Где-то вдали раздался крик.

Алистор.

Он ворвался в зал – окровавленный, хромающий, с трещиной на скуле, рассекающей бровь и уходящей к виску, но живой. Белый свет вспыхнул вокруг него, озаряя руины тронного зала, отражаясь в осколках разбитых витражей и лужах крови.

За ним – Элдрик, держась за рёбра, истекая кровью, но на ногах.

Они увидели нас – меня в руках Оберона, с клинком в груди, безголовое тело Морриган, растворяющееся чёрным дымом.

Алистор побежал к нам, хромая, спотыкаясь, почти падая, но не останавливаясь:

– Кейт! Боги, нет… Кейт!

Но я уже плохо слышала.

Мир темнел, звуки отдалились, словно меня погружали под воду – холодную, безмолвную, беспощадную. Холод разлился по венам, заполняя каждую клетку тела, вытесняя тепло, жизнь, надежду.

Последнее, что я почувствовала, – руки Оберона вокруг меня и его голос, отчаянный и ломкий, кричащий моё имя так, словно оно могло вернуть меня из тьмы:

– Не уходи. Пожалуйста, не уходи…

Сознание плыло, расплывалось по краям, словно чернила в воде, но я не позволяла ему уйти совсем. Цеплялась за каждый звук, за каждое прикосновение, за тепло рук Оберона, которые обнимали меня так, словно я была последним якорем, удерживающим его в этом мире.

Боль пульсировала в груди – уже не острая, не режущая, а тупая, глубокая, растекающаяся по телу медленной волной холода и онемения. Кровь всё ещё текла из раны, пропитывая ткань, его тунику, капая на холодный мрамор под нами тихим, мерным ритмом, как обратный отсчёт до конца.

Связь между нами дрожала – слабо, прерывисто, как пламя свечи на ветру, готовое погаснуть в любой момент.

Я чувствовала его страх через эту нить, которая связывала нас. Его боль, острее любого клинка. Его отчаяние, которое было сильнее любой физической раны и грозило разорвать его изнутри.

Алистор упал на колени рядом с нами, и белый свет вокруг него затрещал, потускнел, но всё ещё пульсировал слабым сиянием, отбрасывая тени на его изрезанное лицо. Кровь текла из трещины на скуле, губы посинели от боли и истощения, но серебряные глаза – полные живого огня – смотрели на меня с такой решимостью, что я почти поверила: всё будет хорошо.

Почти.

– Отойди, – сказал он коротко, протягивая руки ко мне, и голос звучал твёрдо, без колебаний. – Я знаю, что делать.

Оберон отшатнулся, прижимая меня к груди ещё сильнее, и рычание, которое вырвалось из его горла, было диким, защитным, полным животной ярости:

– Нет. Не трогай её. Ты не приблизишься к ней.

Он боялся потерять меня. Боялся, что если отпустит хоть на секунду, хоть на мгновение то я исчезну, растаю, умру у него на руках.

Алистор не отступил. Он посмотрел Оберону прямо в глаза, и в его взгляде было что-то древнее, неумолимое, непоколебимое:

– Я её брат. Я не причиню ей боль.

Оберон замер. Руки дрогнули вокруг меня, пальцы разжались на секунду, потом сжались снова – сильнее, отчаяннее, до боли. Лицо побледнело ещё больше, если это вообще было возможно, глаза расширились от шока:

– Что… что ты сказал?

Алистор усмехнулся – грустно, устало, но без капли лжи в глазах, которые смотрели на меня так нежно, так по-братски, что что-то внутри меня дрогнуло:

– Брат. Я её брат, Оберон. – Он потянулся снова – медленно, осторожно, давая Оберону время осознать, принять, отпустить. – И если ты хочешь, чтобы она осталась жива, то отпусти её. Сейчас.

Я смотрела на Алистора сквозь пелену боли и тьмы, и мир качнулся, перевернулся, рассыпался на осколки.

Брат.

Серебряные глаза. Рыжие волосы с огненным отливом, такие же, как мои. Упрямая линия подбородка. Форма скул. Изгиб губ. Магия, которая пульсировала вокруг него – не летняя, не зимняя, а светлая, тёплая, знакомая.

Как я не видела этого раньше?

