БОЖЕСТВЕННАЯ СУДЬБА

ПРОКЛЯТОЕ НАСЛЕДИЕ

КНИГА 4

МОРГАН БИ ЛИ

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Над книгой работали:

Karina

Katana

RinaRi

Предупреждение о содержимом:

• Смерть (на странице)

• Смерть главного персонажа (не переживайте, она не окончательная)

• Наркотики

• Женское доминирование / свитч

• Групповые сексуальные сцены (без M/M)

• Графическое насилие

• Потеря близкого человека (в прошлом)

• Упоминания насилия в детстве

• ПТСР

• Сомнофилия (с заранее данным согласием)

• Сталкинг (МГГ преследует ЖГГ)

• Ненормативная лексика

• Пытки (на странице)

ПОЗНАКОМЬСЯ С БОГАМИ

Арати — Королева Богиня

Богиня страсти, любви, гнева, войны, мести и огня. Произносится — Ара-ти

Гален — Богиня Знаний

Богиня жизни, исцеления, пророчества, искусства и истории. Произносится как — Га-лен

Коа — Бог Мудрости

Бог земли, богатства, магии, правды и лжи, знаний, растений и плодородия. Произносится — Ко-а

Раан — Бог Безмятежности

Бог воды, лунного света, мира, штормов, изобретений, открытий и океанов. Произносится как — Ран

Синтич — Богиня Жнец

Богиня духов, судьбы, души, времени, снов, тьмы, и смерти. Произносится как — Син-тич

Фели — Бог Веселья

Бог воздуха, неба, легкомыслия, надежды, света, смеха, перемен и второго шанса. Произносится — Фе-ли

Сахар — Бог Судья

● Не считается частью пантеона. Вечный судья душ, пожинаемых его сестрой-близнецом Синтич, когда она переносит их в Запределье. Произносится — Са-хар

Внимание: Эта последняя книга отличается от остальной серии, потому что это финальная часть. Как и в случае с сюжетом, он быстро готовится, но также немного пригорает для придания остроты (поначалу), прежде чем перейти на более высокую температуру.

Это похоже на то, когда ты готовишь яичницу-болтунью и тебя отвлекает жизнь, поэтому они просто долго варятся на медленном огне, а потом БАЦ — у тебя внезапно подгорели яйца.

Да, вы правильно прочитали. Эта книга похожа на подгоревшие яйца.

Вас предупредили.

ПРОРОЧЕСТВО Эверетта (ЧАСТИЧНЫЙ ПЕРЕВОД)

Избранный __, ты идёшь один ___ судьба __ telum ___ проклят, __ порок ___ хранитель мёртв,

смерти __ ___ __ к пяти __.

ПРОЛОГ

Сайлас

— Не сейчас, — встревоженный голос Мэйвен эхом отдается по нашей связи.

Воздух наполнен дымом и пеплом, а также таким количеством смерти, что я почти чувствую ее вкус. Я бегу сквозь поле битвы, зловещее отчаяние тянет меня в этом направлении, когда я использую свои оставшиеся запасы магии крови, чтобы отбросить группу нежити со своего пути.

Моя спина все еще кровоточит от неглубокой царапины, нанесенной вендиго, но это не имеет значения. Я нужен моему кровавому цветку. Она просила меня исцелить Эверетта, прежде чем надолго замолчала, и теперь все мои инстинкты кричат мне, чтобы я как можно скорее вернулся к своей хранительнице.

Черт возьми, где она среди всего этого насилия и кровопролития?

Как только я расправляюсь с отвратительным, похожим на скорпиона существом из Нэтэра, которому не могу подобрать названия, меня охватывает глубокий, невыразимый ужас.

Что-то просто пошло не так. Я чувствовал это всей своей кровью.

— Что случилось? Где ты, sangfluir? — требую я, чуть не спотыкаясь о мертвого союзника — оборотня, пока осматриваю поле боя в поисках каких-либо признаков моей хранительницы.

Над этой симфонией криков и суматохи золотой дракон описывает дугу, пока Бэйлфайр тоже ищет Мэйвен, позади него в бушующем небе гремит гром.

— Мэйфлауэр? Ответь нам прямо сейчас, черт возьми, — телепатически рычит он, его растущий гнев пропитан страхом.

Крипт тоже тянется к ней, но стук моего сердца становится болезненным, когда его голос становится приглушенным, прежде чем оборваться. Как будто связь, которая позволяет нам говорить телепатически, дает сбой.

Нет — полностью обрывается.

Что должно означать…

Мной овладевает слепая паника. Следующие мгновения сливаются воедино, поскольку я избегаю любых столкновений, устремляясь к тому месту, где вижу большой пузырь из толстого льда. Эверетт должен быть там с ней. Если я смогу добраться до них вовремя и использовать все способности некроманта, которыми я сейчас обладаю, чтобы помочь моей хранительнице.

Словно в замедленной съемке, я вижу, как появляется эта чертовски грозная фигура, окутанная самой тьмой и излучающая первобытный страх, не похожий ни на что, что я когда-либо испытывал. Никто из сражающихся противников возле ледяного щита не замечает ее присутствия, но я замираю в ужасе, когда богиня жатвы поднимает свою сверкающую косу.

Нет.

Я не могу дышать.

Я не могу быть свидетелем этого. Этого не может быть.

Темный плащ все еще полностью скрывает лицо богини. Как всегда, она не обращает на меня внимания, но одним прерывистым вздохом позже я чувствую это.

Разрыв. Потерю.

Боль вспыхивает в пустоте, оставшейся там, где только что исчезла связь с Мэйвен. Я задыхаюсь и падаю на колени. Над головой дракон Бэйлфайра издает оглушительный рев агонии, который издает каждая клеточка моего существа.

Мэйвен.

Я могу лишь различить глухой свист на фоне затяжного звона в ушах. Звук Синтич, пожинающий плоды прекрасно изломанной души, в которую я так сильно влюбился.

Нет. Нет, нет, нет, нет.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, спотыкаясь и ударяясь о ледяное ограждение со смертельной силой, от которой немеют мои почерневшие кончики пальцев. Лед трескается от моего прикосновения, рассыпаясь на куски вокруг окровавленного элементаля, на его грязно забинтованном лице застывают слезы.

Мэйвен безжизненно лежит в его объятиях.

Ушла.

Навсегда.

— Ты никогда ее больше не увидишь, — хихикает слабый голос где-то в уголке моего сознания.

Я хочу спросить, как это произошло. Как мы могли ее подвести? Мне нужны ответы — мне нужна она, но вид моей мертвой хранительницы настолько ужасающе нереальный, что окружающее, кажется, исчезает. Смутно я осознаю, что температура вокруг нас резко падает. Лед трещит по земле, замораживая кусты, трупы и гуля, который атакует, вырываясь из места, где стоит на коленях Эверетт. Вокруг нас начинает валить густой снег.

Яркое королевско-синее пламя вспыхивает в серой дали этого ожившего кошмара, когда дракон Бэйлфайра обрушивает адский огонь как на друзей, так и на врагов, настолько погрузившись в ярость и потерю, что больше не является самим собой.

И все же я не могу пошевелиться.

— Ты потерял ее именно так, как мы и говорили, — хихикает чей-то голос.

В голосе моего отца слышится насмешка, — Скатертью дорога этой никчемной сучке.

— Прекратите, — беспомощно шепчу я.

Голоса насмехаются надо мной. Они гогочут друг над другом, пока мой мир рушится. Подкрадывающееся безумие скручивает мой желудок, когда отдаленные крики продолжают отдаваться эхом в этом новообретенном аду.

Я бы отдал свою душу, чтобы вернуть ее обратно.

Я бы сделал все, что угодно.

Рядом с нами материализуется Крипт, покрытый кровью с головы до ног. Он роняет обезглавленный череп лича, прежде чем упасть на колени рядом с Эвереттом и Мэйвен, заметно дрожа. На мгновение выражение его лица отражает все, что я чувствую — ужас и абсолютную, безнадежную тоску, поскольку отсутствие связи берет свое. Наши волосы и одежда начинают развеваться, как будто мы все вместе погрузились под воду, и воздух наполняется жгучим запахом, похожим на озон.

Я вижу момент, когда ДеЛюн окончательно срывается с катушек. Его лицо становится устрашающе пустым, прежде чем он исчезает.

Мгновение спустя раздаются нечеловеческие вопли и вопли другой природы, похожие на сам хор ужаса. Безумие присоединилось к нам на этом адском поле битвы, и гравитация вокруг нас продолжает давать сбои по мере того, как Лимб вторгается в мир смертных.

— Пусть начнется конец света, — раздаются голоса в моей голове. — Без Карателя вы всего лишь сломленное, проклятое наследие.

В кои-то веки голоса оказались правы.

Мне все равно.

Единственное, о чем я все еще могу заботиться, когда надвигается безумие, — это безжизненное тело Мэйвен, замерзающее в объятиях Эверетта. Сюрреалистичность ее ухода до сих пор не осознана полностью, но я знаю одно. Если ничего не предпринять, она разложится. Обратится в прах, как и все живые существа.

Но нет. Я этого не допущу. Прах не должен забрать то, что осталось от моей хранительницы. Она сказала, что она моя, и она будет моей, где бы ни блуждала ее душа без меня.

Сила некроманта пульсирует в моих венах, усиливаемая густой атмосферой смерти, окружающей нас. Голоса в моей голове визжат и перекрикивают друг друга, пока я борюсь с безумием, чтобы приготовить мощное охранное заклинание.

Но в тот момент, когда я делаю еще один шаг ближе к единственному следу моей хранительницы, оставшемуся на этой земле, ее тело исчезает, как тень при дневном свете.

Просто… исчезла.

У меня звенит в ушах, но я все еще слышу яростный крик Эверетта, обращенный к небесам, когда этот безумный мир начинает замерзать и гореть одновременно.

Потому что она ушла.

— Да! Ушла! Эта сука ушла! — голоса в моей голове ликуют, разрывая мой разум на части.

Моя хранительница была полностью стерта с лица земли благодаря своему предназначению ревенанта, забравшему у меня волю бороться за здравомыслие вместе с ней. По мере того, как все вокруг меня все больше погружается в хаос, я позволяю безумию забрать все, что осталось от меня, что не умерло вместе с моим кровавым цветком.

ЧАСТЬ I

СЛОМЛЕННЫЙ

1

Мэйвен

Моя грудь горит до тех пор, пока меня не будит знакомая атмосфера затхлой смерти.

Я резко выпрямляюсь, более дезориентированная, чем когда-либо, когда, моргая, смотрю на окружающий меня храм, похожий на собор. Я сижу как попало на холодном, богато украшенном алтаре из оникса, который треснул, как будто по нему ударили. Передо мной несколько рядов скамей, заполненных увядшими, расчлененными останками скелетов.

Высоко вверху частично разбитый витражный купол пропускает холодный свет сильно затянутого тучами полудня. Толстый слой льда покрыл большую часть этой огромной комнаты, но я все еще могу различить фреску с изображением богини-жнеца на одной стене, ее лицо скрыто капюшоном. Вокруг нее нарисованы графические изображения насильственных смертей, перепуганных смертных и мирных кладбищ.

Это один из храмов Синтич.

Или был. Должно быть, произошло что-то катастрофическое, потому что сейчас это заброшенная гробница.

Я мгновение смотрю на матовую фреску, и странное чувство щекочет мне затылок.

Затем я замечаю скелеты двух священников в пурпурных одеждах на полу возле алтаря. Они лежат, переплетя руки, и выглядят так, словно умерли, задушив друг друга. Другие расчлененные, сморщенные трупы заполняют комнату, одетые в черное с тех пор, как они пришли поклоняться Синтич, оплакивая мертвых. Они выглядят частично сохранившимися, как будто этот пронизывающий до костей холод существовал достаточно долго, чтобы помешать им должным образом разложиться.

Перед какой жуткой сценой приходится просыпаться.

Хотела бы я оценить это лучше, но я чувствую себя так чертовски странно. Мое тело продолжает гореть, в то время как остальная часть меня чувствует слабость. Когда я прижимаю руку к шраму на груди, у меня все еще не бьется сердце… и нет метки моего квинтета. Не говоря уже о том, что я одета только в рваную черную одежду без рукавов и…

Это витражное стекло застряло у меня в руке?

Я вытаскиваю несколько осколков, морщась от пульсации в голове. Как я здесь оказалась? Воспоминания о моей не-жизни — это бурлящая выгребная яма сбивающей с толку информации, но все это резко прекращается примерно в тот момент, когда я проклинаю богов, умирая на руках Эверетта.

О, черт. Мое предназначение ревенанта было выполнено.

А это значит, что я умерла, умерла.

Но это не Запределье. Если бы это было так, Сахар стоял бы надо мной, оценивая изуродованные останки моей души и приговаривая меня к загробной жизни в вечных страданиях за все дерьмо, которое я натворила, чтобы выжить в Нэтэре.

Так что, черт возьми, происходит?

И что более важно, где мои ребята?

Боги, в этом храме холодно. Всякий раз, когда свист ветра снаружи стихает, с разрушенного потолка падает снежная пыль, заставляя меня дрожать. Я соскальзываю с алтаря, стараясь не разбрасывать осколки стекла по обледеневшему каменному полу, но останавливаюсь, когда замечаю блестящую косу на земле неподалеку.

Остальная часть этого жуткого пространства покрыта слоями пыли, инея, паутиной и тем слабым, завораживающим чувством, которое я всегда ощущала рядом со смертью, свежей или старой. Но на этой косе нет пыли, значит, ее положили сюда недавно. А лезвие.

Это эфириум.

Я знаю, потому что меня привлекает этот дьявольски острый, похожий на стекло изгиб точно так же, как много лет назад меня привлекала корона Амадея.

Шипя от невыносимой боли во всем моем ослабленном теле, я наклоняюсь, чтобы поднять косу. Но мои пальцы замирают, когда я ощущаю пульсацию магии, исходящую от оружия. По лезвию медленно проступают темно-зеленые руны, слабо светящиеся. От одного того, что я нахожусь так близко к оружию, волосы встают дыбом, как будто я вот-вот дотронусь до провода под напряжением.

Поэтому, конечно, я просто обязана прикоснуться к нему.

В тот момент, когда мои пальцы сжимают оружие, захватывающая дух сила разливается по моим венам. Женский голос эхом отдается в моей голове.

— Когда ты узнала, что воспоминаниям требуется на годы больше времени, чем душам, чтобы преодолеть определенные планы существования, ты попросила меня поместить твои воспоминания о Рае в это оружие, чтобы они были возвращены тебе быстрее. Считай это одолжением. Пусть судьба благословит твои планы, или же пусть твоя вторая смерть будет столь же почетной.

Я узнаю этот торжественный голос: Синтич, богиня этого храма.

Моя мать.

