибудь прервет меня, когда я буду пытаться обожать тебя, я проткну ему глаз сосулькой.

Я целую его.

Я ничего не могу поделать, когда этот ангел со шрамом говорит такие романтические вещи.

Человек снаружи снова стучит, и я со вздохом отстраняюсь. Я собираюсь сказать Эверетту, что нам следует избавиться от того, кто это был, чтобы мы могли спокойно вернуться к делу, но он уже скользит между моих бедер, осыпая поцелуями мой живот, спускаясь вниз по телу. Как только он отодвигает мои трусики в сторону и его рот оказывается на мне, я забываю, как протестовать.

Несколько минут спустя, когда я задыхаюсь и краснею от талантливого языка Эверетта, этот человек стучит снова, гораздо настойчивее. Когда я вздрагиваю, выныривая из своего оцепенения удовольствия, мой все еще одетый элементаль впечатляюще креативно ругается и вылетает из комнаты, чтобы посмотреть, кто продолжает пытаться нас прервать.

Кутаясь в толстое одеяло, чтобы защититься от холода, который все еще держится в этом месте, несмотря на множество обогревателей, я стою у двери, ведущей в спальню, слушая, как Эверетт распахивает входную дверь и рычит: — Что?

Я не узнаю голоса, но они звучат испуганно. — К-командир! Простите меня, мне показалось, что вы просто… эм, мне о-очень жаль. Просто это сообщение было срочным, поэтому я подумал, что будет лучше сообщить вам прямо сейчас, а не…

— Выкладывай, пока я не выставил тебя во дворе, — предупреждает Эверетт.

Я не понимаю этой угрозы, но реформист издает неловкий писклявый звук, прежде чем прочистить горло.

— Да, сэр. М-мы получили срочное сообщение от командующего Децимуса, указывающее, что дикого дракона, возможно, больше нет на севере. Они пытались задержать его, но… что ж, сэр, они снова потеряли его.

Потеряли его?

Если дракона Бэйлфайра не загнать в угол и не защитить, он станет мишенью. На его дядю, последнего дикого дракона на свободе, охотились и убили из-за его чешуи. Что, если это случится с Бэйлфайром?

Все эти мрачные мысли заставляют меня двигаться вперед, не раздумывая заходя в кабинет Эверетта. Я собираюсь спросить, где его видели в последний раз, чтобы я могла выследить своего дракона, но наследник в дверях вздрагивает, когда замечает меня. Его глаза расширяются до смешного, и что-то неприятно близкое к обожествлению мелькает на его лице.

— С-святые… великие боги на небесах! Ты — Мэйвен Оук…

Вокруг него вспыхивает лед, замораживая его намертво меньше чем за секунду, а рот все еще остается открытым. Эверетт, не раздумывая, закрывает дверь кабинета.

— Пока тебя никто не должен видеть. Это самый простой способ держать рты на замке, — бормочет он в качестве объяснения.

Он не ошибается.

Тем не менее, у этого реформиста, возможно, было больше информации о том, куда мог податься Бэйлфайр.

— Пошли кого-нибудь выследить его, — выпаливаю я, пытаясь не представлять людей, охотящихся за моей парой.

Эверетт замечает мое напряжение и проводит своими прохладными ладонями по моим рукам, целуя меня в лоб.

— Такое случалось раньше, несколько раз. Дракон иногда исчезает в пещерах и пропадает без вести на день или два, пока спит, но он неизбежно появляется снова, чтобы сжечь что-нибудь дотла и, как обычно, стать гигантской чешуйчатой занозой в моей заднице. Децимусы очень хороши в выслеживании своего одичавшего младшенького. Дай им день или два, и мы снова будем знать, где он. Я обещаю.

Он ведет себя разумно, но что-то глубоко внутри меня все еще неспокойно.

Сегодня вечером я встречаюсь с Сайласом, а завтра Эверетту просто придется смириться с тем, что мы отправляемся на поиски Бэйлфайра. Тогда я найду Крипта, нравится это судьбе или нет, независимо от того, на каком уровне существования он находится.

Но в то же время мне нужно убедиться, что мой бедный элементаль получит все остальное, чего он явно не получал. Поэтому я киваю, беру его за руку и веду обратно в спальню.

13

Сайлас

Каждый день и ночь — это новый ад, такой же запутанный, как и предыдущий, но, по крайней мере, сейчас я в здравом уме.

Насколько я вообще могу быть в здравом уме.

— Так позорно слаб, — рычит голос моего отца. — Эта клетка — твое собственное творение. Тебе следует просто уйти.

— Он слишком слаб, чтобы уйти сейчас! — эхом отдается другой голос. — Ему нужна кровь.

— Ему нужна смерть, — утверждает другой.

— Да! — Хихикают другие голоса. — Смерть слабаку.

Голосов стало только больше — но, как всегда, самый ужасный голос подобен железной игле, вонзившейся мне в середину лба.

— Мой красивый безумец, — шепчет голос моей хранительницы. — Они правы. Ты слишком слаб. Ты был идиотом, когда думал, что когда-нибудь сможешь спасти меня.

— Я пытался, — бормочу я в пустоту вокруг себя.

— Недостаточно. Даже пожертвовав своей магией, ты никогда не смог бы быть достаточно сильным. Я заслуживала лучшего, чем ты. Ты должен был принять мой отказ, но теперь посмотри, что стало с нашим квинтетом. Ты виноват в наших судьбах.

Моя голова мотается из стороны в сторону, пока я лежу в ловушке в железной камере, смятение пульсирует в моем черепе. Я пытаюсь сморгнуть расплывчатость, чтобы рассмотреть темную комнату вокруг меня, но это бесполезно. Железные кандалы ослабляли меня месяцами — ровно так, как я и задумал. Когда я больше похож на себя, я могу выбраться из этой похожей на гроб камеры и передвигаться по пустому, испещрённому рунами помещению, — но и физически, и метафорически кандалы остаются на мне.

Рядом что-то лязгает. Такой же звук я слышу всякий раз, когда светловолосый кудрявый человек приходит проведать меня. Или когда этот огромный татуированный лепрекон приходит сюда с приказом насильно накормить меня с помощью магии.

Я бы хотел, чтобы этот большой болван прекратил это. Это просто продлевает страдания.

— Да! Пусть прекратятся страдания! — голос кричит на полную громкость в моей голове, заставляя меня вздрагивать.

— Ш-ш-ш, — говорю я ему.

Темнота окутывает границы моего расплывчатого зрения по мере того, как голоса становятся громче. Как обычно, я теряю сознание на неопределенный период времени, но когда я открываю глаза, то замечаю, что кто-то зажег несколько свечей внутри моей тюрьмы, чтобы отогнать темноту.

И тут я снова слышу ее голос, где-то в стороне.

— Если бы я не знала тебя лучше, я бы подумала, что ты мазохист, раз так поступаешь с собой.