Как я могла не узнать его в нашу первую встречу?

Оберон смотрел на него потрясённо, растеряно, не веря, но видя правду в каждом слове, в каждой черте лица, которая была зеркалом моей.

Одной секунды колебания хватило.

Алистор шагнул вперёд и забрал меня из рук Оберона – осторожно, нежно, словно я была из стекла и могла разбиться от одного неверного движения. Он поднял меня на руки, прижал к груди, и белый свет вспыхнул вокруг нас тёплым куполом, защищающим, живым.

Его руки держали меня крепко, но без боли, и мир сузился до этого прикосновения – до тепла его кожи, до силы в его объятиях, до отчаяния в том, как он прижимал меня к себе, словно не отпустит, даже если мир рухнет вокруг.

Брат.

У меня был брат.

И он пришёл спасти меня.

Оберон попытался встать, пошатнулся, схватился за колонну одной рукой, хрипло дыша, оставляя кровавый отпечаток на мраморе:

– Что ты… куда ты её…

Алистор обернулся к нему всего на секунду. Лицо серьёзное, решительное, но в глазах была благодарность – тихая, глубокая, за то, что Оберон любил меня так сильно, что готов был отдать всё:

– Держись за меня. Если хочешь остаться с ней – держись сейчас.

Оберон не раздумывал ни секунды. Схватился за плечо Алистора, вцепился так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Алистор кивнул – коротко, понимающе.

– Элдрик! – крикнул он через плечо. – Ты с нами?

– Нет, я помогу раненым. Идите и спасите жизнь этой девчонке. Она мне нравится.

Свет вспыхнул ослепительно ярко – белый, чистый, обжигающий, как рассвет после бесконечной ночи.

***

Когда свет погас, воздух изменился.

Запах. Первое, что я почувствовала, пробиваясь сквозь пелену боли и тьмы.

Не больница с её антисептиком и страхом. Не Летний Двор с его жарким солнцем и приторной сладостью цветущих садов.

Дождь. Мокрая земля, пропитанная влагой и жизнью. Опавшая листва, гниющая под ногами. Спелые яблоки, упавшие с веток и истекающие соком. Дым костров, тлеющих где-то вдали, смешанный с запахом корицы и мёда.

Осень.

Запах дома, что я не помнила, но узнала сразу. Костями, кровью, каждой клеткой тела, что откликнулась на этот аромат как на зов.

Я открыла глаза – с трудом, сквозь пелену боли, что всё ещё пульсировала в груди.

Тронный зал.

Не такой, как в Летнем Дворе – не золотой, не залитый солнцем, не величественный в своей холодной красоте.

Живой.

Стены из тёмного дерева, покрытого резьбой, листья, ветви, плоды, переплетающиеся в бесконечном танце времён года. Колонны росли прямо из пола, не построенные, а выращенные – живые, с корой и зелёными листьями на вершинах, тянущимися к потолку, скрытому в золотом полумраке. Факелы горели тёплым янтарным светом, отбрасывая танцующие тени на стены, где резные узоры словно оживали в мерцании пламени.

Магия висела в воздухе – плотная, древняя, пульсирующая в такт моему сердцебиению, что слабело с каждым ударом. Она окружала меня, проникала сквозь кожу, шептала на языке, что я не знала, но всё ещё понимала на уровне инстинктов.

Дом.

Ты дома.

Наконец-то.

В центре зала стоял трон – не построенный руками, а вырезанный из цельного ствола древнего дуба, покрытый мхом и золотыми листьями, что светились изнутри мягким сиянием. Подлокотники обвиты виноградной лозой, спинка усыпана последними ягодами рябины, что горели как капли крови на тёмном дереве.

На троне сидел мужчина.

Высокий, широкоплечий, с осанкой воина и взглядом короля. Волосы цвета тёмной меди падали на плечи волнами, тронутые сединой у висков. Глаза янтарные – как закатное солнце, как мёд в сотах, как осенние листья на свету. Черты лица суровые, изборождённые морщинами времени и горя, но благородные, властные, прекрасные в своей древности и силе.

На голове корона из переплетённых ветвей. Мантия из золотой парчи, расшитая листьями, спускалась с плеч, сливаясь с троном.

Магия Осени клокотала вокруг него волнами – тёплая, неумолимая, абсолютная, древняя как сама земля.