Это внезапное воспоминание неприятно, но по мере того, как я обдумываю его, фрагменты моего прошлого, на которых я никогда не акцентировала внимание, начинают обретать смысл. Меня так тянуло к темноте и ощущению смерти. В детстве я видела призраков. Тот факт, что я могла дать клятву на крови без священной магии жреца или жрицы, скрепляющей это, несмотря на то, что Феликс настаивал, что это было бы невозможно…

Должно быть, я, сама того не зная, подключилась к своей дремлющей природе.

— Я должна была догадаться, что ты пойдешь в нее.

Вот что сказала мне Пиа после Первого Испытания — только сейчас я смутно припоминаю, что так называемая «пророчица» была в Раю, когда я там проснулась.

Она была не смертной пророчицей, а замаскированная Гален Богиня Знаний.

Неудивительно, что эта сучка оставила так много раздражающе загадочных замечаний.

Я вздрагиваю, когда странный ток пробегает по моей руке от косы, как раз перед тем, как меня захлестывает волна образов и слов. Танцующие созвездия, жидкое золото, стекающее с кончиков моих пальцев, блестящие черные перья и глаза-бусинки, бесконечное море облаков — и затем властный, сердитый голос другой женщины.

— Нет смысла плакать над пролитой амброзией. Теперь ты богиня, Мэйвен. Твое место в Раю — ты заслужила свое место здесь. Твое будущее определено, так что перестань бороться с ним и научись быть счастливой. Ты поблагодаришь меня через несколько тысячелетий, когда забудешь свою смертную жизнь и всех, кого ты знала в ней.

Еще проблески смутных воспоминаний, а затем Пиа — нет, нежный голос Гален.

— Если бы ты созрела до своей истинной природы, вместо того чтобы превратиться в ревенанта, твои унаследованные способности проявились бы, когда ты достигла совершеннолетия. Однако, если ты пойдешь по этому пути…

— Ты видишь будущее. Скажи мне, что произойдет, — эхом отдается мой собственный голос.

— Я не могу, потому что будущее постоянно меняется, пока оно не сбудется. Если ты полна решимости попытаться обратить вспять обожествление, я вижу много возможностей… Но главная возможность — это твоя окончательная смерть. Разве Рай не лучше, чем отправиться в Запределье, моя бесстрашная?

Ее голос звучит печально, почти умоляюще, но мой голос остается твердым.

— Ради интереса, давай предположим, что я выживу. Я все еще буду ревенантом?

— Нет. Та темная магия, которая развращала тебя, никогда не сможет противостоять Раю, поэтому она должна исчезнуть. Если ты переживешь это жестокое преследование, ты вернешься наполовину смертной, такой, какой ты была рождена. В тебе будет течь кровь богини, а вместе с ней — твои истинные способности и священная магия. Но без сердца ты не сможешь положить конец страданиям…

Ее голос затихает, прежде чем я внезапно вспоминаю свободное падение — падение с небес, выходящее из-под контроля, когда агония пронеслась по моим венам как раз перед тем, как я потеряла сознание.

Я резко прихожу в себя, прислоняясь к разбитому алтарю, пытаясь отдышаться, мой пульс бешено колотится в венах. Как бы я ни старалась вспомнить больше, я не могу. Меня бесит этот вопиющий пробел в моем мозгу. Очевидно, я упала с небес, чтобы разбиться здесь, но я даже не знаю, где это «здесь».

Однако я знаю, куда идти. Мне нужно найти своих парней. Это будет нелегко, когда наши узы разорваны.

О, черт.

Черт.

Наши узы разорвались. Это означает, что их проклятия вернулись и стали хуже, чем раньше.

Черт возьми, как долго меня не было?

Выпрямляясь, я еще раз окидываю взглядом храм, наконец замечая жуткий холод и расчлененные останки верующих, которые, кажется, набросились друг на друга. Протягивая руку вверх, я ощупываю левую сторону своей шеи. Даже несмотря на то, что мои метки исчезли вместе с узами, я все еще чувствую легкие следы метки пары, оставленной на мне Бэйлфайром.

Это утешает, но только усиливает мою потребность как можно скорее разыскать свой квинтет.

Но сначала о главном. Мне нужно найти какую-нибудь настоящую одежду, пока у меня не отвалились пальцы на руках и ногах. Пытаясь не обращать внимания на всепроникающий холод и мучительную боль в конечностях, я снова хватаюсь за косу, которая тут же превращается в кинжал.

Он почти идентичен Пирсу, но лезвие сделано из эфириума, а не из адамантина.

Я ухмыляюсь, поворачивая свою новую игрушку из стороны в сторону, чтобы получше ею полюбоваться. — Неплохо, мама.

По крайней мере, в таком размере его будет легче спрятать, вроде зачарованного меча Крипта. Мысль о моем инкубе заставляет мою улыбку исчезнуть, прежде чем я поворачиваюсь и прохожу между скамьями, перешагивая через замерзшую скорлупу. Я останавливаюсь, переступая через кого-то, кто умер, завернутый в толстую, пушистую черную шаль.

Я имею в виду… они же этим не пользуются.

Или их обувь, которая кажется почти моего размера.

Несколько минут спустя, одевшись чуть теплее, мне удается пробиться сквозь лед и силой открыть одну из высоких двойных дверей заброшенного храма Синтич, чтобы выскользнуть наружу. Трудно разглядеть пейзаж сквозь всю эту снежную дымку и ветер, пробивающийся сквозь эту шаль, но низкий, хриплый крик привлекает мое внимание.

Ворон уселся неподалеку на разбитую статую Синтич, и он не один. Другие большие черные вороны собрались возле храма, несмотря на мороз, и все они смотрят прямо на меня.

Но почему-то это не вызывает неприятных ощущений.

Напротив, это лучший вид беспокойства. Кажется, что эти существа с блестящими перьями и глазами-бусинками… ждут.

Меня.

Боги, надеюсь, я не собираюсь чувствовать себя глупо из-за этой попытки. Я плотнее закутываюсь в шаль и прочищаю горло.

— Не знаете, есть ли поблизости живые люди?

Все вороны сбиваются в стаю, прежде чем слететься поближе ко мне. Синхронно перья на их головах и шеях распушаются, прежде чем один из них что-то пронзительно кричит мне, наклоняя голову.

Я смотрю на него, прежде чем попробовать снова. — Отведи меня в ближайшее теплое место.

Несколько ворон взлетают, прокладывая себе путь, чтобы сесть на телефонные провода вдалеке, которые я раньше пропустила. Они в аварийном состоянии, но рано или поздно приведут меня к чему-нибудь.

Двигаться больно, в груди продолжает гореть, и я чувствую себя чертовски слабой, когда бреду по глубокому снегу вдоль линий, не обращая внимания на птиц, порхающих поблизости. Всего через несколько минут от холода мои руки и ноги становятся такими холодными, что начинают гореть, поэтому я делаю паузу, чтобы попробовать произнести базовое заклинание огня. Я дерьмово разбираюсь в огненных заклинаниях, но на данный момент я готова на все.

Однако заклинание, которое я повторяю, ничего не дает. Я даже не чувствую того напряженного шипения магии, которое было раньше, когда у меня не было ничего, что могло бы подпитывать мою магию смерти.

Я пробую снова на языке фейри. По-прежнему ничего.

Может быть, мне нужно кого-нибудь убить. Замерев, я изучаю воронов, которые все еще зациклены на мне. Как будто они понимают, о чем я думаю, они все каркают и визжат, быстро улетая прочь.

Ну и ладно. Я найду что-нибудь, чтобы убить, после того как найду тепло и карту. В любом случае, я слишком сильно дрожу, чтобы пытаться воспользоваться кинжалом.

Я смотрю на небо. — Как насчет божественного вмешательства, пока я не отморозила себе задницу?

Ответа нет.

Приятно знать, что на божественную родню рассчитывать не стоит.

2

Мэйвен

Спустя почти пятнадцать минут спотыкания в том же направлении, что и телефонные линии, с холодом, пробирающим меня до костей, я замечаю дом на слегка поросшем лесом горизонте. Приближаясь, я замечаю, что свет внутри не горит. Возможно, он заброшен.

Но потом я вижу машину, небрежно припаркованную во дворе. На ней скопилось совсем немного снега, так что, должно быть, на ней недавно ездили. Вдобавок ко всему, входная дверь дома была оставлена открытой.

Пара воронов вспархивает на дерево неподалеку, зловеще каркая, как будто говоря, что это небезопасно.

Они правы. Когда я бесшумно подхожу ближе, я чувствую это: свежая смерть тяжело витает в воздухе. Как раз перед тем, как я подхожу к входной двери, по моей коже пробегают мурашки. Мои нервы напрягаются, когда каждое чувство приходит в состояние повышенной готовности.

Где-то в этом доме подстерегает опасность из Нэтэра.

Как… удобно.

В конце концов, я действительно хотела найти кого-нибудь еще, кого можно убить. Я просто надеюсь, что это что-то живое, что подпитает мою магию, а не нежить, или банши, или еще какое-нибудь дерьмо. Переходя в режим готовности, несмотря на кричащую боль в конечностях, я бесшумно проскальзываю через входную дверь.

Белый ковер у входа пропитан пятнами крови, еще больше красного размазано по стене и перилам лестницы. У подножия лестницы лежит скрюченный труп пожилого мужчины. Мое внимание сосредотачивается на следах от уколов на его сломанной шее за полсекунды до того, как я слышу легкий скрип деревянной двери справа от меня.

Я немедленно отскакиваю в сторону, едва увернувшись от вампира из Нэтэра. Его клыки клацают в том месте, где только что была моя шея, прежде чем он снова поворачивается ко мне, черные глаза блестят нечеловеческой, хищной жаждой. Мой кинжал из эфириума тут же оказывается у меня в руке, когда я уклоняюсь от очередной атаки.

Он почти такой же быстрый, как я, что делает это привлекательной возможностью для боя, пока наверху лестницы не появится другой вампир. Второй размытым пятном приближается, чтобы присоединиться к драке, как раз в ту секунду, когда я вонзаю свой кинжал в шею первого вампира.

Первый вампир визжит, из его горла вырывается бульканье, он падает, переполненный кровью, и одновременно я кричу от боли, когда зубы второго вампира глубоко впиваются в мое правое плечо. Я сильно отбрасываю локоть назад, чтобы сбросить монстра, но Вампир Номер Один все еще не совсем мертв, и я снова шиплю, когда он сильно впивается в мою правую лодыжку.

Взрывающаяся там боль гораздо сильнее, чем рана от укуса на моем плече.

Гребаные вампиры.

Тем не менее, вместе с болью во мне бурлит адреналин, наполняя меня обычным мрачным трепетом перед боем.

Я уклоняюсь от еще одной попытки второго вампира, прежде чем вонзаю руку ему в грудь и вырываю сердце. Он падает замертво. Первый вампир теперь корчится на земле, вокруг его головы собирается лужа крови. Обычно я бы быстро прикончила монстра просто ради удовольствия, но с таким укусом в лодыжку будет неприятно иметь дело, поэтому я позволяю ему страдать.

Отбрасывая сердце в сторону, я проверяю укушенное плечо и пытаюсь пошевелить лодыжкой.

Боги, как больно.

Первый вампир, наконец, замирает. Я беру свой кинжал, готовая убить все, что еще может быть в этом доме, но затем останавливаюсь.

Оба вампира теперь мертвы. Их смерть на моих руках.

Так… где же эффект?

Я снова испытываю свою магию, пытаясь исцелить плечо. И снова ничего не происходит.

— Вы, блядь, должно быть, издеваетесь надо мной, — ворчу я, сердито глядя на небо, которого даже не вижу.

Гален была права. Я больше не ревенант, а это значит, что я полубогиня, понятия не имеющая, как использовать священную магию.

Годы мучительных тренировок, чтобы научиться использовать магию смерти, потрачены впустую.

— Вы все садисты, — бормочу я богам.

По иронии судьбы, то, что я состою с ними в родстве, имеет какой-то смысл.

Наклонившись, я выдергиваю кинжал из шеи мертвого вампира. К моему смущению, для этого требуется несколько попыток — боги, я сейчас слишком слаба, чтобы чувствовать себя комфортно.

Наконец я сворачиваю в другой коридор. Здесь лицом вниз лежит мертвая женщина с глубокими ранами на спине и ногах, в позвоночник воткнут топор.

Зачем вампиру использовать топор против человека? Если только…

Если только на другого человека не повлияли, чтобы он использовал это против нее.

Что означает…

— Дочь Амадея все еще жива? — хриплый, подобный ветру голос шипит.

Мое тело реагирует инстинктивно. Кровь бежит по моим венам, волосы встают дыбом, страх заменяет адреналин в моем организме.

Это не Гидеон. Это какой-то другой призрак. Тем не менее, в тот момент, когда я краем глаза замечаю движение в тени, мой кинжал превращается в косу и я замахиваюсь, прежде чем успеваю остановиться и подумать, что он сделан не из освященной кости.

Резкий, навязчивый свист наполняет воздух, прежде чем эфириумное лезвие проходит через центр груди бестелесного призрака. Звук, похожий на завывание штормового ветра, наполняет комнату, оглушая до тех пор, пока неосязаемое существо не растворяется в темной жидкости, которая впитывается в ковер вместе с кровью.

И снова по моим венам не разливается гул от убийства, но чистый эфириум моей косы мягко загорается всего на мгновение. Жжение в моей груди немного утихает.

Эфириум в руках стервы-полубогини, должно быть, довольно эффективен. Приятно это знать.

Я замираю, заметив женщину, наблюдающую за мной с порога кухни. Она одета в зимнюю одежду, испачканную красным, но следы крови на ее лице говорят мне, что это не ее. По крайней мере, не все. Но с другой стороны, призраки вполне способны свести кого-то с ума настолько, чтобы убить своих близких. Этот бесшумный призрак, должно быть, вызвал кровопролитие, которое привлекло сюда вампиров.

Женщина теряет дар речи, когда произносит одними губами: — Мэйвен Оукли?

Верно. Я была во всех новостях, прежде чем моя душа совершила незапоминающийся крюк в Рай. Она явно узнает меня.

— Привет, — говорю я неловко. Если она и боится меня, то не показывает этого. — Возможно, сейчас неподходящее время, но у тебя есть карта или…

Она плывет ко мне, и именно тогда я понимаю, что эта женщина — жертва убийства с топором, которую я видела лежащей в коридоре.

Очевидно, я снова вижу призраков.

Как я заметила, когда была ребенком, новые призраки становятся слегка прозрачными и могут говорить только неразборчивым шепотом и тихими завываниями. В остальном они выглядят так, как будто могли быть живыми. Только когда духи на какое-то время остаются не забранными, они теряют свой цвет и становятся туманными, человекоподобными пятнами, которые становится трудно идентифицировать.

Когда она подходит ближе, я стою на месте. — Послушай, я уже проходила через это раньше. Я не могу тебе помочь.

Женщина делает паузу и указывает на мою косу, как будто она в замешательстве. Я собираюсь объяснить, что настоящему Жнецу придется забрать ее душу позже, но останавливаюсь и снова осматриваю свое новое оружие. Гален что-то говорила о унаследованных способностях.

Может быть…

Я замахиваюсь косой в сторону мертвой женщины.