Я одновременно люблю и ненавижу этот голос. Он был жесток ко мне всё то время, что я провёл в этом аду, но куда более жестоко было бы, если бы он когда-нибудь покинул мой разум.

— Даже сейчас ты не можешь меня отпустить, — ее голос шипит в моей голове. — Я отвергаю тебя, Сайлас Крейн. Оставь в покое мою память.

— Есть ли для меня место в этом… чем бы это ни было? — спрашивает она.

— Оставь меня гнить в покое, — невнятно произношу я на полуанглийском, полу-фейри, когда звон в ушах становится громче.

— Riamh sa’vita so, no gach ni vivit leanas, — отвечает этот голос ровным тоном.

То есть, Никогда в этой жизни и ни в каких последующих.

Это такой красивый язык фейри, но я знаю, что он исходит из моей головы, как и все остальное. Я на мгновение отвлекаюсь на безумие, которое, кажется, поглощает мир вокруг меня. Все искажено и фальшиво, скручивается в моем мозгу, чтобы мучить меня.

— Это все твое воображение, — соглашаются голоса. — Мы можем помочь тебе, слабак.

— Ты заслуживаешь только одного вида побега, мой красивый безумец, — соглашается голос моей хранительницы. Навсегда.

Единственное, что я знаю как правду в этом аду, это то, что все это неправда. С другой стороны, иногда я забываю помнить эту истину, точно так же, как я забываю себя и все, чем я когда-либо был.

Было бы проще позволить себе забыть. Исчезнуть, как будто я потерял рассудок, было бы проще простого.

— Отпусти, — соглашается голос моего отца. — В конце концов, все, в чем ты когда-либо был хорош, — это неудачи.

— Как будто ты знаешь. Ты знал меня только ребенком, — защищаюсь я на искаженном языке фейри.

Этот неотразимый голос говорит что-то рядом со мной, но он заглушается чьим-то рычанием в моей голове: — Кого волнует твое прошлое? Пришло время сбежать. Вырвись на свободу, пока ты еще можешь, пока это не причинило тебе боль.

— Этот враг здесь, чтобы убить тебя! — шипит другой. — Используй ее, чтобы пополнить свою магию смерти, и ты сможешь покончить с этим.

— Если бы я только могла пригрозить голосам в твоей голове, — вздыхает ее голос рядом.

Мое дыхание становится затрудненным, когда ужасающая паранойя проносится по моей груди, как большой паукообразный, его похожие на иглы лапы оставляют после себя пробирающую тело дрожь. Моя голова продолжает пульсировать, поэтому я пытаюсь стукнуться ею о железный каркас, на котором лежу, но вспоминаю, что блондин подложил мне под голову подушку, чтобы я не сделал этого.

— Кажется, я знаю, как вывести тебя из этого состояния.

— Смерть, — соглашается тот же голос, эхом отдающийся в моем черепе.

— Приди в себя! Она собирается убить тебя! Борись!

— Сражаться бессмысленно, — растягиваю я слова, прежде чем понимаю, что использовал не те слова.

Но затем пространство вокруг меня заполняет знакомый, захватывающий дух аромат.

Мои легкие сильно сжимаются из-за жжения жажды в горле. Голоса в моей голове разбиваются на хор криков, звон в ушах усиливается, когда я инстинктивно борюсь со своими гремящими железными цепями. Мои клыки обнажились сами по себе, когда слепая потребность взяла верх.

Эта кровь.

Я знаю запах этой крови.

Я не могу мыслить достаточно ясно, чтобы понять, где я пробовал это раньше, но мне это нужно. Жажду этого. Отчаянно.

Этот аромат — ложь, как и все остальное. У меня бывали приступы безумия от мечтаний — похожих на этот, но никогда еще он не казался таким реальным. Никогда еще мое тело не реагировало так инстинктивно.

Когда запах крови приближается и что-то теплое капает мне на щеку рядом с губами, я снова борюсь со своими цепями, пытаясь слизнуть это.

— Ближе, — прохрипел я на языке фейри, когда мучительная жажда поглотила меня.

И, наконец, великолепная кровь стекает мне в рот.

Святые боги небесные.

Этот вкус — чистая сила опьяняюще — неповторимого волшебства, украшающего мой язык, — вызывает во всем моем организме неистовую потребность, не похожую ни на что, что я испытывал.

Мне нужно больше. Сейчас.

— Используй свою магию! — мой отец кричит у меня в голове.

— Используй эту силу и освободись! — другие голоса поют, заглушая каждую мою мысль, пока…

Магия вырывается из моих связанных рук, разрывая кандалы на запястьях и лодыжках. Тот факт, что все вокруг размыто, не мешает мне выбраться из того, что осталось от железной ограды, чтобы разобраться с источником этой жгучей потребности.

Мои клыки вонзаются в теплую шею, немедленно находя сонную артерию, когда крик в моей голове усиливается. Я игнорирую голоса и делаю большой глоток, зажмурив глаза и постанывая от вкуса.

Это, блядь, божественно. Намного лучше, чем я помню, хотя я до сих пор не могу точно определить, где я пробовал это лакомство раньше.

Я хочу большего. Всего этого.

Я отпускаю эту артерию и перемещаю губы в новое место, сильно прикусывая, чтобы получить больше того, чего я хочу. Снова и снова.

Раздается резкий вдох.

— Такой жадный, — шепчет голос на языке фейри, задыхаясь от смеха.

Как странно. Это ее смех. Но ее голос не смеялся в моей голове в этом аду, ни разу.

И теперь она… напевает песенку. Очень фальшивя — колыбельную фейри. Это навевает воспоминания, вытаскивая меня из проклятого тумана безумия, которое пытается задушить меня, когда я снова делаю глубокий вдох аромата этой идеальной шеи.

— Это ложь! — голоса в моей голове вызывающе визжат. — Телум мертва! Убей ее, пока она не убила тебя!

Во всех голосах слышится паника. Но почему они так боятся этой мечты наяву?

Я слишком далеко зашел, чтобы обдумать ответ, и направляюсь укусить где-нибудь еще, наслаждаясь вкусом, который лишает меня способности думать.

Чья-то рука перебирает мои кудри, и я понимаю, что слышу тихое затрудненное дыхание подо мной. Я бы узнал ритм этого дыхания где угодно, в здравом уме или нет.

— Сайлас. Я сомневаюсь, что смогу воскреснуть после смерти, и Эверетт никогда не простит мне глупости, если я умру вот так. Этого достаточно. Отпусти меня.

Когда туман безумия в моем мозгу начинает немного рассеиваться, приходит внезапное осознание, твердое и быстрое. Я пью кровь. Ее кровь.

Я никогда не мог представить себе такой всепоглощающий и мощный вкус, так что она, должно быть, настоящая. Это не очередная моя безумная фантазия.

Небесные боги.

Я немедленно отпускаю ее и отползаю, слизывая остатки рая с губ, когда моргаю в безумном замешательстве и вижу ее лицо в тусклом свете свечей.

Мэйвен.

Она вся в крови и со следами моих укусов.

Каким-то образом она жива.

И я причинил ей боль. Снова.

Нет, нет, нет, нет…

— Убей ее! — голоса кричат. — Прекрати свою боль! Освободи себя раз и навсегда!

— Заткнитесь! — Я рявкаю на них, у меня кружится голова.

Темное безумие поднимается откуда-то глубоко внутри меня, пытаясь утащить меня подальше от этого момента и вернуть в забвение моего разбитого разума. Впервые за несколько месяцев я борюсь с этим изо всех сил, рву на себе волосы и в шоке смотрю на свою невероятно живую хранительницу.

— Thanafluir? — Шепчу я.

Во взгляде Мэйвен появляется веселье, когда она обхватывает рукой свою кровоточащую шею.

— Цветок смерти? — переводит она. — На этот раз я не возражаю против прозвища.

Я не хотел называть ее так. Я не могу говорить ясно, не говоря уже о том, чтобы распутать безумные мысли, подпитывающие друг друга в моей голове. Она здесь, передо мной, вкус ее крови воспламеняет каждую клеточку моего тела, и все же… Я не понимаю.

Она умерла. Ее душу забрали. Я все это видел.

— Ей суждено было умереть, — рычит кто-то внутри моего черепа. — Она ничего не стоит для нас. Избавься от нее.

Демоны в моей голове всегда презирали Мэйвен, зная, что она покончит с ними вместе с моим проклятием. Это должно было стать моим первым намеком на то, что она действительно здесь, со мной, но я упустил это, и теперь у нее повсюду течет кровь. Я отползаю назад, пока не натыкаюсь на каменную стену этого загона, в то время как опасный голод продолжает гудеть в моем организме.

Я теряю контроль. Я опасен. Моя хранительница не должна быть здесь со мной наедине.

— Позволь ей остаться с тобой наедине. Сейчас у тебя есть сила уничтожить ее, — настаивает голос моего отца. — Прикончи ее прежде, чем она пустит в ход косу!

Мое внимание падает на землю рядом с ней, и я понимаю, что наверняка, чтобы напоить меня своей кровью, она порезала руку гребаной косой.

И я уже видел эту косу раньше. Наконечник из прозрачного эфириума, рукоятка украшена рунами. Она принадлежит богине жатвы, которая использовала его для сбора душ прямо на моих глазах несколько месяцев назад. Одного воспоминания о Синтич достаточно, чтобы страх сковал мне нутро, но…

Подождите.

Я оглядываюсь на Мэйвен, которая принесла эту косу в эту тюрьму и таинственным образом вернулась. Несмотря на то, что она снова ожила, от нее исходит дразнящая аура смерти, когда она приближается ко мне с решимостью в ее неотразимо красивых глазах.

Несмотря на опустошенную территорию моего разума, все начинает складываться воедино. Ошеломляющий вкус чистой силы в крови Мэйвен, который не похож ни на одну другую магию, которую я пробовал. Ее способность пережить то, чего не смогли другие смертные дети, отправленные в Нэтэр. И когда мой старый наставник увидел ее в первый раз.

Я не поверил этому эксцентричному магу, когда давным-давно он сказал мне, что видит лицо самой Смерти почти каждую ночь, когда она приходит понаблюдать за его возможной кончиной в худшие часы действия его проклятия.

Тот факт, что он так легко узнал мою хранительницу, может означать только…

Мэйвен, должно быть, понимает, что я пытаюсь разгадать, потому что на ее лице появляется восхитительно неловкая улыбка.

— Сделай мне одолжение и не обращайся со мной иначе.

Боги мои.

Я лицом к лицу с дочерью Синтич.

— Нет! Какие у нас шансы против полубогини? Это слишком жестоко, слишком! — голоса в моей голове шипят и ругаются, разъяренные этим осознанием, пока все вокруг кружится.

На протяжении всей известной истории полубоги и полубогини появлялись редко из-за природы богов и их неспособности легко зачать ребенка от смертных. Происхождение моей хранительницы — настоящее чудо, но я слишком сломлен, чтобы это судьбоносное осознание смогло во мне по-настоящему улечься.

— Ты не должна быть здесь со мной наедине, — прохрипел я, не в силах оторвать взгляд от восхитительного красного цвета, стекающего по ее горлу. — Держись на расстоянии, sangfluir. С тобой я не могу доверять своему разуму.

Она игнорирует меня. Конечно, игнорирует. Само существование моей упрямой хранительницы, словно создано, что бы раздражать меня, но я не могу сдержать вздоха облегчения, который вырывается у меня, когда она подходит достаточно близко, чтобы коснуться шрама на моем запястье, оставленного кандалами.

Она осматривает меня с пристальным вниманием. Могу только представить, что она видит. Я знаю, что Эверетт магическим образом заставляет охотника за головами время от времени кормить и мыть меня, а Лилиан пытается помочь мне в лучшие дни, но всякий раз, когда я не впадаю в безумие, я теряю сознание.

Иногда я просыпаюсь весь в собственной крови. В других случаях я обнаруживаю, что выгравировал темные руны на полу или стенах этой комнаты. Все это место — доказательство моей разрозненной мании, так что я уверен, что выгляжу только еще более несчастным.

Но если Мэйвен и беспокоит мой неопрятный вид, это не мешает ей поцеловать меня.

Это быстро. Нежно. Скорее напоминание о ее привязанности, чем настоящий поцелуй.

И все же, что-то тает внутри меня. Я прижимаю ее к себе, отчаянно желая, чтобы она была рядом. Запах ее крови вокруг нас заставляет меня вскипеть, и внезапно я понимаю, как много она потеряла.

Ей нужно исцеление.

— Нет. Пусть она истечет кровью. Это самый быстрый способ разобраться с этой сукой, — рычит голос в моей голове.

Я собираюсь огрызнуться на голоса, но металл резко скрипит как раз перед тем, когда в дверь моей добровольной тюрьмы вламываются. Магия крови оживает в моих кончиках пальцев, когда я готовлюсь защитить Мэйвен, но сила с молниеносной скоростью растекается по земле, покрывая большую часть этой тюрьмы толстым слоем льда, когда в комнату входит Эверетт.

Совершенно яростная жестокость на его лице поражает.

Как и его шрам. Я думал, что мне это померещилось, те несколько раз, когда мне удавалось разглядеть его лицо, когда он приходил навестить меня в моем изолированном аду.

— Покрытый шрамами Фрост. Теперь я видел все, — выдавливаю я.

Судя по льду, покрывавшему дверь, он понизил температуру металла, чтобы сделать его достаточно хрупким, чтобы самому вышибить ее. Это впечатляющая демонстрация силы, которую можно продемонстрировать по прихоти. Он всегда был таким сильным, или мне это тоже только кажется?