Тихий свист наполняет дом, когда лезвие из эфириума начинает светиться. Призрак испаряется, как раз перед тем, как меня наполняет гудение. Это совсем не то же мрачное, ненасытное ощущение, которое я когда-то испытывала от убийства — вместо этого гудение мягкое. Нежное. Почти… мирное.

Тьфу.

С любопытством я поднимаю руку и снова пытаюсь произнести обычное огненное заклинание, поскольку в этом доме не менее холодно, чем снаружи. Когда ничего не происходит, я пробую снова на языке фейри. И снова ничего, кроме небольшого тепла, щекочущего мою ладонь.

Интересно.

Как можно осторожнее я осматриваю остальную часть дома. Я нахожу то, что, как я предполагаю, было мужем женщины, лежащим мертвым на кухне, покрытым ранами от топора и укусами вампиров. Его призрак поблизости, смотрит в окно. Увидев меня, он пытается что-то сказать, но я не могу прочитать по его губам из-за густой бороды.

Он подходит ближе. Я снова поднимаю косу, но останавливаюсь.

— Мне нужно одолжить твою машину.

Он указывает на ключи, оставленные на кухонном столе рядом с беспорядочными стопками газет, обширными заметками и книгами с закладками.

— У тебя есть карта? — Я проверяю.

Призрак снова указывает на стол, так что я предполагаю, что одна из них погребена под этим хаосом.

— Отлично. Приятной тебе загробной жизни.

Или куда я их отправляю. Кто, блядь, знает?

Я снова взмахиваю косой, восхищаясь зловещей мелодией своего нового оружия, когда до меня доносится еще одно тихое жужжание.

Как только я убеждаюсь, что в доме нет привидений, я принимаюсь за обыск в поисках того, что мне понадобится. Поднявшись наверх, я роюсь в поисках аптечки и кое-какой женской одежды, которая мне больше всего подходит — просторного светло-серого свитера, темно-синего пальто, брюк, которые больше облегают фигуру, чем мне нравится, толстого шарфа и гораздо лучших зимних ботинок, которые лишь немного великоваты для моих ног.

Прихрамывая, возвращаюсь на кухню, засовываю ключи в карман и роюсь во всем, что лежит на столе, в поисках карты. Убирая газеты с пути, я останавливаюсь, когда заголовок привлекает мое внимание… потому что он обо мне.

Последние новости: Мэйвен Оукли, убийца «Бессмертного Квинтета», погибла в Битве с Нэтэром.

Под ним — знакомая зернистая фотография, на которой я стою перед слегка подвергнутым цензуре мертвым телом ДельМара с Пирсом наготове в руках.

Я проверяю дату. Это январь, но мне этого недостаточно. Как долго меня не было? Роясь в газетах, я просматриваю дату за датой в поисках, пока мой взгляд не натыкается на самодельный календарь на линованной бумаге для блокнота, лежащий рядом. Взяв его со стола, я смотрю на последний вычеркнутый квадратик.

Год тот же, но, несмотря на арктический холод на улице, этот мятый, часто используемый листок бумаги показывает, что сейчас начало июля.

Июль.

О, мои гребаные боги. Шесть месяцев?

Мое горло сжимается от дурного предчувствия. Я быстро пролистываю еще несколько газет, пытаясь собрать воедино то, что еще пропустила.

Миллионы людей эвакуируются в Опорные пункты в массовой панике на фоне сильного холодного фронта

Мэйвен Оукли: Каратель или Спасительница? Освобожденные обитатели Нэтэра оплакивают погибшую Загадку

Великий Белый Север, окутан в Голубом Адском пламени

«Совет Наследия» покидает свое место, поскольку города людей захвачены невиданными ранее демонами

Зоны Лимба возникают по всему миру: как их выявить и избежать

В Европу прибывают демоны, начинается ледниковый период, и число смертей растет

Эверетт Фрост: От популярной супермодели до военачальника-реформатора

Я замираю на последнем, снова и снова перечитывая его имя. Прежде чем я успеваю перейти к самой статье, что-то движется боковым зрением.

Сжимая косу, я оборачиваюсь и вижу двух призраков вампиров из Нэтэра. Они плывут ко мне с бесчувственными лицами, ища моей помощи, чтобы попасть в тот загробный мир, который уготован монстрам.

Эта способность уже начинает раздражать.

— Нет. Вы, два придурка, можете подождать Дорогую Мамочку (Прим. Отсылка к известному фильму и книге «Дорогая мамочка» (Mommie Dearest), который рассказывает о жестоком обращении с детьми.), — бормочу я, готовая убраться отсюда и разыскать свой квинтет.

Схватив карту, отмеченную большой звездой, показывающей, что я нахожусь где-то в Западной Вирджинии, я засовываю ее в карман позаимствованного пальто и выхожу из дома. Стая воронов приветствует меня хриплым карканьем, когда я пробираюсь по снегу, усталость тяжелым грузом давит на мое странно слабое тело.

Заводя двигатель машины, я пытаюсь придумать, как дать задний ход этой чертовой штуковине. После нескольких бесполезных минут я хмурюсь, завожу машину и жму на газ, несмотря на вспыхивающую боль в лодыжке. Протаранив часть забора, я наугад сворачиваю на то, что, как я надеюсь, является дорогой.

Если я нахожусь в Западной Вирджинии, то, по крайней мере, теперь у меня есть представление о том, куда поехать.

Я просто надеюсь, что Халфтон все еще стоит.

3

Эверетт

Прогулка по белой, ошеломляющей ничтожности метели успокаивает. Это почти помогает перестать думать. Перестать вспоминать.

Почти.

Я люблю тебя.

Эхо худшего момента в моей жизни преследует меня даже здесь, посреди чертовой пустыни, во вторник, когда должно быть лето. Позади меня Ашер Дуглас чуть не спотыкается обо что-то, занесенное растущим снегом, и проклинает меня в девятый раз с тех пор, как мы начали этот поход десять минут назад.

— Было бы здорово, если бы ты мог покончить с этой бесконечной зимой, — скрипит он зубами, снова догоняя меня.

Рыжеволосый, здоровенный бывший охотник за головами выше меня и закутан в такое количество зимних пальто, что, вероятно, покатился бы, если бы я столкнул его с небольшого склона, на котором мы находимся.

Я испытываю искушение. Этот наемник почти такой же шумный, каким был Бэйлфайр.

Мимолетная мысль об этом драконе заставляет меня вздрогнуть, прежде чем я поворачиваюсь, чтобы осмотреть окрестности. Мы находимся на большом холме, ведущем к роще деревьев, куда, должно быть, мы и направляемся. Маленькие черные силуэты разбросаны по ветвям деревьев, что чертовски раздражает.

Я уже знаю, что это такое.

— В следующий раз просто перенеси нас поближе, — раздраженно бормочу я, когда слышу впереди низкое карканье.

Дуглас поправляет шарф, чтобы почесать татуировку охотника за головами на своей шее, бросая на меня злобный взгляд. — Я говорил тебе, что магия перемещения — это точная форма обычной магии. Я хорош только в заклинаниях исцеления и дикой магии. Я доказал, что я дерьмовый переносчик, но ты все равно заставляешь меня перекидывать тебя все это гребаное время. Это все равно что просить проклятого малыша нарисовать твой портрет. В следующий раз найми заклинателя, чья специальность соответствует твоим запросам.

Нет смысла. Этот полезный наемник заслужил мое доверие, что в наши дни редкость.

Плюс, она когда-то испытывала к нему необъяснимую симпатию. Это делает его напоминанием, которое стоит сохранить.

Я игнорирую его постоянные жалобы и навалившуюся на меня усталость, когда мы приближаемся к деревьям, где снега меньше. Конечно же, все черные кляксы оказываются воронами. Их здесь с полдюжины, они наблюдают за мной.

Они всегда наблюдают.

Меня, блядь, тошнит от того, что на меня пялятся.

Дуглас не замечает ни моего растущего раздражения, ни того, как из-за него воет ветер, принося еще больше снега. Он сориентировался и быстро подвел меня к смятому скелету у подножия самого большого дерева.

Стараясь не обращать внимания на чертовых птиц, я сажусь на корточки и отряхиваю опавшие листья и снег, чтобы осмотреть останки. Конечно же, темные руны, начертанные на том, что осталось от костей, говорят мне, что они принадлежали некроманту. На этих костях есть все те же отметины, что и на других, которые мы нашли.

По словам судмедэксперта, который чуть не обделался, когда я тащил его на похожее место несколько месяцев назад, все признаки указывают на то, что причиной смерти этих некромантов стало удушение собственными кишками.

Что означает, что Крипт определенно был здесь.

Это его любимый способ убивать некромантов, которые выходят за пределы постоянно расширяющейся территории Сущности. Другими словами, любой, кто мог внести свой вклад в магические эксперименты над… над ней, когда она была еще ребенком.

У меня щемит в груди. Я потираю правую сторону лица и встаю, чтобы зевнуть.

Каркает еще один ворон.

К сожалению, этот труп некоторое время разлагался, даже несмотря на то, что его окутывал холод. Это значит, что этот проклятый инкуб в последнее время здесь не появлялся.

Где, черт возьми, он? Последнее «задание», на которое я его отправлял, было почти три месяца назад. Этот бесчувственный мудак нарочно давил на себя слишком сильно, пытаясь перегореть. Если проклятие Крипта наконец взяло над ним верх…

Черт возьми. Прошлый я никогда бы не поверил, если бы я сказал ему, что мы будем скучать по этим придуркам.

В тот момент, когда я потерял ее, я потерял все. Включая их.

Я подвел ее. Нас. Себя.

Я единственный, кто остался в этом чистилище. И все потому, что сбылся мой самый большой страх, и мне не повезло пережить это. Оказывается, быть последним человеком, оставшимся на ногах, — это совсем другой, гораздо худший вид одиночества, чем тот, на который намекало мое пророчество.

Кар. Кар.

Вороны все еще пялятся.

Я их ненавижу. Эти глазки-бусинки просто не покидают меня.

— Эй, Фрост. Фрооост. Ты в порядке?

Осознав, что Дуглас уже несколько раз повторил мое имя, я смерил его холодным, отсутствующим взглядом. В последнее время это стало моим обычным выражением лица, чтобы скрыть все, что я не могу перестать чувствовать. К счастью, этот наемник привык к моим отключкам.

— Я в порядке, — говорю я ровным голосом.

— Угу. Конечно. — Он пинает в сторону одну из костей некроманта, украдкой бросает взгляд на всех птиц, наблюдающих за нами, и ворчит что-то о демонических цыплятах, прежде чем сменить тему. — Сегодня утром трое моих людей вернулись из Пенсильвании. Сейчас там совершенно безжизненно. Подумал, тебе следует знать.

По мере того, как Нэтэр все глубже проникал в мир смертных, высвобождая все свои ужасы, места, попавшие под власть Сущности, постепенно теряли свои краски. И это не только вдоль восточных границ, где когда-то находилась Граница. Теперь любое место, населенное его сбежавшими войсками, становится темной, сумеречной землей.

Монстры Нэтэра, изверги, личи, некроманты, нежить и бесчисленное множество существ, включая тех, о которых я никогда не слышал, просочились в мир, как чернила, разбавленные водой. Многие места больше небезопасны для жизни людей. Призраки разгуливают на свободе вместе с демонами, вендиго, банши и многими другими.

Затем существуют зоны Лимба. Непостоянные, искаженные области без гравитационного притяжения, которые заполнены клочьями, тенями и туманами, вызывающими безумие. Они существуют благодаря Принцу Кошмаров, позволившему этому плану существования столкнуться с этим шесть месяцев назад, когда мы потеряли все.

— Сообщи об этом другим реформистам, — прохрипел я сквозь боль в горле.

Он хмыкает в знак согласия, снова прищурившись на жутких птиц.

Один из воронов подлетает ближе. Я стараюсь заметно не вздрагивать, когда иней поднимается по моим рукам к плечам. Когда еще один из них приближается по ветке дерева, чтобы получше рассмотреть меня, у меня в груди сковывает лед.

Мои родители однажды сказали мне, что вороны — вестники, посланные богами. Они приносят несчастье — символы темных перемен и ужасных пророчеств. Боги посылали их мучить меня последние шесть месяцев, в знак какой-то дурацкой шутки.

Когда другой ворон каркает на меня, я, блядь, больше не могу этого выносить. Широко раскинув руки, я замораживаю всех глупых птиц и с удовлетворением наблюдаю, как они падают на землю, пара из них тут же разбивается вдребезги другие пытаются улететь. Я им не позволяю. Я насаживаю их на ледяные шипы, которые остро торчат из земли, и вот, наконец, я не чувствую на себе их маленьких глаз-бусинок.

Это не продлится долго. Никогда не длится. Каким-то образом все больше гребаных птиц всегда находят меня.

Но пока это длится, это приносит облегчение.

Дуглас не удивлен, потому что он видел, как это происходило несколько раз. Он просто пинает одного из замороженных воронов в сторону и ворчит: — Я готов вернуться. Дьяв будет плаксивым ублюдком из-за того, что не видел меня весь день.

Дьяв, то есть Дьявол. Так Дуглас называет свою невероятно преданную, огромную домашнюю адскую гончую. Этот наемник примерно так же изобретателен, как Бэйлфайр, когда дело доходит до прозвищ.

И снова мысль о некогда улыбающемся огромном болване заставляет меня потереть висок, пытаясь унять нарастающую там головную боль.

— Прекрасно. Отправь нас обратно.

Заклинатель вытягивает шею и начинает накладывать заклинание транспортировки. Спустя одну ярко-зеленую вспышку света я отряхиваю снег с плеч своего плаща и иду по еще большему снегу в сторону «Университета Эвербаунд».

Я занял массивное готическое здание сразу после битвы, в которой мы потеряли все, в начале периода времени, который все сейчас называют Переворотом. Когда мир начал катиться в тартарары, я укрепил весь этот замок, большую часть окрестностей и даже Халфтон массивными стенами из невермелта.

Многие реформисты хвалят меня за это. Они говорят, что я был гениален, сохранив глубину своих стихийных сил в секрете. Они думают, что я был проницателен и подготовил это место к тому, чтобы оно стало одним из главных оплотов, сдерживающих силы Сущности.

Правда в том? Я просто обожаю боль.

Здесь я с ней познакомился. Там мы вместе тренировались. Где я украдкой бросал на нее столько долгих взглядов, сколько мог оправдать, когда думал, что она не смотрит, ненавидя себя за то, что подвергаю свою хранительницу опасности — по крайней мере, так я думал. Каждое из этих мимолетных воспоминаний цепляется за каждый уголок этой бесплодной, проклятой крепости, точно так же, как иней, тени и пустота.

Воспоминания о ней мучительны.

Но мне это нужно. Это все, что у меня осталось.

Я не могу смириться с потерей чего-либо еще, поэтому сохранил все следы того, что потерял.