— Какого черта ты ждешь? — Эверетт кипит от злости, врываясь в комнату, и за каждым его шагом следует иней. — Ты тот, кто чуть не разорвал ей шею — исцели ее.

— Да! Используй магию. Мы знаем, какого заклинания она заслуживает, — голоса в моей голове хихикают, когда тьма просачивается на грани моего зрения.

Понимая, что мои внутренние мучители находятся прямо под поверхностью моего сознания, я быстро отстраняюсь от Мэйвен, несмотря на ее протест. С трудом поднимаясь на ноги, я увеличиваю расстояние между нами, мое сердце болезненно колотится. Она тоже встает, но я замечаю легкое покачивание ее ног.

Я принял слишком много.

— Я не могу, — прохрипел я, сглатывая постыдную желчь, пытающуюся подступить к моему горлу. — Моему разуму сейчас нельзя доверять.

В моем нынешнем состоянии, если я попытаюсь исцелить Мэйвен, в конечном итоге я убью ее.

— Подумай о страданиях, через которые ты прошел из-за нее. Ты действительно хочешь большего? Убив ее сейчас, ты обретешь покой, — пытается урезонить голос в моей голове.

Эверетт подходит к нашей хранительнице, осторожно убирает ее руку с шеи, чтобы осмотреть повреждения, прежде чем бросает на меня удивительно пугающий взгляд. Мэйвен позволяет ему суетиться вокруг себя, но ее темные глаза твердо устремлены на меня.

— Измельченные цветы артемизии и амулет крови.

Я не могу сказать, то ли ее слова лишены смысла, то ли просто мое безумие мешает мне снова понять, но один взгляд на Эверетта говорит мне, что он так же сбит с толку.

— Подснежник, что ты…

— Это самое длительное его присутствие за последние месяцы? — спрашивает она.

Мы оба киваем, но я тут же прислоняюсь к стене, поскольку мир вращается. Я мог бы поклясться, что темные, змееподобные лозы ползут по каменному полу ко мне, но поскольку Мэйвен и Эверетт никак не реагируют на зловещие завитки, я решаю, что это еще одна уловка моего измученного разума.

Я не могу отличить реальность от демонов в моей голове.

— Моя кровь помогает ему. — Мэйвен оглядывается на меня, и, боги небесные, я скучал по ее лицу. Она так решительно настроена, что мой желудок скручивается в безумный узел. — Амулет можно изготовить из моей крови и благословить священной магией для дополнительной силы. Цветы артемизии можно зачаровать, чтобы отгонять злых духов. Это может помочь успокоить голоса, пока я не придумаю, как все исправить.

Все исправить?

Я хочу спросить, что она имеет в виду, но Мэйвен говорит снова, холодно и сердито.

— Ты сейчас слишком слаб. Если я не смогу сделать тебя сильнее, ты бесполезен для меня. В конечном итоге из-за тебя меня убьют или ты сам причинишь мне боль. Снова.

Боль пронзает меня при напоминании о моих недостатках, делая мой голос хриплым, когда я прислоняюсь к стене.

— Клянусь, я не причиню тебе вреда, — настаиваю я несчастным голосом. — На этот раз я буду полезен.

Моя хранительница в замешательстве хмурится, прежде чем на ее лице появляется печальное понимание. — Сайлас, я ничего не говорила о том, что ты причинил мне боль. Что бы ты только что ни услышал, это было у тебя в голове.

Черт возьми.

Я был уверен, что она говорит правду, но прежде чем я успеваю извиниться, меня оглушают визгливые и завывающие голоса в моей голове. Их какофония ярости заставляет меня упасть на колени, прежде чем я теряю сознание, охваченный чернильным удушьем моего проклятия.

Кажется, что спустя несколько мгновений я открываю глаза и обнаруживаю, что лежу на кровати в углу моей тюрьмы, которая тускло освещена свечами, защищающими от морозной ночи. Отсутствие железных кандалов на моих запястьях и лодыжках кажется странным, пока я не улавливаю соблазнительный запах крови Мэйвен, все еще витающий в комнате.

Это было не в моей голове. Она вернулась — больше не в этой комнате, но я найду ее.

— Что бы покончить с ней, — взволнованно подсказывает голос моего отца.

— Нет, — рычу я. — Чтобы защитить ее. Меня не волнует, даже если мне придется раскроить свой гребаный череп, чтобы вытащить тебя оттуда — если она вернулась, она заслуживает всех проклятых усилий, которые я могу приложить для ее безопасности. Пока она позволяет мне находиться в ее присутствии, я найду способ.

— Здесь больше никого нет, чувак, — ворчит кто-то.

— Это гигантский лепрекон, — сообщают мне голоса в моей голове.

Я понимаю, что гигантского лепрекона — нет, а рыжеволосый охотник за головами — здесь, магическим образом чинит дверь, которую сломал Эверетт. Мне требуется мгновение смутного замешательства, прежде чем я могу выделить его имя из настоящего алфавитного супа, которым является мой мозг.

— Дуглас.

Он на мгновение прерывает ремонт двери, чтобы оценить меня. — На этот раз ты действительно в своем уме. Неплохо.

Тот факт, что я узнал человека, за который когда-то за мной охотился, оправдывает такую реакцию, и это просто доказательство того, как жалко низко я пал. Я сажусь, сосредоточившись на нем и делая вид, что с потолка над головой не капает чудовищно большая капля галлюциногенной слизи.

Еще раз, если он не реагирует на это, очевидно, что все это у меня в голове.

— Мне нужны ингредиенты для заклинаний, — говорю я ему, умудряясь на этот раз подобрать правильные английские слова в правильном порядке.

Он кивает подбородком на сверток в коричневой бумаге возле новой двери, который я не разглядел из-за тусклого освещения.

— Уже принес. Кроме того, твоя чокнутая хранительница вручила мне чашу с кровью, прежде чем Фрост утащил ее отсюда. Оказывается, я должен был сделать из нее пару сильных кровавых амулетов для тебя, но она объяснила это перед тем, как передать мне свою кровь зомби? Неа. Клянусь, она как будто получает удовольствие от того, что пугает людей.

Впервые за бог знает сколько времени мои губы подергиваются. — Да, получает.

Мне очень не хватало ее садистского веселья. Я так сильно скучал по ней, что не могу выразить это словами, но осознание того, что я не воображал себе ее возвращения или ее восхитительную кровь, заставляет мое сердце учащенно биться.

— Шесть месяцев и все еще так влюблен? Это чудовище убьет тебя, — раздражается голос в моей голове.

— Освободись! Беги от нее! Эта гребаная немертвая сука…

— Никогда больше не называй ее так, — огрызаюсь я на фейри, отмахиваясь от того, что, я уверен, является крылатым бесенком рядом со мной, но это оказывается очередным плодом моего безумного воображения.