4

Эверетт

Дуглас толкает двойные входные двери замка Эвербаунда, защищенные чрезвычайно мощной магией. Мы останавливаемся, когда видим Лилиан Оукли, ожидающую нас, закутанную в пару ярких пальто, поскольку здесь постоянно холодно.

Давняя сиделка и подруга моей хранительницы чертовски похожа на Кензи Бэрд, но ниже ростом и ей где-то за пятьдесят. Я привел ее сюда сразу после битвы, потому что все, кто был другом моего Подснежника, теперь под моей защитой. Я думал, что буду тем, кто позаботится о ней, но когда я был слишком подавлен, чтобы помнить о еде, сне или дыхании после того, как мой мир рухнул, именно Лилиан позаботилась обо мне.

Даже в мои худшие дни она добрая.

Слишком добрая. Особенно когда она впускает людей в мою крепость — и я уже могу сказать по ее легкой извиняющейся улыбке, что она это сделала.

Снова.

Я устало потираю лицо. — Черт возьми, Лилиан.

— Есть успехи? — с надеждой спрашивает она, избегая моего обвиняющего тона.

Она одна из немногих, кто знает об исчезновении Крипта. Черт возьми, она одна из немногих, кому не насрать на это чудовищное отродье.

Я качаю головой. Ее надежда слабеет, но она быстро идет в ногу с нами, когда мы с Дугласом направляемся в замок к библиотеке, где, я уверен, Лилиан ждет любого гостя, которого она впустила. Мы проходим через два коридора, а затем выходим в один из моих более украшенных внутренних двориков.

Сквозь белую дымку на небе ярко светит солнце, отбрасывая мягкий золотистый отблеск на все здешние ледяные скульптуры. Ну, на самом деле это не скульптуры.

Они же люди.

Некоторые из них — заблудшие члены «Совета Наследия», которые пришли сюда, пытаясь манипулировать мной несколько месяцев назад, до того, как остальные члены падшего Совета исчезли. Другие — демоны-тени или наемные убийцы, которых я поймал, прежде чем перетащить их замороженные тела сюда, чтобы они встали вместе с остальными. Один из них был мятежным посланником-помощником, который утверждал, что пришел сюда, чтобы передать послание из Святилища Гранатового Мага. Он совершил ошибку, коснувшись моей руки, когда вручал мне поддельное письмо.

А еще есть вороны.

Бесчисленные замерзшие вороны. Даже сейчас я слышу низкое карканье этих чертовых птиц откуда-то высоко вверху, как будто они наблюдают за мной рядом с горгульями, примостившимися высоко на замке.

Дуглас ворчит, идя позади нас с Лилиан. — Твоя коллекция замороженных трупов чертовски жуткая. Клянусь, я чувствую на себе их взгляды.

— Ты знаешь. Они заморожены, а не мертвы.

— Люди обычно не выживают, будучи замороженными, — утверждает он, хмуро глядя через плечо на закованные в лед фигуры.

— Выживают, если это невермелт.

Это то, что я обнаружил по ошибке. Когда мое проклятие вернулось в десятикратном размере, я не знал, что это означало потерю контроля над тем, сколько энергии вложено в мои способности. Теперь примерно пятьдесят на пятьдесят шансов, что я случайно создаю небьющееся вещество вместо обычного льда.

Я ничего не контролирую.

Лилиан бросает сочувственный взгляд через плечо на застывшие статуи. Я распахиваю еще одну дверь, прежде чем, наконец, останавливаюсь перед небольшой библиотекой Эвербаунда, где снаружи послушно стоит на страже наследник в реформистской униформе.

Я узнаю в нем заклинателя, с которым познакомился на втором курсе обучения в Эвербаунде. Когда он видит, что мы приближаемся, он отдает мне честь, но его внимание задерживается на левой стороне моего лица.

— Чувак, — раздраженно подсказывает Дуглас после того, как проходит слишком много секунд.

Наследник понимает, куда он смотрит, и неловко прочищает горло. — Простите меня, командир, просто я вижу вас впервые с тех пор, как… вы знаете.

Да. Я знаю.

Трудно забыть, когда люди пялятся так, как сейчас.

— Отойди, — холодно говорю я. Он быстро отходит в сторону, но я останавливаюсь, чтобы взглянуть на Дугласа, прежде чем войти. — У тебя есть час, чтобы поесть и навестить своего блохастого питомца, прежде чем мы снова отправимся в путь.

— Конечно, крутая задница. — Он поворачивается и уходит, насвистывая.

Я толкаю дверь, и Лилиан быстро следует за мной. Когда я вижу двух одетых в пурпурные одежды пророков и жрицу, стоящих в комнате рядом с большим камином, который Лилиан постоянно поддерживает зажженным, я удивляюсь.

Я также злюсь.

— О, смотрите. В моей крепости есть лжецы. — Я бросаю на них свой безжизненный взгляд.

— Эверетт, пожалуйста, — мягко упрекает Лилиан, указывая на шарлатанов. — Это жрица Анна, Пророк Юлий и Второй Верховный Пророк Гален, Винсент. Они пришли из временных храмов в Халфтоне.

Остались только временные храмы. Насколько я знаю, все остальные были разрушены теневыми демонами, Зонами Лимба, бунтующими людьми и Криптом. Сейчас осталось не так много пророков, жрецов или других святых служителей. Те, кто выжил, в конечном итоге бежали в крепости и построили ветхие храмы для шести богов.

— И? — Категорично спрашиваю я.

Я не упускаю из виду, как от моего легкомысленного тона у Юлия дергается глаз.

— Ну… — дипломатично начинает Лилиан.

— И мы слуги богов, — увещевает меня пророк Юлий, вздергивая подбородок. — Я много слышал о вас в последние месяцы, командир Фрост. Я пришел, потому что получил великое предсказание от богов, которые сказали мне, что ваша душа отчаянно нуждается в искуплении. Если бы вы только направили свою значительную денежную поддержку на строительство храма…

Я замораживаю его, чтобы заставить замолчать.

Еще один жадный идиот. В этом нет ничего удивительного.

Двое других служителей храма вздрагивают от шока. Я слышу, как Лилиан бормочет молитву богам — что-то о милосердии за причинение вреда одному из их избранных святых.

Какая пустая трата ее времени.

Как будто чертова молитва спасет этих мошенников от меня. Последний раз я молился шесть месяцев назад, когда моя первая и единственная любовь умерла у меня на руках и забрала с собой лучшую версию меня. Весь этот ад и страдания, за которые моя хранительница так чертовски упорно боролась, чтобы выжить ради бесчисленных невинных, только для того, чтобы она исчезла в следующий миг?

Да, нет. Пусть боги сгниют, мне все равно, вместе со всем, что у нас должно было быть вместе.

Я перевожу взгляд на двух других. — Кто-нибудь еще хочет пополнить мою коллекцию?

Жрица мудро выбегает из библиотеки, не сказав ни единого слова, почтительно склонив голову на ходу. Но мое раздражение не проходит, когда Второй Верховный Пророк Гален остается на месте, спокойно наблюдая за мной в своих церемониальных пурпурных одеждах.

— Эверетт Фрост, — тихо приветствует он. — Богиня Знаний даровала мне великий дар ясновидения. Зная то, что мне известно о последних нескольких часах, я чувствую себя обязанным поделиться тем, что я познал о Телуме.

Раздражение быстро сменяется в безмолвную ярость, кристаллизуясь в моей крови.

Конечно. Конечно, черт возьми, конечно я должен пройти через это снова.

Я не удивлен, что еще один продажный осел добивается внимания от посмертной печальной славы моей хранительницы. Ее имя у всех на устах — шепотом, слухом, поговоркой, вдохновляющей историей. Они используют ее имя, как будто это чертова шутка. На фоне Переворота, в котором некоторые обвиняют ее, все хотят притвориться, что знали ее.

Поклоняйся ей или ненавидь ее, никто не позволит моей хранительнице или ее имени покоиться с миром.

Это пытка в чистом виде. Я больше не буду сидеть здесь и слушать это.

— Убирайся, — предупреждаю я его.

Пророк упорствует. — Все вот-вот изменится. Я почувствовал Мэйвен Оукли.

— Из Запределья? — Огрызаюсь я. — На случай, если ты не заметил, моя хранительница мертва, так что держи ее драгоценное имя подальше от своих богом забытых уст, прежде чем присоединишься к своему другу.

Когда у него хватает наглости снова открыть рот, я тоже замораживаю его.

Лилиан начинает протестовать, но я поворачиваюсь и широкими шагами выхожу из комнаты. Я сейчас слишком раздражен и нестабилен. Быть рядом с кем-либо — плохая идея, если только они этого не заслуживают, чего она не заслуживает.

Лилиан догоняет меня, когда я стремительно возвращаюсь через большой двор.

— Эверетт…

— Оставь это.

— Дело не в том, что ты только что сделал. Пожалуйста, притормози.

Я не хочу сбавлять скорость. Я хочу попасть в единственное место, где я хотел быть в течение шести месяцев — на почетную могилу моей хранительницы, чье тело боги даже не оставили мне для оплакивания.

Лилиан фыркает. — Подожди. Эверетт…

— Что? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней лицом, пока вокруг нас кружит снег. — Просто выкладывай это, мать твою!

Лилиан вздрагивает, спотыкаясь, и я понимаю, что одну ее ногу только что сковал лед.

Черт.

Теперь стыд смешивается с желчью и гневом. Я пристально смотрю на лед, который вызвал случайно. Даже после того, как он растаял, Лилиан терпеливо ждет, пока я успокоюсь, отчего я еще больше жалею о том, что вышел из себя.

Я закрываю свое изуродованное лицо и пытаюсь выровнять дыхание. — Я не хотел…

— Я знаю. Все в порядке.

Это не в порядке. Я не в порядке. Со мной никогда больше не будет все в порядке, потому что воспоминание о прекрасном голосе моего Подснежника подобно кинжалу в моей голове.

Я люблю тебя.

Вороны каркают неподалеку, порхая туда, где они могут лучше меня видеть.

Лилиан на мгновение замолкает, прежде чем вздохнуть. — Ты ничего не ел с воскресенья. Я приготовила суп и хлеб. Если ты сядешь со мной за нормальный ужин, может быть, ты почувствуешь себя лучше…

— Я не голоден, — выдавливаю я, но знаю, что это звучит чертовски устало.

Лилиан явно хочет запротестовать из-за беспокойства, но она дрожит, потому что снегопад становится все сильнее, чем дольше я здесь нахожусь. Она делает мне знак следовать за ней и спешит обратно в замок, чтобы немного согреться. Я захожу в здание и направляюсь к изолированному западному крылу замка, потому что сегодня я еще не проверил железную тюрьму.

Она не отходит от меня, вдувая теплый воздух в свои руки и пытаясь подобрать нужные слова. — Я думаю, тебе следовало бы больше слушать из того, что сказал этот верховный пророк.

— В этом нет необходимости. Это была ложь. Они продолжают высасывать из нее память о ней, и это чертовски отвратительно.

— На этот раз все могло быть по-другому, — мягко настаивает Лилиан. — Я слышала много пророчеств и слушала много святых людей на протяжении своей жизни, Эверетт. Я знаю, что он действительно ясновидящий. Может быть…

Мы оба замедляем шаг и останавливаемся, когда слышим крики.

— Foirnach ahr stad! Oculi ima mo’ceblath uraiseth! — Сайлас кричит из старого класса, который он превратил в тюрьму.

Большую часть времени никто из нас не понимает, что он говорит. Даже Лилиан, которая бегло говорит языке фейри. Это он построил чертову железную ограду, но я держал его там, спрятанным от любого, кто мог бы убить некроманта на месте.

То есть большинство людей в наши дни.

Безумный голос Сайласа срывается, прежде чем он впадает в истерические рыдания.

— Он сегодня ел? — Спрашиваю я, мой голос едва слышен, поскольку я решаю, что сейчас неподходящее время для визита.

Она качает головой.

Мне придется сказать Дугласу, чтобы он снова накормил его силой с помощью магии. Поддерживать жизнь этого безумного фейри было утомительно, но я отказываюсь сдаваться. И это не только потому, что моя хранительница взяла с меня обещание заботиться о нем. Если честно, видеть беспощадного, раздражающе умного вундеркинда, которого я знал в детстве, доведенным до такого состояния, просто… мучительно.

Я отворачиваюсь от железного ада, состоящего из камня, железных креплений с голыми костями, цепей и железного кокона, в котором он проводит большую часть времени. Тяжесть давит мне на грудь, когда я пытаюсь не думать о том, что осталось от моего старого квинтета.

— А что с Децимусами? От них есть какие-нибудь известия?

Лилиан снова пытается согреть руки. — Ранее сюда доставили заклинателя с сообщением о водных элементалях, которых ты отправил в качестве подкрепления на горный хребет Перселл на прошлой неделе. Они помогали сдерживать самые сильные пожары, но…

Ее нерешительность подсказывает мне, что это плохие новости, поэтому я высказываю обоснованное предположение. — Но дракон снова их убил.

— Да, — печально признает она. — И охотников, пытающихся добраться до него, стало больше, чем когда-либо.

На автопилоте я направляюсь к единственному внутреннему двору, не заполненному замороженными трофеями. Тот, в котором находится большая теплица, теперь заполненная Подснежниками, и простое почетное надгробие, а также те немногие вещи, которые она оставила после себя. Дуглас заколдовал ее так, что войти можем только я и Лилиан, но прямо сейчас я хочу побыть совершенно один.

Лучше страдать в одиночестве.

— Не дай супу остыть из-за меня, — говорю я Лилиан.

Это явно призыв уйти, но она остается. — Эверетт. Разве ты не чувствуешь этого? Даже сейчас, когда мы разговариваем, я чувствую, что что-то изменилось. Может быть, мои молитвы наконец-то услышаны. Если бы ты мог еще немного поберечь надежду…

Горечь делает мои слова слишком резкими. — Надеяться бесполезно, а молиться — удел идиотов. Мне следовало раньше прислушаться к своей хранительнице, потому что она была права насчет богов. Я покончил с ними.

Лилиан мгновение изучает меня, прежде чем печально вздохнуть. — Может быть, посещение временно построенного храма Синтич для оплакивания поможет тебе лучше отдыхать по ночам.

Черт возьми. Неужели так очевидно, что я снова не спал?

— Этого ни за что не случится, — бормочу я, поворачиваясь к выходу, который приведет меня в теплицу. Возвращаюсь к сладкому забвению скорби по единственной женщине, которую я когда-либо любил, прежде чем пойду смотреть, не потерял ли я еще одну часть своего распавшегося квинтета. — Наслаждайся супом.

5

Мэйвен

Мне потребовалось два с половиной часа, чтобы добраться до Халфтона, прежде чем в машине закончилось топливо. Поскольку все заправочные станции, мимо которых я проезжала, не работали и были заброшены, я вышла, чтобы проделать остаток пути пешком.

Это было десять минут назад, а я уже снова отмораживаю себе задницу.

Не говоря уже о том, что все, блядь, болит. Особенно моя травмированная лодыжка.