Дуглас пристально смотрит на меня, бормочет что-то о необходимости повышения зарплаты и берет ингредиенты для заклинания. Но как только он протягивает мне завернутый сверток, за пределами камеры раздается какой-то неприятный звук.

Я понимаю, что это не у меня в голове, когда Дуглас ругается, его глаза слегка светятся зеленым. Он оттягивает рукав пальто, обнажая магическое клеймо на предплечье. Сосредоточенное хмурое выражение на его лице свидетельствует о том, что он магическим образом с кем-то общается.

— Они в сговоре против тебя, — предупреждает голос моего отца в моей голове. — Он получает приказ убить тебя. А почему бы и нет? Как некроманту, тебе больше не позволено находиться в мире смертных.

Это правда. Все это время моя тюрьма помогала защищать меня, одновременно защищая других от меня. Но теперь, когда Мэйвен хочет, чтобы я убрался отсюда, возможно, другие люди решили, что моя смерть была бы лучше.

Возможно, Дуглас собирается выполнить заказ на убийство.

У меня нет кровоточащего кристалла, но магия все еще начинает гудеть на кончиках моих пальцев, стремясь высвободить мою самую сильную защиту, поскольку странные сигналы тревоги становятся громче.

Вместо того, чтобы напасть на меня, охотник за головами разражается чередой проклятий, вытирая лицо, прежде чем указать на меня пальцем.

— Сиди здесь, играйся со своими ингредиентами для заклинаний и не выходи за эту дверь, пока у меня не будет времени вернуться и все починить. Это единственное, что защищает всех от твоей сумасшедшей задницы.

Я прищуриваюсь, все еще с подозрением. — Что происходит?

— Я ни черта не понял, что ты только что сказал, — бормочет он, направляясь к двери.

Черт возьми. Я снова заговорил на путанном языке фейри. Я снова пытаюсь говорить по-английски. На этот раз Дуглас понимает, останавливаясь одной ногой у двери, чтобы оглянуться на меня.

— Срочное сообщение от одного из моих людей. На нас напали. Похоже, сегодня вечером мне придется иметь дело еще с одним из вас, придурков из квинтета Оукли. Мне повезло.

— Лепреконам особенно везет, — соглашаются голоса в моей голове, когда он хлопает дверью, уходя.

14

Мэйвен

Эверетт несет меня по холодному коридору, при этом словесно отчитывая меня за то, что я сбежала от него тайком и была такой безрассудной. Это настолько серьезный выговор, что я на самом деле начинаю чувствовать себя почти наказанной, пока где-то за пределами замка не начинает завывать магическая сигнализация.

Эверетт останавливается. — Черт.

Это должно означать, что эта крепость находится под атакой. У меня уже руки чешутся выхватить кинжал из эфириума, из потайного кармана на боку, чтобы убедиться, что никто не приблизится к тому, чтобы причинить вред моему элементалю.

— Отпусти меня. Если будет сражение, я могу…

— Если ты думаешь, что я позволю тебе приблизиться к сражениям после того дерьма, которое ты только что устроила, ты еще больший псих, чем Сайлас, — огрызается он. — Ты останешься в моей квартире, пока не утихнет это нападение.

Я хочу напомнить ему, что он практически не контролирует мою жизнь, и я буду драться, когда мне, блядь, захочется.

Но на этот раз мне этого не хочется, потому что Сайлас выпил много моей крови.

Я пыталась скрыть, насколько я слаба и одурманена, но, честно говоря, мне было бы плохо, если бы я вступила в бой в таком состоянии. Между головокружением, моей необученной священной магией и тем фактом, что я не хочу, чтобы кто-нибудь еще знал, что я вернулась…

— Прекрасно, — фыркаю я.

Эверетт все еще кипит от возмущения моими действиями, пока мы не добираемся до квартиры профессора. Как только я оказываюсь в безопасности кабинета, он ставит меня на ноги, крепко целует, а затем разворачивает лицом к себе, прежде чем сильно шлепнуть меня по заднице.

Мой рот приоткрывается от неожиданного удара. Я не могу сказать, понравилось ли мне это или я должна прижать его к полу, пока он не извинится.

Прежде чем я успеваю принять решение, мой разъяренный, покрытый шрамами элементаль резко говорит: — Если ты хоть на один гребаный палец ступишь за пределы защитных барьеров этой квартиры, пока меня не будет, клянусь, я выслежу тебя, заморожу по шею и запру, чтобы ты не дала себя убить — снова.

С этими словами он захлопывает за собой дверь кабинета, направляясь разбираться с тем дерьмом, которое происходит.

Я не могу сдержать улыбку, которая расползается по моему лицу.

Боги, мой снежный ангел сексуален, когда он так заводится.

Я все еще слышу приглушенный сигнал тревоги, пока борюсь с волнами головокружения, обыскивая квартиру. К счастью, несколько стандартных бинтов и мазь припрятаны в одном из полузамерзших ящиков стола Эверетта рядом с другими случайными мелочами.

Я как раз заканчиваю перевязывать последний след от укуса возле ключицы, когда слышу рев. Он где-то совсем рядом с замком, и его ни с чем нельзя спутать. Я услышала характерный рев этого самого зверя, от которого по спине пробегали мурашки, в свой первый день в Эвербаунде.

Бэйлфайр.

Неудивительно, что сработала сигнализация. Мой дракон действительно покинул север. Но почему он прилетел сюда? Убегал ли он от других охотников, или…

Я снова касаюсь бороздок, оставленных его зубами на моей шее, и мой пульс начинает учащенно биться. Дикий он или нет, но моя интуиция кричит, что моя пара знает, что я вернулась.

Он пришел сюда ради меня.

Но я не в той форме, чтобы иметь дело с огромным, летающим, огнедышащим зверем. Особенно потому, что я слышала истории о том, как оборотни становятся дикими и случайно убивают своих партнеров из-за какой-то извращенной формы бессмысленно жестокой, животной одержимости.

Если бы я только могла заставить его вернуться в человеческий облик…

Прежде чем я успеваю подумать о лучшем способе заставить его сдвинуться, каменный замок вокруг меня слегка содрогается. Потолок скрипит, когда пыль маленькими струйками падает сверху на меня. На этот раз рев дракона оглушителен… и прямо над квартирой Эверетта.

Черт.

Когти скребут по камню. Мое внимание переключается на окна от пола до потолка в спальне как раз вовремя, чтобы увидеть, как появляется золотой с вертикальным зрачком драконий глаз. Мой пульс сбивается, когда дракон замечает меня, его зрачок расширяется.

Но я чувствую, что на меня смотрит не Бэйлфайр. Это дикое животное, нашедшее свою добычу.

Еще один рев сотрясает квартиру, когда новый приступ бескровного головокружения заставляет меня покачнуться на ногах. Может быть, защитных оберегов будет достаточно, чтобы уберечь этого славного зверя от…

Дракон поворачивает голову и открывает пасть, обнажая длинные, острые как бритва зубы, а под чешуей на его горле загорается свечение. Я едва успеваю нырнуть к входной двери офиса, как драконий огонь взрывается сквозь стекло в спальне, как расплавленная смерть королевского синего цвета. Камень взрывается, и защита разлетается вдребезги позади меня, когда я распахиваю дверь кабинета. Я убегаю по коридору, преследуемая палящим жаром и свирепым рычанием моей дикой пары.

Магические сирены и крики эхом доносятся в этот зал из других частей замка. Группа вооруженных Реформистов заворачивает за угол впереди меня во главе с Эвереттом, который встревоженно кричит, когда видит меня.

В моих ушах все еще звенит от последнего рева, когда этот коридор дрожит под тяжестью чудовища, ползущего по нему. Я слышу оглушительный грохот рушащегося замка, когда дракон наконец врывается в эту крепость, падая в коридор позади меня и заставляя меня споткнуться. Каменная пыль и сажа застилают воздух, когда я мчусь к толпе перепуганных Реформистов.

Прежде чем я успеваю сказать им, чтобы они ложились или бежали, я натыкаюсь на чешуйчатую, когтистую лапу рептилии, которая выбивает воздух из моих легких. Меня тащат назад. Крик ужаса Эверетта заглушается еще одним разрывающим барабанные перепонки драконьим ревом, как раз перед тем, как весь мой мир переворачивается с ног на голову.

Внезапно я оказываюсь в крепкой клетке в теплой когтистой лапе дракона. В тот момент, когда я оказываюсь в его когтях, дракон Бэйлфайра рычит и уносится прочь от замка Эвербаунда, поднимая нас в небо жестокими взмахами своих массивных, великолепных крыльев.

Мой желудок остается позади, вместе с эхом Эверетта, выкрикивающего мое имя.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Я едва могу пошевелиться в этой крепкой чешуйчатой хватке, когда дракон набирает скорость, поднимаясь все выше в морозное ночное небо с захватывающей дух скоростью, прежде чем расправить крылья в крутом скольжении вниз. Холодный ветер пронизывает мою кожу, повергая мое обескровленное, ослабленное тело в еще больший шок, пока мое зрение не начинает подводить.

Но я не могу потерять сознание сейчас. Я ни за что не оставлю свои шансы на выживание этому дикому зверю, который уже практически раздавил меня в своих лапах. Я едва могу видеть сквозь покрывающую меня чешую, но понимаю, что он низко опускается над вершинами Эвербаундского леса, достаточно близко, чтобы его задние лапы касались верхушек мертвых деревьев.

Если я умру таким образом, я найду способ вернуться в Рай, чтобы преследовать вас, придурки, мысленно предупреждаю я богов, прежде чем изо всех сил пытаюсь достать кинжал из эфириума из кармана. Крепко сжимая его, я втыкаю его между двумя чешуйками драконьей лапы.

Горячая кровь хлещет из раны, когда я вырываю кинжал. Крик боли прорезает ночной воздух, но он делает то, что я хочу.

Это отпускает меня.

Я немедленно врезаюсь в верхушки деревьев, которые едва помогают предотвратить падение, а затем из меня снова выбивает воздух, когда я приземляюсь точно под неправильным углом.

Треск.

Черт.

Прикрывая рот, я пытаюсь приглушить звук, который пытается вырваться, когда тепло разливается по моей левой руке. Если бы мне пришлось делать смелые предположения, то это была моя плечевая кость, и это чертовски больно.

Слабость и беспамятство сливаются воедино по краям моего зрения, когда я изо всех сил пытаюсь вдохнуть, несмотря на жестокий холод, обжигающий мое горло. Снег лежит со всех сторон в этом темном, зловещем лесу, но после долгого, изнурительного момента мне наконец удается сесть и здоровой рукой приложить снег к сломанной кости, чтобы заглушить боль и замедлить отек.

Где-то над лесом ревет дракон, и я замираю, когда слышу, как ломаются деревья и вдалеке раздается громкий удар. Крики гарпий эхом разносятся по лесу, прежде чем обрываются вспышкой синего огня, которую я едва могу разглядеть отсюда.

Но вселенная, должно быть, проявляет ко мне милосердие, потому что я нахожусь с подветренной стороны от дракона Бэйлфайра и его обостренного обоняния и слуха.

Так осторожно, как только могу, я прижимаю сломанную руку к груди, хватаю кинжал с того места, где он упал, и шаркаю назад, пока не упираюсь в ствол искривленного, бесплодного дерева. Я внимательно прислушиваюсь к другим угрозам, помимо зверя, охотящегося на меня. Игнорируя боль в руке и слабость, сковывающую конечности, я пытаюсь разработать план.

Но я не могу избавиться от надежды, зарождающейся в моей груди. Мой дракон знал, где меня найти. Он знал, что нужно прийти в Эвербаунд.

Он бы ничего этого не знал, если бы у него не было доступа к воспоминаниям Бэйлфайра, верно?

Он все еще должен быть там.

Мне нужно найти способ достучаться до Бэйлфайра и вытащить его на поверхность. Я отказываюсь верить, что это чудовище полностью заменило его. Когда я защищалась от Кензи, моя священная магия заставила ее измениться. Смогу ли я сделать это с ним?

Может быть. Если меня не поджарят первой.

И если мое тело не отключится от холода.

И если какой-нибудь другой монстр в этих лесах не сожрет меня.

И если…

Здоровый поток пессимизма в моей голове прерывается низким карканьем ворона. Я понимаю, что несколько птиц собрались вокруг меня в полумраке этого холодного леса, освещенного только четвертью убывающей луны. Самая крупная из них подпрыгивает и усаживается прямо на плечо моей здоровой руки.

Я собираюсь прогнать птицу смерти прочь, раздраженная тем, что эти твари преследуют меня. Затем я делаю паузу, вспоминая кое-что, что я прочитала, изучая свитки фейри в Нэтэре много лет назад, перед особенно жестоким экзаменом, который должен был подготовить меня к тому, чтобы однажды войти в мир смертных.

Из всех птиц смертного неба самыми роковыми являются вороны, — мрачные вестники пророчеств. Они — дурное предзнаменование, несущие на своих полуночных крыльях души тех, кто будет собран той, кто жнет.

Та, кто жнет.

Синтич.

Если хоть что-то из этого было правдой, и если я унаследовала способности, то эти птицы преследуют меня не просто так. На мгновение затаив дыхание, я прислушиваюсь к треску и стонам деревьев вдалеке, когда гигантский золотой дракон крадется по лесу в неправильном направлении. Он шипит и урчит, время от времени странно щелкая, как рептилия.

Я шепчу большому ворону на моем плече, достаточно тихо, чтобы дракон меня не услышал. — Приведи ко мне моего элементаля.

Ворон немедленно взлетает, направляясь к замку.