Я хромаю по снегу так осторожно, как только могу, мои легкие горят от резкого холода, пока я пытаюсь идти в приличном темпе. Если я не доберусь до Халфтона или не найду какое-нибудь относительно безопасное место до наступления темноты, я стану полубогиней Эскимо.

Аптечка первой помощи была почти пуста, бинтов хватило только для моего плеча. В том месте, куда меня укусил вампир, все еще адски жжет, и я не могу переносить вес на укушенную лодыжку дольше секунды, прежде чем она начинает подгибаться при каждом шаге.

Узкая дорога, по которой я иду, окружена зимними, покрытыми инеем деревьями, чьи голые ветви тянутся к подернутому дымкой белому послеполуденному небу, как миллионы пальцев скелета. Время от времени поднимается ветер, тихо посвистывая, прежде чем стихнуть в тяжелой, зловещей тишине. Возросшее напряжение моих нервов с тех пор, как я вышла из машины, говорит мне, что здесь таятся демоны-тени и другие опасности, даже если никто из них не отваживался приблизиться ко мне в этой прекрасной белой пустыне.

Рядом порхают вороны, их гортанные крики на мгновение нарушают тишину. Время от времени в моей груди становится тревожно тепло, прежде чем оно снова исчезает.

Прогулка дает мне время подумать.

Я почти ничего не помню о Рае, но, по-моему, я предприняла что-то решительное, чтобы вернуться. Что-то, что, по мнению Гален, убьет меня. Что бы я ни сделала, я больше не ревенант, но сердце у меня по-прежнему не бьется.

Моя рука скользит к карману, где хранится мое новое оружие, вместе с моими воспоминаниями о последних шести месяцах. Прямо сейчас выяснение того, как я вернулась, не важно. Моей первоочередной задачей является поиск моего квинтета. Они страдают от своих мстительных проклятий, в то время как остальной мир катится в тартарары благодаря мне.

Теперь, когда я вернулась, моей первоочередной задачей является проверка всех, кого я оставила здесь.

Люди из Нэтэра. Кензи. Лилиан.

Мои ребята.

Я стараюсь не думать о том, что могли сделать с ними шесть месяцев. К настоящему времени, возможно, они пришли в себя и решили презирать меня за то, что я не боролась с ними усерднее и не предотвратила все это. Я решила быть эгоисткой по отношению к ним, и теперь им намного хуже.

Но они могут ненавидеть меня столько, сколько захотят, пока они еще живы.

Вам всем лучше быть живыми, или я уничтожу то, что осталось от этого проклятого мира.

Я замолкаю, наклоняя голову, когда мое внимание привлекает малейший звук. Это прозвучало как почти незаметный голос, шепотом зовущий кого-то по имени. Я как можно тише отхожу от дороги, прихрамывая в поисках укрытия среди более густых, покрытых инеем деревьев, пока не слышу шипящий голос еще ближе.

— Рэнди!

О, боги мои.

Кензи?

Шок и облегчение захлестывают меня. Я замираю, прислушиваясь, пока не различаю слабый хруст чьих-то шагов по снегу. Как только я понимаю, что она все еще движется в моем направлении, я выхожу из-за деревьев, готовая поприветствовать ее.

Но ярко-голубые глаза Кензи останавливаются на мне всего на секунду, прежде чем из нее вырывается злобное рычание. Прежде чем я успеваю среагировать, она бросается ко мне, перемещаясь в воздухе.

Зимняя одежда рвется, когда повсюду прорастает золотистый мех, ее кости хрустят и изменяют форму в мгновение ока. Внезапно воздух выбивается из моих легких, когда я прижата к заснеженной земле гибкой, величественной львицей, ее острые зубы оскалены у моего лица, а животный, кошачий взгляд устремлен на меня.

Срань господня.

Она может превращаться, что должно означать, что теперь она полностью связана. Ее проклятие снято. Это «Долго и счастливо», о котором она мечтала с того момента, как я встретила ее.

У меня сразу же возникают вопросы, но мои врожденные рефлексы срабатывают, когда ее зубы нацеливаются прямо на мою яремную вену. Магия вырывается из меня наружу — только это не то, к чему я привыкла. Смерть ее не подпитывает.

Вместо этого, это то же самое жгучее, мощное ощущение, которое я испытала, когда дралась с Гидеоном на Аляске.

Священная магия. Та, которую я понятия не имею, как подпитывать или контролировать.

Львица взвизгивает от боли и отскакивает от меня, корчась на снегу. Я сажусь, встревоженная, когда ее животный крик превращается в голос Кензи. Ее превращение обратно, очевидно, было вынужденным и болезненным, но, в конце концов, она осталась голой и дрожащей на снегу, убийственно глядя на меня.

Я не так представляла наше воссоединение.

— Я не хотела… — начинаю я.

— Заткнись нахуй! — рявкает она с впечатляющей враждебностью.

Я никогда не видела ее такой взбешенной, когда она поднимается на ноги, вытирая пот со лба и обнажая зубы в качестве предупреждения как оборотень. Мое внимание скользит вниз, к одной из ее обнаженных рук, которая отмечена всеми четырьмя метками квинтета, спускающимися по трицепсу. Кроме того, на одной стороне ее шеи есть слабый след от укуса.

Я открываю рот, чтобы поздравить ее, но она перебивает меня. — Достаточно того, что ты похожа на нее, но, клянусь гребаными богами, если ты хотя бы посмеешь говорить ее голосом…

Голос Кензи срывается, прежде чем она снова набрасывается на меня, прижимая мои руки к снегу, на ее лице написана чистая ненависть, а ее растрепанные светлые кудри обвивают мою голову. Если бы взгляды могли убивать, я бы снова была мертва.

— Разве вы, монстры, недостаточно уже отняли у меня? — Кензи рычит. — Прекрати, блядь, подражать ей, или я собираюсь…

Подражать?

О. Это объясняет ее ярость.

— У подменышей квадратные зрачки, — напоминаю я ей.

Она замирает на середине угрозы, глядя мне в глаза. Я смотрю в ответ. Я вижу, как ветер покидает ее паруса, когда смятение заливает ее порозовевшее от холода лицо.

— Т-ты не такая… тогда кто ты, черт возьми, такая? — с трудом выговаривает она. — Потому что я знаю, что ты не моя лучшая подруга. Она умерла.

— Верно, — киваю я. — Вероятно, умрет снова, когда наступит переохлаждение.

У Кензи перехватывает дыхание, и она перестает так сильно сжимать мои руки. К моему крайнему ужасу, ее глаза наполняются влагой.

— М… Мэй?

Черт возьми. — Если ты собираешься плакать, окажи переохлаждению услугу и просто убей меня сейчас.

Водянистые глаза Кензи расширяются. — О, боги мои. Боже мой, боже мой, боже мой, это на самом деле ты!

Меня внезапно заключают в крепкие объятия. Кензи визжит и плачет одновременно, чего я никогда раньше не видела, но быстро решаю, что это совершенно ужасно.

Я в восторге от того, что вижу свою игривую львицу-оборотня живой и здоровой, но когда она рыдает мне в шею, холодная паника охватывает все мое тело, когда я понимаю, что ее прикосновения повсюду на мне. Мои нервы сжимаются, когда желчь поднимается к горлу, все старое отвращение заполняет мой организм, пока я не перестаю дышать.

Не в силах вымолвить ни слова, я мягко отталкиваю Кензи от себя и отстраняюсь.

Кензи вытирает слезы с глаз, наполовину смеясь, наполовину всхлипывая. — Верно. Никаких прикосновений. Черт, ты действительно моя угрюмая монашка, не так ли? О, боги мои! Как, черт возьми… что… где вообще ты…

Она изо всех сил пытается выдавить из себя хоть один вопрос, поэтому я заговариваю вместо нее, игнорируя то, как в моих венах все еще пульсирует затяжная паника.

— Теперь у тебя есть когти. Поздравляю.

— Д-да, мой квинтет был связан в храме в Гастингсе после твоей… — Кензи шмыгает носом и качает головой, отмахиваясь от столь заметной смены темы, чтобы остановить меня серьезным взглядом. — Мэй, как это вообще возможно? На этот раз ты была абсолютно мертва. Проклятия твоих парней вернулись, и все оплакивали тебя, так как же, черт возьми, ты…

Где-то вдалеке раздается нечеловеческий вопль, прежде чем стихнуть. Напряжение, сковывающее мои мышцы, начинает проникать в позвоночник, как тонкое предупреждение о том, что опасность может обрушиться в любой момент.

Я переношу вес тела на левую ногу, отряхиваю с себя снег, снимаю верхнее пальто и передаю его Кензи. — Давай поговорим где-нибудь, где мы не будем пиром для демонов-теней.

Она шмыгает носом и кивает, поднимаясь на ноги и сдувая с лица белокурую прядь. — Верно. ДА. Извини, это просто — Боги, я не могу поверить, что ты действительно стоишь здесь в таком состоянии. Я даже не могу передать тебе, сколько раз я жалела, что не могу поговорить с тобой снова, просто поболтать, или подразнить тебя, или рассказать тебе обо всем том диком дерьме, которое произошло и… — Ее голос срывается, и она откашливается, прежде чем обмахнуть слезы с глаз. — Уф, я серьезно не могу перестать плакать. Извини, я просто чертовски потрясена.

Как бы я ни была рада снова увидеть Кензи, странно, что я не помню времени, которое провела, скучая по ней. Я знаю, что так и было, но когда я пытаюсь вспомнить, что думала о ней в Раю, возникает просто большая пустота.

Я не умею притворяться сочувствующей, поэтому натягиваю улыбку. — Твоя львица крутая.

— Правда? Я люблю перевоплощаться, — наполовину выпаливает она, наполовину всхлипывает, прежде чем вытереть лицо и глубоко вздохнуть. — Хорошо. Я в порядке. Снова стану просто сногсшибательной, а не сногсшибательным месивом.

Мне приходит в голову мысль, когда я снова осматриваю наше окружение. — Кто такой Рэнди?

— Ах да! Чуть не забыла, зачем мы сюда пришли. Рэнди — муж Джеки. Ранее он отправился на разведку, но он единственный, кто не вернулся. Он либо заблудился, либо… ну, его кто-то съел, — она морщится.

— Джеки из «Ведьминого Зелья»? — Я хмурюсь, думая о беременной женщине, которую встретила в Халфтоне, кажется, целую вечность назад.

Кензи кивает, разгребая снег в поисках своих зимних ботинок, которые еще можно спасти по сравнению с другой ее одеждой. — Халфтон находится довольно близко к зонам повышенной опасности, но Рэнди — один из наших лучших разведчиков. Это просто убивает Джеки каждый раз, когда он выходит за стены, но на этот раз все намного хуже, чем обычно, потому что… Знаешь ли ты, что люди обычно приносят своих шестимесячных младенцев на гадание в храм Коа, на случай, если их сочтут святыми, или боги захотят благословить их, или что-то в этом роде? Я понятия не имела, но в любом случае, Джеки скоро поведет своих тройняшек во временный храм Коа, и она волнуется, что Рэнди до сих пор не вернулся.

— Временный, — повторяю я, отвлекаясь, когда пара воронов вспархивает и садится на деревья поблизости, наблюдая за мной.

— Ну, да, все храмы временные, потому что — о, черт. — Она выпрямляется, чтобы посмотреть мне в глаза, держа по ботинку в каждой руке. — Дааа, ты не знаешь об этом, не так ли? Ладно, как бы мне сформулировать это как можно менее стервозно? Эм… Мэй, твои ребята совсем сошли с ума. Я имею в виду, не пойми меня неправильно, мне их всех жаль, потому что потерять тебя полностью сломало их, и я не могу представить, что потеряю свой квинтет или что наши проклятия вернутся, но… у твоих ребят последние шесть месяцев были совсем плохими. Всё, что я о них слышу, — убийства и ужасы. На самом деле не они — причина того, что храмов осталось так мало, а как из-за…

— Крипта, — думаю я, вспоминая разорванные останки в храме Синтич.

Неудивительно, что я подумала, что это дело рук моего Принца Кошмаров.

— Честно говоря, я не уверена, кто хуже: он или Эверетт. — Кензи заметно вздрагивает. Я не могу сказать, серьезно ли она, потому что я не могу представить, чтобы мой честный, милый элементаль делал что-то, достойное ужаса. — И еще, Бэйлфайр, поскольку он практически сжигает Канаду. Эти трое превратились в совершенно невменяемых, жестоких психопатов. Мы говорим о сумасшедших на уровне монстров.

И я подумала, что мне не терпится увидеть их раньше.

— Хотя прошло много времени с тех пор, как я слышала о каких-либо ужасах, оставленных Криптом, — ворчит она, надевая свои ботинки, прежде чем отправиться в восточном направлении, где должен быть Халфтон. — Давай. Боги, я надеюсь, Рэнди все еще жив.

— Так и есть.

— Подожди, правда? Откуда ты знаешь?

Если бы он умер в этих лесах недавно, его призрак, вероятно, уже устремился бы ко мне.

Но прежде чем я успеваю это сказать, в моем периферийном зрении вспыхивает яркий свет — заклинание транспортировки. Старые тренировки дают о себе знать, и я толкаю Кензи с дороги, прежде чем вскочить на ноги, несмотря на боль, пронзившую мою правую ногу.

Микросекундой позже мой новый кинжал в моих руках, эфириумное лезвие у горла заклинателя, который только что появился рядом с нами.

— Подожди! — взвизгивает Кензи, выбираясь из снега. — Не делай ему больно!

Я моргаю, когда понимаю, что этот парень поднял свою единственную руку в знак капитуляции, его глаза широко раскрыты, он стоит совершенно неподвижно. Он выглядит настолько по-другому, что я почти не узнала его, но то, как он тщательно избегает слишком бурной реакции, наводит меня на мысль.

— Феликс? — Я хмурюсь.

Тревога Кензи внезапно обретает смысл, и я, прищурившись, смотрю на заклинателя.

То есть, ее заклинателя.

Я, блядь, так и знала.

Я убираю кинжал, но он все еще смотрит на меня в ошеломленном молчании. Все те годы, что я знала Феликса в Нэтэре, он всегда был истощенным, болезненно худым и почти бесцветным, как и все остальное там. Теперь, хотя его кожа по-прежнему слегка сероватая, волосы стали темнее, а глаза ярко-карие. Его лицо больше не изможденное, что делает его на удивление привлекательным. Он поправился, по-прежнему худощав, но гораздо более здоровый.

Жизнь в мире смертных пошла ему на пользу.

Феликс все еще смотрит без особого выражения. — Ты умерла.

Я пожимаю плечами, потому что не уверена в технических деталях.

— Но ты вернулась, — медленно произносит он, обдумывая услышанное.

— Пока что.

— Каким образом?

Я снова пожимаю плечами.

Феликс усмехается, протягивая руку, чтобы потереть место, которое я чуть не порезала ему на шее. — Приятно знать, что ты все еще не умеешь разговаривать. — Он обращает свое внимание на Кензи, замечает ее порванную одежду и немедленно подходит к ней. — Дирк нашел Рэнди, и они направляются обратно в крепость. Ты выглядишь так, будто плакала — с тобой все в порядке? Мэйвен напугала тебя? Поэтому ты перекинулась?