Если Эверетт появится, я буду знать, что у меня что-то получилось с моими способностями полубогини. А до тех пор в этом жутком лесу, окруженной смертельными опасностями, только я и мой оборотень.

Обычно это было бы фантастическим свиданием, но пульсация в моей голове и руке напоминает мне, что он дикий и на сто процентов способен убить меня прямо сейчас. Когда рев снова прорезает лес, я пользуюсь этим звуком и медленно поднимаюсь, перебираясь от дерева к дереву, пока баюкаю свою сломанную руку.

Я годами тренировалась, чтобы обладать быстротой и скрытностью опытного убийцы, но мне приходится нелегко. На моем лбу выступили капельки пота, и становится все труднее не обращать внимание на сломанную кость. Дрожь сотрясает мое тело, руки и ноги горят от холода.

А потом ветер меняется, унося мой запах совсем не в ту сторону. Дракон Бэйлфайра немедленно рычит, и я слышу, как ломаются деревья, когда он бросается за мной.

— Иди-ка ты нахуй, Фели, — бормочу я богу ветра.

В зимнем ночном небе грохочет гром. Я могу только предположить, что это смех, поэтому показываю ему средний палец.

Поворачиваясь лицом к приближающемуся чудовищу, я беру себя в руки. Нож в моей здоровой руке вытягивается в виде косы как раз в тот момент, когда дракон проламывается сквозь последнюю группу искривленных деревьев, весь в сверкающей чешуе и золотом великолепии.

Рычание дракона приглушено благодаря мертвой мантикоре, зажатой у него в челюстях. Отбрасывая обмякшее существо в сторону, дракон медленно крадется вперед, не сводя с меня золотых глаз. Из его ноздрей поднимается дым, хвост мотается из стороны в сторону, а зубы предупреждающе оскалены.

— Такой смертоносный зверь. Я скучала по своему дракону, — говорю я ему.

И я не шучу. Я признаюсь, что люблю Бэйлфайра и его дракона, но не эту их дикую версию. Это не он. Он даже не реагирует на мои слова, его безумный, прищуренный взгляд следит за каждым моим движением.

Когда я делаю шаг назад, зверь рычит и предупреждающе фыркает, выпуская в воздух вспышку ярко-синего огня.

Все вокруг меня колышется, но я смотрю на дракона. — Я хочу Бэйлфайра.

Он снова издает странный щелкающий звук своим горлом, его крылья раскрываются, как будто для того, чтобы выглядеть более устрашающе, когда он преследует меня.

— Я знаю, что он все еще там.

Это блеф. Я не знаю наверняка — не тогда, когда этот монстр охотится на меня, как на очередной обед, и в его глазах нет ни малейшей искорки понимания. Но если Бэйлфайр все еще существует где-нибудь в этой драконьей голове, я найду способ достучаться до него. Мне нужно, чтобы он боролся за меня так же, как я борюсь за него.

— Бэйлфайр, — шепчу я. — Мне нужна моя пара.

Там никого нет. Голова дракона опускается по мере приближения, его хвост обвивается вокруг меня, чтобы поймать в ловушку. В ту секунду, когда он приближается, я взмахиваю косой здоровой рукой и быстро обнаруживаю, что эфириум легко прорезает чешую дракона.

Эта крошечная царапина злит зверя. Его длинная шея и голова вытягиваются вперед, пока он не рычит прямо мне в лицо, так громко и жестоко, что у меня перед глазами все плывет, а в ушах протестующе звенит.

Тьфу. Дыхание дракона — та еще вещь, и оно чертовски ужасно. Похоже на гниение, пережаренное на медленном огне, дым и серу.

Но это проявление нечеловеческого, животного гнева выводит меня из себя, вынося ярость на поверхность так быстро, что я чуть не задыхаюсь от нее. Если этот зверь действительно полностью захватил власть и уничтожил все, что осталось от моей пары…

Нет.

Нет.

Оставаясь на месте, я встречаю свирепый выпад дракона своим собственным, крича на полную громкость со всем отчаянным гневом, кипящим в моей покрытой шрамами груди.

— Верни мне его обратно! — кричу я.

Зверь рычит и пытается наброситься на меня, но я двигаюсь быстрее, полосуя его косой по морде. Он яростно рычит, резко хлещет хвостом — и эффективно подставляет мне подножку.

Я падаю на холодную, твердую землю, коса выпадает из моих рук. Еще больше боли рикошетом отдается в моей сломанной руке подо мной, заставляя меня вскрикнуть. Дракон рычит, когда отблеск огня поднимается под чешуей его длинной глотки, готовясь превратить меня в обугленный скелет.

Повинуясь слепому инстинкту, я протягиваю к нему здоровую руку. Адреналин и отчаяние смешиваются в моей крови, когда я касаюсь чешуйчатого хвоста рядом со мной, а затем волна сверкающей силы проходит через меня. Это то же самое ощущение, которое я испытала с Кензи, неконтролируемое и яростное, когда странная магия свободно струится из моих пальцев.

Огонь в глотке дракона гаснет. Вместо этого он рычит от боли, содрогаясь в спазмах от одного моего прикосновения, прежде чем упасть на землю и корчиться. К сожалению, от всего этого удара его хвост ударяет в меня в последний раз, отбрасывая обратно в сугроб.

На мгновение я оказываюсь в кромешном холоде, не в силах дышать, когда наваливается усталость от того, что я только что натворила со священной магией. Наконец, я частично выбираюсь из горы снега, кашляю и морщусь от боли, здоровой рукой смахиваю снег с лица и мутно моргаю, глядя на тусклый, зловещий лес передо мной.

Дракон уже превратился в…

Бэйлфайр.

Я узнала бы это обнаженное, золотисто-загорелое, мускулистое тело где угодно, но прямо сейчас оно неподвижно распростерлось на лесной подстилке.

Вдалеке я слышу громкое карканье приближающихся воронов. На стволах ближайших деревьев потрескивает лед, когда в воздухе начинает кружиться снег, несмотря на отсутствие облаков над головой.

Я игнорирую все это, когда выбираюсь из снега к Бэйлфайру и опускаюсь рядом с ним. Он в ужасном состоянии. Я дрожу от желания прикоснуться к его теплой, гладкой коже, проверить, не пострадал ли он, и увидеть его заразительную улыбку.

— Бэйл? — Шепчу я, надежда сжимает мне горло.

Но когда он поворачивает голову, эта надежда укрепляется и опускается у меня в животе.

Его глаза по-прежнему с прищуром, янтарные глаза дракона. В нем нет узнавания, когда он шипит, как животное, и щелкает зубами у моих пальцев, едва не задев их.

Это не моя пара. Это все тот же дикий зверь, который заменил его.

— Мэйвен! — где-то поблизости кричит Эверетт.

Секунду спустя он резко останавливается рядом со мной. Мгновение он в шоке смотрит на Бэйлфайра в человеческом обличье. Нетрудно догадаться, что это впервые с тех пор, как я — умерла шесть месяцев назад.

Большой ворон, которому я отдала приказ, подлетает и садится мне на плечо, почти игриво клюнув в мой порванный свитер. В холодном лунном свете я замечаю вспышку отвращения на покрытом шрамами лице Эверетта, прежде чем он поднимает руку к ворону, чтобы заморозить его.

— Не надо, — говорю я ему. — Я отправила его, чтобы позвать тебя.

Он замирает. — Ты… — Затем он снова смотрит на ворона, чувствуя неожиданную тошноту в животе. — Ты имеешь в виду… Ты причина всех этих воронов? И все это время, я… боги, я был…

Я поговорю с ним позже о моей очевидной связи с воронами. Я едва успеваю увернуться, когда Не-Бэйлфайр снова пытается меня укусить. Это выводит Эверетта из его маленького экзистенциального кризиса, и он быстро замораживает оборотня ниже шеи.

Не-Бэйлфайр рычит и шипит, слюна капает у него изо рта, когда он скрежещет зубами и бесполезно борется со льдом. Когда становится ясно, что у него ничего не получается, он издает странный кашляющий звук глубоко в горле, прежде чем выдыхает в воздух чистое голубое пламя, едва не опаляя покрытое сажей пальто Эверетта.

— Гребаный мудак, — бормочет элементаль.

Но ему не обмануть меня. В его голосе больше печали, чем злобы.

Видеть свою пару в таком состоянии заставляет меня сомневаться. Может быть, я опоздала. Может быть, его действительно заменил этот зверь. Мне нужно было вернуться раньше, чтобы спасти Бэйлфайра от превращения в такое, и я даже не знаю, почему меня продержали в Раю шесть гребаных месяцев. Если бы я только…

— Прекрати, — мягко говорит Эверетт, наклоняясь и обхватывая мое лицо, чтобы я посмотрела на него. Он выглядит таким же измученным, как я себя чувствую, но его бледный взгляд серьезен. — Мы вернем его, Подснежник. Мы вернем их всех.

Я прерывисто выдыхаю, расправляя плечи. Он прав. Паниковать — пустая трата времени, а я слишком чертовски устала, чтобы продолжать в том же духе.

— Как дела в замке после нападения? — Я спрашиваю.

— Они все еще тушат пожары, но самый серьезный ущерб был нанесен, когда он забрал тебя. Очевидно, мы больше не будем жить в профессорской квартире. Мы останемся в квартире нашего квинтета.

Я колеблюсь. — Люди видели меня.

— Все, кто видел тебя, застыли, когда дракон забрал тебя. Случайно, — продолжает он, но это явно запоздалая мысль.

— Дуглас выжил? — Я морщусь, слегка шевеля сломанной рукой.

Внимание Эверетта переключается на мою рану. Он ругается и убийственно смотрит на Не-Бэйлфайра. — Да, он жив. Я отнесу тебя обратно, чтобы ты исцелилась как можно скорее. Потом я вернусь за Бэйлфайром.

— Мы не оставим его вот так.

— Черта с два. Этот дикий засранец только что пытался тебя убить.

Я указываю здоровой рукой на лед, окутывающий его. — С таким же успехом можно было бы оставить на нем табличку с надписью — Бесплатное фруктовое мороженое с оборотнем — для монстров, жаждущих полуночного перекуса.

Мой элементаль льда стонет и потирает неповрежденную половину своего великолепного лица. — Хорошо. Я разморожу ему ноги и заморожу рот. Тебе нужно будет помочь мне протащить его через этот жуткий лес. Но, черт возьми, если на нас что-нибудь нападет и ты будешь снова ранена, я…

— Заморозишь меня ниже шеи и запрешь, — повторяю я его предыдущую угрозу, поднимаясь на ноги. — Достаточно справедливо. Но нам нужно придумать, как удержать его от обратного превращения. Я не знаю, что я с ним сделала, но это может быть ненадолго.

Эверетт со вздохом смотрит на Не-Бэйлфайра. — Я знаю, как мы удержим его от превращения, но тебе это не понравится.

15

Крипт

Отсюда нет выхода.

Только, снова оказавшись в этом залитом лунным светом, пропитанном похотью воспоминании, побег — последнее, о чем я думаю.

Мой язык скользит вверх по шее Мэйвен, когда она снова двигает бедрами, безжалостно подводя меня к грани совершенного удовольствия, когда ее божественно влажная киска сжимает мой проколотый член. Ее задыхающиеся звуки, смешанные со стонами остальных, когда они наблюдают за происходящим, создают греховную симфонию.

Мы все безумно нуждаемся в ней, благодаря шоу, которое устроил Фрост, готовя ее. Он не жалел усилий, выедая ее, играя и дразня, пока я впервые не увидел, как моя хранительница брызгает на простыни в этом Святилище.

Фрост не выдержал этого чувственного представления, и мне повезло, потому что теперь мы с Децимусом можем вместе поклоняться моей темной возлюбленной.

Как по сигналу, как раз перед тем, как я успеваю достичь этой дразнящей вершины, Децимус вырывает Мэйвен из моих рук и сажает к себе на колени. Толкаясь в нее, он захватывает ее рот своим, чтобы ощутить вкус вызывающего его прекрасного стона.

Я никогда не устану от вида моей хранительницы в таком состоянии. Раскрасневшаяся и потрясенная, ее темные волосы перекинуты за спину, а ее извилистое, гладкое, оливкового оттенка тело движется как чистая поэзия. От ее эйфорического выражения лица у меня перехватывает дыхание, когда я наблюдаю, как она стремится к освобождению, цепляясь за Децимуса, пока мы все наслаждаемся видом.

Они вместе падают за грань наслаждения, но я с ней еще не закончил.

Мэйвен ахает, когда я немедленно отстраняю ее, перекатываю и прижимаю к кровати, прежде чем погрузить свой ноющий член обратно в ее влажное тепло. Где-то поблизости Фрост отрывисто ругается, а Крейн что-то бормочет себе под нос, но я слишком далеко зашел, чтобы обращать на это внимание.

Я так чертовски отчаянно нуждаюсь в ней.

Отчаянно желая, чтобы она носила мой знак — чтобы быть связанной.

Эта сильная, красивая, сногсшибательная женщина станет моей музой, даже если это будет последнее, что я сделаю, черт возьми. Она ругается, ее кончики пальцев скользят по моей спине, пока я трахаю ее так, словно умираю.

Но, с другой стороны, так оно и есть.

И все же эти моменты неподдельной одержимости проникают в меня так глубоко, что, что бы со мной ни случилось, пути назад нет. И когда ее наслаждение снова нарастает, я прикусываю свой собственный язык, пытаясь сдержать оргазм, чувствуя вкус крови, но нуждаясь дать ей все, что могу.

Я хотел отдать ей все, что мог, от себя, до самого конца.