Его осторожное самообладание улетучилось, и теперь он практически источает беспокойство и чистое обожание, поглаживая щеку своей хранительнице со звездочками в глазах.

Это настолько слащаво, что я давлюсь, за что получаю свирепый взгляд от атипичного кастера.

Кензи с любовью смотрит на него. — Я думала, что она еще один подменыш, но оказывается, что ей просто нужно многое объяснить — но она вернулась, и я так чертовски рада увидеть, как она берет на себя ответственность и раздаст всем по заслугам! Я имею в виду это метафорически, но, зная ее, это, вероятно, также и в некотором роде буквально.

Она поворачивается ко мне, внезапно снова становясь очень эмоциональной, поскольку ее эмоции оборотня сменяют друг друга сильно и быстро. — Какое бы абсолютно дикое, ненормальное объяснение этому ни нашлось, я просто так счастлива, что ты вернулась. Боги, я действительно, действительно скучала по тебе, монашка.

Эмоции пытаются застрять у меня в горле, поэтому я прочищаю его и стряхиваю снег, чтобы избежать зрительного контакта. — Я тоже скучала по тебе, шлюшка.

Не то чтобы я что-то помнила об этом. Но все же. Шесть месяцев без нее? Это было бы ужасно.

— Не называй мою хранительницу шлюхой, — фыркает Феликс, надевая свой шарф на Кензи.

— О-о-о, — Кензи поводит носом, когда идет в ногу с нами по дороге туда, куда мы направляемся. — Не волнуйся, это между нами. Ладно, Мэй. Я готова. Порази меня этим. Какой у тебя план?

— Согреться как можно скорее, черт возьми.

Она смеется. — Я имела в виду после этого. Если и есть что-то, что я знаю о своей крутой подружке, так это то, что у нее всегда был… есть план, — поправляет она, ее голос прерывается, как будто она все еще привыкает к мысли о моем возвращении.

Я обдумываю ее слова. Прежде чем меня забрали в Рай, я успела натворить много дерьма. Освободила людей из Нэтэра, чтобы выполнить свою клятву на крови, уничтожила «Квинтет Бессмертных» для моей цели как ревенанта, оберегала свой квинтет от опасностей, пыталась не умереть навсегда… Такие вот основы.

Сейчас? Помимо поиска моего квинтета, мной не движет никакое сверхъестественное обещание или цель. Все сводится к тому, что я хочу делать, и это правда, что у меня есть несколько мыслей.

Месть. Секс. Небольшая пытка, если у меня будет время.

Но сначала…

— Кроме твоего квинтета и моего, никто пока не должен знать, что я вернулась, — решаю я вслух.

— Наверное, разумно, — говорит Феликс, шагая по снегу рядом с нами и высматривая угрозы.

Настороженно наблюдая за воронами, которые начали виднеться в этих лесах, он поднимает руку, чтобы почесать шею сбоку. Я замечаю там шрам от укуса — знак спаривания Кензи.

— Твоя дурная слава не совсем умерла вместе с тобой, — продолжает он. — Если уж на то пошло, ты стала символом перемен, но также смерти и кровопролития. Уже появилось невероятное количество заявлений о том, что твоя смерть была фальшивой. Если бы Телум появился ни с того ни с сего… Боги небесные, это было бы уже слишком. У людей и так хватает забот, пытаясь выжить в эту адскую зиму, нет, благодаря тебе. Не говоря уже о Зонах Лимб, пожарах, растущего Нэтэра и бесчинствующих демонах, поскольку Граница осталась в прошлом.

— Эй, — упрекает Кензи, бросая на него взгляд. — Не смей заставлять мою лучшую подругу чувствовать себя виноватой. Давай не будем забывать, что она спасла твою сексуальную задницу вместе с тысячами беспомощных людей.

— Я честен, — уточняет он. — Она всегда ненавидела, когда люди ходят вокруг да около.

Верно.

— Мне нужно попасть к моему квинтету, — добавляю я, пытаясь скрыть хромоту.

— Твой элементаль управляет цитаделью, в которую мы возвращаемся, так что ты могла бы попытаться начать оттуда. Не то чтобы я вообще рекомендовал находиться рядом с ним, — ворчит Феликс. Очевидно, я скрываю свою боль не так хорошо, как думала, потому что его внимание переключается на мою лодыжку, когда он приостанавливает наш поход по снегу. — Эй, если тебе больно, ты должна исцелить себя.

— Отсутствие здравого смысла здесь ни при чем, — вздыхаю я, все еще раздраженная тем, насколько беспомощной я себя чувствую без своих способностей ревенанта.

— Что ты имеешь в виду? Что-то не так с твоей ужасной магией?

— Это сложно.

Феликс вздыхает. — Так всегда с тобой. Не двигайся.

Я не протестую, когда он присаживается на корточки, чтобы прижать руку к моей поврежденной ноге, концентрируясь и произнося заклинание исцеления фейри. Я больше не ревенант, поэтому мне интересно, подействует ли на меня обычная магия.

Но нет. Боль не проходит, пока он, наконец, не хмурится.

— Я забыл. Для этого тебе понадобится некромант, верно? — спрашивает он, в его голосе слышится отвращение.

Честно говоря, я не уверена, но он всегда испытывал такое уморительное отвращение к темным формам магии, что я ухмыляюсь. — Ты вызываешься добровольцем?

— Любой, кто добровольно превращается в некроманта, безусловно сумасшедший, — парирует он, поворачиваясь, чтобы снова начать наш путь, поскольку все больше воронов слетается на окружающие деревья.

Он понятия не имеет, насколько точно только что описал моего великолепного фейри крови, но у меня снова защемило в груди. Боги, мне просто действительно нужно разыскать своих парней.

Кензи смотрит на мою окровавленную лодыжку и просовывает руку под мое правое плечо, чтобы помочь мне меньше хромать, стараясь прикасаться ко мне только через одежду. — Давай, Мэй, отведем тебя на территорию Эвербаунда, согреем, а потом придумаем, как незаметно проникнуть в замок.

6

Мэйвен

Как только я захромала в гигантскую палатку, принадлежащую квинтету Кензи, Лука оторвался от изучения карты на столе. Внимание вампира немедленно переключается на мое плечо, где начинает просвечивать окровавленная повязка, прежде чем он прищуривается, чтобы проверить мои зрачки.

Его собственные глаза комично расширяются. — Ты, должно быть, издеваешься надо мной.

— Я не издеваюсь, — отвечаю я, изучая это место и рассеянно потирая болезненную, горячую область в центре груди.

Она достаточно велика, чтобы с комфортом разместить кровать размером для всего квинтета, письменный стол, за которым сидит Лука, небольшую кухонную зону, шкаф и несколько произведений эротического искусства Кензи. Магические светильники делают ее хорошо освещенной и уютной.

А еще здесь тепло, слава гребаной вселенной.

Выйдя из леса по безлюдной тропинке, мы подошли к массивной стене из невермелта, охраняемой стражниками-реформистами, как из наследия, так и из людей. Прежде чем меня смогли заметить, Феликс использовал, по общему признанию, впечатляющее маскировочное заклинание, чтобы незаметно провести меня в этот палаточный городок на окраине Халфтона. Затем Феликс отправился проверить то, что он назвал «защитными мерами» крепости Эвербаунда, пообещав, что скоро вернется к нам, чтобы скрыть меня и отвести в замок.

Кензи входит в палатку рядом со мной и с драматическим пафосом показывает на все вокруг.

— Смотри, мой дом! По крайней мере, пока. Даже с учетом того, что тысячи наследников и людей стекаются в этот район, чтобы отстроить его и сделать безопасным убежищем на месяцы, дело продвигается медленно. Ресурсы ограничены, зима суровая, а заклинателей мало, поэтому они не могут использовать свою магию, чтобы строить дома направо и налево. Как бы то ни было, Эверетт предоставил эти палатки для многих людей, и в то же время они на самом деле чертовски хороши. Феликс совершенствует заклинания отопления, чтобы всем было как можно теплее, не говоря уже о заклинаниях звукоизоляции, поскольку эй, по ночам у нас становится очень шумно. И утром. И давай будем честными, в течение дня тоже.

Она все еще счастливо делится впечатлениями, а Лука все еще пялится на меня, как на ужасное привидение, когда Дирк просовывает голову в палатку. Он расплывается в широкой улыбке, когда видит Кензи.

— Ого, на тебе ничего нет, кроме пальто? Сообщение получено. Позволь мне просто проскользнуть сюда и… — Он замечает меня и вздрагивает так сильно, что его голос повышается на октаву. — Ого! О, мои гребаные боги, в нашей…

Кензи быстро закрывает ему рот, шипя: — Тсс! Не так громко!

Она проводит его внутрь и застегивает палатку на молнию, прежде чем повернуться к вампиру и оборотню, у которых на шеях также есть ее парная метка.

— Ну вот. Теперь нас никто не услышит. Ребята, это не подменыш. Давайте поприветствуем — с возвращением Мэйвен.

Они замолкают на несколько долгих моментов, пока я притворяюсь, что моя правая нога не пульсирует так сильно.

— С возвращением, — наконец настороженно отзывается Лука.

Дирк выглядит невероятно встревоженным. — Да, привет. Эм… так она что, типа… нежить?

Кензи собирается сказать «нет», но затем делает паузу, бросая взгляд на меня, чтобы убедиться.

— На данный момент, кто, черт возьми, знает? Я шучу.

Я чуть не смеюсь над натянутым звуком, который издает Дирк, прежде чем поспешно извиниться и выйти из палатки. Кензи вздыхает, поворачиваясь ко мне.

— Пару месяцев назад у него была неприятная стычка с нежитью, и теперь он вроде как параноик по поводу них. И мы уже все на взводе, поскольку мир разлетелся в клочья из-за, ну, ты знаешь…

— Меня, — отвечаю я.

К моему удивлению, Лука фыркает. — Как будто ты можешь приписывать себе все заслуги. Это была не твоя вина.

— Вообще-то, так оно и было.

Он встает из-за стола, бросая ручку, которую держал в руке. — Что бы еще ни случилось, ты просто пыталась освободить Феликса и кучу других людей из этой дыры. Дай себе передышку, Мюриэл.

Кензи кладет руку себе на бедро. — Эй. Перестань. Ты же знаешь, что ее зовут Мэйвен.

— Да, я знаю.

Он, должно быть, думает, что искажение моего имени — это теперь такая шутка между нами, но я больше сосредоточена на том факте, что он пытается быть… милым со мной. Какого хрена?

Он неловко переминается с ноги на ногу, когда я рассматриваю его, пытаясь понять, чего мне здесь не хватает.

— Э-э, да. У меня больше нет проклятия. Мое делало меня настоящим мудаком — во всяком случае, большим, чем обычно. Что-то вроде саморазрушения, наследственное. Моя биологическая мама называла это «Проклятием Злой Черты», и было невозможно не говорить или не делать глупостей, и… в любом случае. Извини за все дерьмо, которое я тогда наговорил.

Хм. Я никогда по-настоящему не переставала задаваться вопросом, в чем заключалось проклятие Луки.

Но пока мы проясняем ситуацию…

— Есть кое-что, что вам следует знать, прежде чем вы начнете мне помогать, — признаюсь я.

Ситуация становится неловкой, но я прочищаю горло и перевожу взгляд с Кензи на него. Надеюсь, она простит меня за это.

— Я убила твоего брата.

Кензи прикрывает рот, широко раскрыв глаза, пытаясь собрать воедино все детали того дня, но Лука просто смотрит на меня. Я не могу сказать, злится ли он, сомневается или испытывает отвращение, пока он, наконец, не заговаривает снова.

— В целях самообороны. Верно?

— Ты знал? — спросила я.

Вампир качает головой, его плечи опускаются, когда он отводит взгляд. — Я не знал, что это была ты. Мы с Леви многое пережили вместе, но когда мы стали старше, до меня дошли слухи о некоторых вещах, которые он начал делать. Я никогда не мог мириться с тем дерьмом, которое он выбрал для себя — меня от этого тошнило. Он сам копал себе могилу. Ты была просто тем, кто в конце концов подтолкнул его к этому.

Ну что ж. Я ожидала, что все пойдет не так, но я не жалуюсь.

Я беспокоилась, что Кензи обидится и разозлится из-за того, что я причинила боль семье ее партнера, но когда я смотрю на нее, она кивает с меланхоличным пониманием. На мгновение воцаряется тишина, пока внимание Луки не возвращается к моему испачканному плечу.

Он морщит нос. — Твоя кровь странно пахнет. Не совсем как человеческая, не как у монстров, и не демонов, не наследие или… Ладно, что, черт возьми, это за запах? Он слишком сильный. Тебе следует прикрыть это, пока другие вампиры не учуяли.

Я с любопытством нюхаю свое окровавленное плечо, но не чувствую никакого необычного запаха.

Можно с уверенностью сказать, что обостренное обоняние не свойственно полубогиням.

Кензи протягивает руку, чтобы коснуться подбородка Луки, мягко улыбаясь. — Не мог бы ты пойти проведать Вивьен для меня? Она все еще помогает доставлять еду некоторым новым беженцам. И помни, мы ни словом не обмолвимся о Мэйвен никому, кроме нашего квинтета.

Лука кивает, целует свою хранительницу в лоб и уходит. Странно осознавать, что Кензи и ее квинтет не обладают способностью к телепатическому общению, как это было у меня. Я знаю, что это нечасто встречается, и чаще всего это случается с могущественными наследиями, которые были связаны какое-то время, но у меня все еще болит в груди.

Я скучаю по мысленным разговорам с ними. Если бы наша связь все еще была цела…

Так и будет. Я собираюсь вернуть это. Чего бы это ни стоило.

Кензи наливает в чашку воды в маленькой кухонной раковине, достает из сумки завернутый пакет и протягивает мне.

— Это протеиновый батончик, — поясняет она, когда я, прищурившись, смотрю на упаковку. — В нем нет мяса.

Я благодарю ее, отпиваю воды и разворачиваю протеиновый батончик, чтобы откусить кусочек. Мои пальцы на руках и ногах медленно согреваются, пока она переодевается в обычную одежду и кладет пальто, которое я одолжила ей, на стол передо мной.

И затем львица-оборотень выжидающе смотрит на меня.

— Это та часть, где ты рассказываешь мне, что, черт возьми, произошло, Мэй.

— Я не…

Она поднимает руку. — Это было очень, очень тяжело, и не только из-за потрясений. Когда ты умерла, я была гребаной развалиной. Я несколько месяцев оплакивала тебя.

— Спасибо, но я не…

— Я знаю, ты ненавидишь говорить о чем-либо больше, чем необходимо, но я заслуживаю ответов — и ты уже знаешь, что я унесу твои секреты с собой в могилу. Так что, пожалуйста, пожалуйста, просто поговори со мной. Куда ты уходила? Как ты вернулась? Что, черт возьми, происходит?

Я жду мгновение, чтобы убедиться, что на этот раз она закончила, прежде чем попробовать снова. — Я не помню.

— О! Черт.

Я опускаю взгляд на чашку в своих руках, вспоминая жидкое золото, стекающее с моих пальцев в воспоминаниях. Что-то шевелится на задворках моего сознания, как воспоминание, пытающееся подняться из глубин смоляной ямы. Я знаю, Кензи серьезно относится к тому, чтобы унести мои секреты с собой в могилу, поэтому я решаю рассказать ей то немногое, что мне известно.

— Я проснулась в Раю.

Она моргает. — Рай?

Я киваю.

— Например… где боги? План существования, который смертные не могут увидеть или попасть на который парит высоко в небесах, наполненный множеством божественных существ, таких как ангелы, духи природы и боги? Этот Рай?

Я снова киваю. — Ты не можешь рассказывать своему квинтету об этой следующей части.

Кензи изображает пантомиму… Я не уверена. Может быть, красит губы? Когда она видит мое замешательство, то повторяет жест.

— Закрываю губы на замок и выбрасываю ключ, — объясняет она, как всегда терпеливая к вопиющим пробелам в моих знаниях о мире смертных.

Я делаю глубокий вдох, чтобы собраться с духом. — Я узнала, что моим отцом был человек по имени Пьетро Амато.

У нее отвисает челюсть. — Вау. Подожди, ты дочь Пьетро Амато? Мои родители рассказывали мне о нем! Они знали его давным-давно. Так много Реформистов все еще беззаветно любят этого парня, и он стал только более почитаемым с тех пор, как реформистское движение стало таким огромным, и — погоди, если он был твоим отцом, то кем была твоя мама?

— Синтич.

На мгновение мне кажется, что я сломала ее. Затем Кензи кашляет. — Повторишь снова?

— Синтич. Ты знаешь, Богиня жатвы, воспоминаний, страха, снов, смерти, тьмы, душ…

Я могла бы продолжать, поскольку каждый из шести богов властвует над столькими вещами, но Кензи очень бледна, когда поднимает руку. Она непривычно молчалива и так долго безучастно смотрит на меня, что я начинаю беспокоиться.

— Кензи? — спросила я.

Она наконец выдыхает. — О, мои святые гребаные боги. Черт, извини, мне, наверное, не стоило говорить такие вещи при тебе…

Я фыркаю. — Богохульствуй сколько хочешь.

— Но разве ты не… теперь одна из них? — Ее голос тоненький, а широко раскрытые голубые глаза почти испуганы.

Она нервничает. Теперь, когда она знает правду, она не уверена во мне.

Черт возьми.

— Не смотри на меня так, — яростно настаиваю я. — Кем бы я ни была, я все еще остаюсь собой.

Я описываю ей все это. Как мое предназначение неожиданно исполнилось во время битвы, как я очутилась в Раю, а затем проснулась в оскверненном храме Синтич, и лишь обрывки воспоминаний возвращались через косу, которой я сейчас владею.

— Я кое-что сделала, чтобы вернуться в мир смертных, — заканчиваю я. — Я просто не помню, что я сделала и почему мне потребовалось шесть месяцев, чтобы вернуться. Отсутствие воспоминаний абсолютно чертовски бесит.

Кензи смотрит на свои руки, ковыряя облупившийся лак на ногтях. — Да. Так и есть.

Верно. Это было бесчувственно с моей стороны — она знала лучше, чем кто-либо другой.

Я изучаю ее. — Тебе удалось многое узнать о своем прошлом?

Она кивает. — Оказывается, когда-то я была сомнительной сукой. Но даже несмотря на то, что я могу собрать все воедино, и даже несмотря на то, что мой квинтет оказал невероятную поддержку в том, что я заново открываю себя, все равно паршиво, что я никогда не верну те воспоминания, понимаешь? Боги, хотела бы я, чтобы у меня была волшебная коса, возвращающая память, — вздыхает Кензи. Затем она морщит нос. — Или не коса. Что-нибудь, что я бы действительно использовала, например, крутую кисть или что-то в этом роде.

Львица-оборотень снова смотрит на меня, как на что-то новое, чего она никогда раньше не видела. Сначала я беспокоюсь, что теперь, когда она знает мою родословную, она будет относиться ко мне по-другому, но потом она усмехается.

— Значит… ты выглядишь почти в точности как Синтич, да? Неудивительно, что я всегда считала тебя такой хорошенькой — ты буквально выглядишь как гребаная богиня!

— Спасибо за сентиментальность, но ты единственный человек, который так думает.

— О, девочка, нет — я обещаю, что все твои парни согласятся со мной, плюс любой другой, способный ценить настоящую красоту.

Ее упоминание о моих парнях заставляет меня снова заметить жжение в моей груди без метки. Возвращаться даже так долго, не видя их, кажется опустошенным. Если Феликс в ближайшее время не вернется, я найду способ проникнуть в замок Эвербаунда.

Нуждаясь в смене темы, я корчу гримасу. — Кстати, о парнях… Феликс. Это странно.

Кензи улыбается, возвращаясь к нормальному состоянию, хотя продолжает пялиться на меня больше, чем необходимо. Я почти уверена, что она пытается представить меня на два фута выше, смертельно бледную, в плаще и с косой. Но до тех пор, пока она не станет относиться ко мне по-другому из-за моей матери, она может представлять меня обнаженной, мне все равно.

— В этом нет ничего странного, — не соглашается она. — Феликс чертовски идеален для меня, как и остальные участники моего квинтета. Я имею в виду, это может быть немного странно для тебя, поскольку Феликс однажды сказал мне, что думает о тебе как о младшей сестре, поэтому может показаться, что я трахаюсь с твоим старшим братом…

— Фу. Нет. как я уже сказала, он был просто сообщником.

Кензи хихикает. — Ну, твой сообщник до встречи со мной никогда даже не целовался с девушкой, не говоря уже о том, чтобы видеть ее обнаженной. Кто знал, что будет так сложно соблазнить того, кто так легко заводится? Затащить этого великолепного заклинателя в постель в наш первый раз было…

— Прекрати.

— Это как пытаться расколоть очень застенчивый, очень крепкий орешек, но как только я наконец раскусила его, этот мужчина очень быстро стал супер-извращенцем. Серьезно, когда Феликс впервые применил магию в спальне, он…

О, мои гребаные боги.

— Заткнись, пока я не нашла способ тебя ударить, — предупреждаю я.

Она разражается смехом. Я качаю головой, упрямо борясь с улыбкой. Наконец, она перестает кудахтать и неожиданно заключает меня в объятия, по-прежнему стараясь не прикасаться к моей коже.

— Боги, я так рада, что ты вернулась. Ты понятия не имеешь.

Я дую на один из ее растрепанных локонов, чтобы он перестал щекотать мне щеку. — Сами боги не смогли бы удержать меня от возвращения, чтобы посмотреть с тобой следующий сезон твоего любимого сериала «Запретный роман».

— На самом деле, это шоу закрыли, — вздыхает она. — Я думаю, что каждое телешоу отменено. Теперь это все просто новости и прямые трансляции происходящего дерьма. В любом случае, во многих местах больше нет электричества или Wi-Fi. То, что осталось от интернета, настолько ничтожно и уныло, что все, что я сейчас делаю со своим мобильным телефоном, это делаю грязные снимки своего квинтета. Они наловчились позировать обнаженными, так что у меня будут все эти горячие фотографии, чтобы вдохновиться ими для рисования. В частности, Феликс…

— Кензи, — предупреждаю я.

Она смеется, а затем быстро становится серьезной. — Серьезно, мир через многое проходит.

Она рассказывает о некоторых вещах, например, о том факте, что некоторые из бывших помощников Гранатового Мага, пророк и Феликс выяснили, как задействовать жизненные силы «Бессмертного Квинтета», используя фрагменты эфириума, в которых я их хранила. Они создали три защитных заклинания, которые требуют регулярного магического обслуживания, но в остальном функционируют как невидимый купол, который не пускает большинство теневых демонов. Один находится здесь, в крепости Эвербаунда, другой используется как безопасное убежище в Европе, куда отовсюду отправляли детей и пожилых людей для защиты, а третий пропал без вести несколько месяцев назад.

Люди и наследие сражаются на передовой у расширяющегося Нэтэра, пытаясь отразить наихудшие действия сил Амадея. Сейчас ими руководят в основном реформисты, поскольку «Совет Наследия» сбежал, как трусы, как только пропала Граница, а Ремиттенты борющиеся с наследием почти выдохлись. Некоторые богатые люди и представители наследия создали свои собственные безопасные места, нанимая других для защиты от разгуливающих на свободе демонов.

— Дела обстоят не очень хорошо, но они были бы не такими ужасными, если бы не было все время так чертовски холодно, — добавляет Кензи, морщась. — Даже с помощью магии выращивать растения или добывать пищу животным сложнее во время бесконечной зимы. Я не думаю, что Эверетт специально заставляет людей страдать, но опять же… Боги, Мэй. Я на самом деле не уверена, насколько он изменился. Сейчас он командир-реформист, но он чертовски жесток.

Пока что она упоминала Эверетта, Бэйлфайра и Крипта. Но…

— Где Сайлас? — Мне удается спросить сквозь внезапную панику, пытающуюся вырваться из моего желудка.

Она морщится, как будто это именно тот вопрос, который она не хотела, чтобы я задавала. — В последний раз я видела его на поле боя шесть месяцев назад, когда он стал каким-то… ну, супер сумасшедшим. Достаточно сумасшедший, чтобы попытаться воскресить кучу людей из мертвых. Я видела, как Эверетт заморозил его, чтобы он не мог этого сделать, но с тех пор я ничего о нем не видела и не слышала. Извини, Мэй.

Он в порядке. Он должен быть в порядке.

Когда постоянные заверения себя не помогают, я протягиваю руку, чтобы провести пальцами по метке пары Бэйлфайра, сдвигая шарф. Чувствовать его след на себе — это небольшое утешение.

Кензи замечает. — О боги, бедный дракон. Должно быть, это было незадолго до того, когда все случилось, верно? Неудивительно, что он одичал.

У меня сжимается горло, когда я вспоминаю яркую улыбку Бэйлфайра и его огромную гордость за метку, которую я оставила на его шее. Он был на седьмом небе от счастья, что мы связаны друг с другом, но мы все еще находились на новой стадии, когда связь была разорвана.

Если его проклятие вернулось с удвоенной силой, и его дракон взял верх…

Тошнота подкатывает к моему животу, когда странное жжение возвращается в грудь.

Скоро я отправлюсь за своим диким драконом. Я отправлюсь за ними всеми со всем, что у меня есть. Проклятые или нет, они всегда будут моими.

— Ты была права, — бормочу я, глядя на Кензи. — Мне не следовало сдерживаться и говорить своему квинтету о том, что я к ним чувствую. Они заслуживали услышать от меня хотя бы это, прежде чем все пошло наперекосяк.

Кензи мягко улыбается. — Что ж… теперь у тебя есть второй шанс.

Кто-то расстегивает молнию на палатке. Я напрягаюсь, но это всего лишь Феликс, который заходит внутрь с серьезным выражением лица.

— Что случилось? — Спрашивает Кензи, нахмурив брови.

Он пристально смотрит на меня. — Ты ведь хотела увидеть Эверетта Фроста, верно?

Я хватаю пальто, которое позаимствовала Кензи, и надеваю его обратно, чтобы прикрыть испачканный свитер. — Чем раньше, тем лучше.

— Ну, просто все стало немного сложнее, чем прогулка до замка Эвербаунда. — Он поднимает руку, пока толстое пальто не сползает назад, демонстрируя клеймо мага. — Потому что я только что получил сообщение о местонахождении командира Фроста. Он в эпицентре резни на линии фронта примерно в семидесяти милях к востоку. Разведданные отметили, что час назад он был еще жив, но известно, что в этом неспокойном районе водятся призраки. Мы отправимся туда, как только отыщем благословенную кость…

— Нет, — обрываю я его, устремляясь к двери, поскольку страх и адреналин заставляют меня игнорировать раны, все еще оставшиеся на мне. — Мы идем сейчас.

И когда я доберусь туда, моему прекрасному элементалю лучше быть невредимым.

7

Эверетт

Лед расцветает с каждым моим шагом, покрывая поверженных Реформистов и трупы монстров, когда я прохожу мимо них. Воет ветер, такой густой, что я ничего не вижу в трех футах перед собой.

Из-под моего разорванного плаща обильно капает кровь, несмотря на то, что мое тело пытается заморозить рану, за которую я хватаюсь, там, где ранее меня царапнул союзник медведь-оборотень. Усталость помогает мне не обращать внимания на искры физической боли, когда я бреду по главной улице этого заброшенного города.

Я не спал больше трех дней подряд, отдавая приказы Реформистам, сражаясь и убивая демонов, как делал каждый день с тех пор, как Бриджит Децимус назначила меня на этот пост. Она настаивала, что я тот, на кого люди равняются. Влиятельная фигура, которая дает другим надежду в такие темные времена, как эти.

Каким же гребаным посмешищем я оказался.

Я люблю тебя.

Я кашляю, боль отдается рикошетом в моем теле. Шесть месяцев механического выполнения действий истощили меня психологически, физически и умственно. Сейчас я просто… пустой. Травмированный. Оторванный от реальности.

Безнадежный.

Как долго, блядь, я должен просто существовать вот так? С таким же успехом я могу быть одним из нежити. Кроме того, как бы я ни старался уберечь их, то, что осталось от моего квинтета, исчезло во всех отношениях, которые имеют значение.

Кар.

Я чуть не спотыкаюсь о труп дневной давности, когда слышу карканье ворона где-то поблизости. Меняя направление, я огибаю брошенную машину с выбитыми стеклами. Время от времени ветер доносит до меня вопли и другие нечеловеческие звуки, издаваемые демонами. За этой метелью сумерки опускаются на то, что осталось от разрушенного города, который, по иронии судьбы, раньше назывался Сноуфолл-Ридж. Теперь это зона активных боевых действий. Я еженедельно присылал сюда Реформистов, чтобы поддержать нашу позицию.

Самый последний отряд был просто вырезан на моих глазах — в основном друг другом. Призрак, который добрался до них, все еще здесь, пытаясь найти способ проникнуть в мою голову и питаться моим страхом.

Но у призрака нет ни единого шанса, потому что все мои самые большие страхи уже сбылись, и все же я здесь, черт возьми. Совершенно один, я иду без цели, меч из невермелта в моей руке громко волочится по замерзшей дороге.

Боги, я так устал от этого. От всего.

Внезапная волна головокружения от потери крови заставляет меня пошатнуться, меч со звоном вылетает из моих рук, когда я падаю на асфальт. Я снова кашляю, морщусь, переворачиваясь на другой бок. Мое тело больше не в состоянии заглушать боль в боку.

Убит обезумевшим от призраков медведем-оборотнем. Какой разочаровывающий путь.

Но если я в нескольких минутах от Запределья…

— Просто позвольте мне найти ее там, — шепчу я небу, которого не вижу, притворяясь, что кто-то слушает, чтобы отвлечь меня от надвигающейся вокруг меня гибели.

И если Крипт опередил меня, Сахар лучше назначить этому мудаку какое-нибудь наказание за то, что он оставил меня одного после всего дерьма, через которое мы прошли вместе.

Как будто жестокие боги решили, что мне действительно пора уходить, я слышу ворчание и тяжелые шаги, прежде чем надо мной появляется массивная фигура. Упырь. Они задерживаются в подобных местах, чтобы полакомиться свежими мертвецами. Этот покрыт кровью, как будто именно этим и занимался.

Когда внимание теневого демона переключается на меня и он издает отвратительный звук, я решаю, что это все. Я слишком чертовски устал и вымотан, чтобы защищаться — и что с того, что меня прикончит упырь? На данный момент все равно.

Я закрываю глаза и говорю себе под нос, желая, чтобы эти слова быстрее перенесли меня к ней.

— Я тоже тебя люблю.

Так сильно, что это убивает меня.

Это то, что я должен был сказать, когда она была в моих объятиях. Это то, что я буду говорить ей снова и снова в Запределье, умоляя о прощении за то, что подвел ее всеми возможными способами.

Как раз в тот момент, когда зверь заносит ногу, чтобы раздавить меня, в воздухе по дуге проносится что-то блестящее.

Голова упыря слетает с плеч, прежде чем тело рушится, тяжело шлепаясь на обледенелую дорогу прямо рядом со мной. Оно дергается и замирает, когда из тускнеющей белизны появляется фигура поменьше. Черные волосы развеваются на ветру. Идеальный рост. Наверное, это было бы красиво, если бы я мог яснее видеть сквозь метель.

Посмотрите на это. Боги позволяют мне увидеть ее во сне в мои последние минуты.

Фигура обходит упавшего упыря, чтобы присесть рядом со мной, и как только я получше разглядываю ее лицо…

Нет.

Это нереально.

Она нереальна.

Но это лицо слишком чертовски идеально, чтобы его можно было воспроизвести в моей памяти.

Темные, красивые глаза, наполненные яростью самого ада. Оливковая кожа. Идеальный изгиб нижней губы. Легкий румянец на носу и щеках от холода. Кровь упыря капает с косы в ее руке. Даже шрам от укуса Бэйлфайра на шее сбоку, когда ветер снова отбрасывает ее волосы в сторону.

— Ты собирался защищаться? — требует моя галлюцинация.

И я знаю, что она, должно быть, галлюцинация. Другого объяснения нет, но я не могу оторвать глаз. Я слишком ошеломлен звуком голоса, который преследует меня уже несколько месяцев. Это сочится защитным предупреждением, как будто она в ярости от того, что я был готов сдаться.

— Эверетт, — смутно слышу я ее голос.

Я обвожу взглядом каждую черточку лица. Эта нежная, сдержанная красота, контрастирующая с ее властным присутствием, — наркотик, от которого я не могу отказаться.

Внимание моей галлюцинации переключается на левую сторону моего лица, и она протягивает руку, чтобы коснуться изможденного шрама кончиками пальцев.

Ее очень настоящими, очень теплыми кончиками пальцев.

Мое сердце пропускает несколько ударов, все мое тело реагирует так, словно в меня только что ударила молния. Она прикоснулась ко мне. Я знаю это прикосновение. Я жаждал этого так долго, что не могу дышать из-за внезапной волны замешательства и острого страха.

Этого не может быть на самом деле. Этого не может быть. Потому что, если это реально и она прикасается ко мне…

— Мэйвен? — шепчу я, моя реальность переворачивается сама собой, когда я понимаю, что у галлюцинаций нет теплых пальцев.

Пальцы, которые быстро становятся розово-фиолетовыми от обморожения.

О, боги.

Черт. Она настоящая. Она настоящая, и она прикоснулась ко мне, и теперь она заплатит за это.

Чистый ужас наполняет мой организм, душит меня. Тьма сгустилась вокруг нас, леденящий душу шепот и смех танцуют на воющем ветру, пока я наблюдаю, как моя хранительница начинает замерзать, лед потрескивает у нее на руке и шее. Ее глаза расширяются, крик застревает в замерзшем горле, и…

Нечеловеческий визг прорезает воздух рядом с нами с такой силой, что я пугаюсь. Как только он обрывается, сцена передо мной рябит и меняется. Мэйвен присела рядом со мной точно так же, как и раньше, только теперь ее внимание приковано к призраку рядом с нами… которого только что разрубило пополам ее косой. Обе части теневого демона падают на землю, визжа и шипя, прежде чем испариться.

Я дрожу, потрясенный до глубины души, когда понимаю, что призрак только что сделал свой ход, используя мой новообретенный страх против меня — и она убила его.

Потому что она здесь. Реальная.

Мэйвен оглядывается на меня. Коса в ее руке мгновенно уменьшается, превращаясь в прозрачный кинжал, который она убирает без объяснений. Она просто сидит здесь на корточках, вся… живая.

Когда мое дыхание становится быстрым и затрудненным, ее взгляд скользит вниз, к моему окровавленному боку. Она отодвигает разорванный плащ в сторону и тут же пытается надавить на рану, но я паникую.

— Не надо, — хрипло предупреждаю я, приподнимаясь на одной руке, чтобы отодвинуться, поскольку у меня кружится голова.

Она не может снова прикоснуться ко мне. Это небезопасно для нее.

Темные глаза Мэйвен встречаются с моими. — Я пойму, если ты меня возненавидел.

Подождите…Что?

Возненавидел ее? О чем, черт возьми, она говорит?

— Это не меняет того факта, что ты мой, — твердо уточняет моя хранительница, протягивая руку, чтобы смахнуть снежинки с моих волос, прежде чем я успеваю запротестовать.

Она снимает пальто, отрывает от него полоску и, пользуясь тем, что я приподнимаюсь, начинает перевязывать мой кровоточащий живот.

— Я действительно пыталась предотвратить это, — продолжает она, даже не вздрагивая от исходящего от меня холода. — Если бы вы четверо просто приняли мой отказ с самого начала, у вас был бы другой хранитель, и ничего бы этого не произошло. К сожалению для вас, это был ваш единственный шанс. Теперь я скорее восстану из мертвых, чем позволю вам уйти.

Я все еще не могу пошевелиться, но у меня случайно вырывается звук, нечто среднее между агонией и облегчением, когда ее пальцы снова нежно скользят по шраму на моем лице.

Невыносимо нежное ощущение следует повсюду, к чему бы она ни прикасалась. Это похоже на наполнение чистым покоем.

И боги, это тепло. Я не чувствовал ничего подобного с тех пор, как она перестала дышать в моих объятиях.

Одно лишь напоминание о том моменте, когда все разлетелось вдребезги, заставляет мою реальность снова перестраиваться. Из-за истощения, боли и шока я не могу взять себя в руки.

— Докажи, что это реально, — отрывисто требую я, закрывая глаза, когда ее пальцы проводят по шраму на моей шее до того места, где он спускается под одежду. — Скажи это еще раз.

Если она настоящая, мне нужно, чтобы она снова погубила меня.

Мэйвен точно знает, о чем я говорю. Она на мгновение задумывается, прежде чем ее свободная рука скользит в мои волосы. Она мягко отводит мою голову назад, чтобы заставить меня снова посмотреть на нее, но этого достаточно, чтобы мое сердце пропустило еще один удар.

— Я люблю тебя, — тихо признается она, все еще очаровательно сдерживая эти слова. Затем ее глаза сужаются в стальном предупреждении. — Именно поэтому ты должен пообещать мне, что никогда больше не опустишь руки, ничего не делая, когда тебе грозит опасность.

Это она. Она вернулась.

— Обещаю, — выдавливаю я.

И, наконец, ее губы на моих, такие горячие и совершенные, что происходят две вещи. Мой давно забытый член дергается, и мое разбитое сердце начинает бешено колотиться. Этот момент за гранью сюрреализма. Я думаю, что проснусь в любую секунду, но когда она продолжает целовать меня, что-то жестокое, темное и неизлечимое цементируется глубоко в моих костях.

Мэйвен думает, что я сожалею о том, что был связан с ней? Как чертовски глупо. Она должна была бы в миллион раз больше беспокоиться о том, кому именно она только что призналась, что любит, потому что я не тот человек, которого она знала.

Раньше я думал, что недостоин ее, но теперь…

Боги. Хотела бы она меня по-прежнему, если бы знала, как сильно я изменился?

Я должен предупредить ее об этом, но я слишком эгоистичен. Слишком отчаян, и я не желая больше никогда оставаться без ее тепла.

Когда она, наконец, прерывает поцелуй, на меня обрушивается еще больше эмоций, поскольку до меня наконец начинает доходить. Она здесь, но одета недостаточно тепло. Она одета в несколько слоев плохо сидящей одежды и, должно быть, чертовски замерзает.

И тут я замечаю засохшую кровь на ее одежде.

Абсолютно. Блять. Нет.

— Как ты сюда попала? — Спрашиваю я, внезапно теряя способность думать ни о чем, кроме как вытащить ее из этой активной зоны.

Она поворачивает голову в западном направлении. — Феликс перенес меня сюда. Они с Кензи укрылись в заброшенном магазине в полумиле отсюда. — Она замолкает, поднимаясь на ноги — нет, на ступню. Что-то не так с другой. — Я чувствую, что теневые демоны направляются в этом направлении. Оставайся здесь на защите, пока я разберусь с демонами и приведу Феликса.

Да, точно. Она бросает меня?

Больше это не вариант.

Остаточный адреналин, бурлящий во мне перед лицом невозможного возвращения моей хранительницы, толкает меня в полномасштабный кризисный режим, и с каждой секундой, когда я смотрю на ее травмированное плечо и лодыжку, становится только хуже.

Ее нужно вылечить. Сейчас же.

Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги, сбрасываю свой рваный, запорошенный снегом плащ и проклинаю тот факт, что эта грязь — самое большее, что я могу ей предложить. Мэйвен протестует против того, чтобы я давал ей это, но она раздражается еще больше, когда я подхватываю ее на руки, несмотря на крики агонии, разрывающие мой бок.

— Ты ранен, — огрызается она. — Отпусти меня.

Значит, моя раненая, жаждущая сражений хранительница может с головой окунуться в опасность? Чтобы ее снова забрали у меня, пока я буду так же беспомощен, как и в прошлый раз?

— Нет, — яростно киплю я.

И зная, что моя хранительница не собирается принимать этот ответ, поскольку она самый решительный человек на всех пяти планах существования, я разворачиваюсь и несусь в указанном ею направлении.

— Отпусти меня, — снова предупреждает она.

Я могу сказать, что она вот-вот начнет сопротивляться, поэтому я замораживаю ее запястья и лодыжки с помощью невермелта, не глядя вниз.

В ту секунду, когда ее удерживают, Мэйвен совершенно неподвижна в моих объятиях. Когда ее непроницаемое бесстрастное лицо возвращается на место, я почти уверен, что это означает, что она по-королевски зла.

Что справедливо, поскольку я мудак мирового класса, раз сделал это. Но я ни за что, черт возьми, не собираюсь отпускать ее в этом опасном месте, будь проклята травма.

Следующие десять минут я прижимаю Мэйвен к груди и изо всех сил стараюсь не слишком шататься, шагая сквозь бушующую метель. Любые теневые демоны или другие существа, которые пытаются приблизиться, мгновенно замораживаются, прежде чем они успевают подойти слишком близко.

Еще я замораживаю воронов.

Тем временем осколки моего сердца продолжают болезненно биться внутри меня. Я на грани нервного срыва при одной мысли о том, что мне придется расстаться со своей хранительницей. Чем скорее я заберу ее отсюда, тем скорее снова смогу дышать.

Она жива.

Она вернулась.

Она моя.

У меня есть вопросы, но они подождут, пока она не будет в безопасности и тепле. Мне нужно время, чтобы обнимать ее, пока тревога в моей голове не утихнет, а потом она сможет обрушить на меня всю свою злость, сколько захочет.

Вскоре я протискиваюсь через сломанную дверь в развалины того, что когда-то было небольшим продуктовым магазином. Как и большинство других магазинов, он в руинах и выглядит так, словно подвергся сильному налету, прежде чем был оставлен гнить вместе с остальной частью Сноуфолл-Ридж.

Как только мы выходим из снежной бури, я позволяю невермелту вокруг запястий и лодыжек Мэйвен растаять, но продолжаю держать ее в своих объятиях.

— Прости, — наконец шепчу я. — Мне просто нужно было вытащить тебя оттуда.

Она молчит, отказываясь показывать какие-либо эмоции. Это меня немного убивает.

Кензи Бэрд и ее заклинатель прижимаются друг к другу, чтобы согреться поблизости, но оборотень вздрагивает при виде нас. — Слава богам, что вы, ребята, добрались! Я продолжала слышать, что где-то там бродят демоны-тени, и начинала по-настоящему волноваться — о, черт. Э-э, профессор — я имею в виду, Эверетт? С тебя вроде как повсюду капает кровь, так что я действительно не думаю, что тебе следует вот так держать Мэйвен.

Я игнорирую ее точно так же, как игнорирую кровь, идущую из моего бока.

— Перенеси нас. Сейчас, — говорю я Феликсу.

Атипичный кастер смотрит на Мэйвен, ожидая ее ответа. К моему огорчению, выражение ее лица остается непроницаемым, таким же, как раньше, когда ее что-то сильно беспокоило.

Позже я буду извиняться снова и снова, если она мне позволит.

Феликс начинает накладывать заклинание, чтобы перенести нас отсюда. Мгновение спустя яркий свет транспортной магии, от которой переворачивается живот, внезапно переносит нас в темную, холодную, метельную ночь прямо за массивными передними двойными дверями Эвербаунда. Я немедленно прорываюсь сквозь них, не обращая внимания на Феликса и Кензи, которым приходится ждать магического разрешения.

Их незнакомое присутствие у магических чар насторожит кого-нибудь из моей охраны, так что в конце концов их впустят, даже если они будут недовольны тем, что какое-то время ждут на холоде. Или, может быть, они просто вернутся домой, в Халфтон. Мне все равно.

Тот факт, что Мэйвен вообще ничего не говорит по этому поводу, вызывает… легкую тревогу. Я опускаю взгляд, но невозможно сказать, о чем она думает.

Ей безразлично? Расстроена? Обижена, из-за того, что я не позволил ей там сражаться?

Наконец, я больше не могу этого выносить. Направляясь к своему старому кабинету штаба, я выпаливаю очевидное. — Я взял на себя управление Эвербаунда.

Она ничего не говорит.

— Здесь ты будешь в безопасности, — пытаюсь я снова.

Едва заметный кивок.

— Прости. Я знаю, что я осел. Клянусь, я разведу для тебя огонь, разогрею еду и…

— Ты специально сохранил шрам, который оставил тебе лич, — тихо говорит она.