Увидев нас, он поднялся с трона, и янтарные глаза расширились от шока – такого глубокого, такого внезапного, что он замер на месте, словно увидел призрака.

– Что здесь происходит? – Голос прозвучал как раскат грома в осеннюю бурю, как шелест тысяч листьев в ветре. Властно, грозно, абсолютно. – Стража!

Шаги. Звон доспехов. Лязг оружия.

Стражники в багряных латах, украшенных осенними листьями, ринулись к нам из-за колонн, поднимая копья с наконечниками цвета заката, окружая нас плотным кольцом.

Алистор поднял свободную руку, потому что вторая держала меня – и голос прозвучал спокойно, властно, не терпящим возражений:

– Не сейчас, Отец.

Король замер, словно земля ушла из-под ног.

Стража замерла, копья зависли в воздухе. Все замерли, словно время остановилось, повинуясь этому единственному слову.

Отец.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, невозможное, раскалывающее реальность пополам.

Король смотрел на Алистора – потрясённо, недоверчиво, как будто увидел мёртвого, вернувшегося из могилы:

– Отец? – повторил он хрипло, и голос дрогнул, треснул, потерял всю свою силу. – Ты… ты назвал меня… Отец? Ты… Лис?

Имя слетело с губ как молитва, как проклятие, как надежда, в которую он боялся поверить.

Алистор не ответил. Он шагал вперёд, двигаясь к выходу из зала – стремительно, решительно, не оглядываясь, словно каждая секунда была на счету.

Оберон шёл рядом, держась за его плечо, хромая на раненую ногу, оставляя кровавые следы на отполированном мраморе, но не отставая ни на шаг, лицо бледное как смерть, губы посинели, но взгляд твёрдый.

Король сделал шаг вслед за нами, и я увидела его лицо – боль, такую глубокую, что она искажала черты, шок, надежду, страх, всё смешалось в одно:

– Стой! – закричал он, и голос сорвался, стал отчаянным, почти умоляющим. – Алистор! Я требую объяснений!

Алистор обернулся – всего на секунду, но я увидела его лицо. Серебряные глаза полыхнули яростью, болью и чем-то ещё – отчаянием, что он пытался скрыть, но не мог.

– Объясню потом, – бросил он коротко, каждое слово как удар. – Сейчас у меня нет времени. У неё нет времени.

Он вышел из тронного зала, и я почувствовала, как король смотрит мне вслед.

Взгляд обжигал, пронзал, узнавал.

Я видела, как он замер, как рука поднялась, потянулась за нами, но не решилась удержать.

Мы пошли по длинному, тёмному коридору, увитому лозами и светящимися цветами, что распускались в полумраке. Запах усилился, стал плотнее, теплее, обволакивая как одеяло. Под ногами Алистора расцветали хризантемы, астры, последние розы осени, оранжевые и багряные, светящиеся изнутри мягким золотым светом. Над головой кружились листья – золотые, медные, багровые – падали медленно, беззвучно, светясь как угли костра.

Магия узнавала меня.

Я чувствовала это – как она тянулась ко мне сквозь стены, сквозь воздух, касалась кожи невидимыми пальцами, шептала приветствие, что я не слышала, но узнала сразу.

«Дитя Осени.»

«Вернулась.»

«Наконец-то вернулась домой.»

Коридор закончился, массивные дубовые двери распахнулись сами, и мы вышли наружу.

Сад.

Я перестала дышать.

Огромный, дикий, древний, он простирался до горизонта – лес, ставший садом, или сад, ставший лесом. Деревья росли вплотную друг к другу – дубы, клёны, ясени, их стволы толщиной с колонны дворца, кроны переплетались над головой, создавая золотой полог, сквозь который пробивались лучи заходящего солнца. Стволы увиты плющом и виноградной лозой, усыпанной последними гроздьями тёмного винограда, что светились как драгоценные камни. Земля устлана опавшими листьями, что шуршали под ногами, светились на солнце медным и золотым огнём.

Воздух был тяжёлым, влажным, живым, почти осязаемым. Он касался кожи как ласка, проникал в лёгкие, наполняя магией, что пульсировала в такт моему слабеющему сердцебиению.

В центре сада стояло дерево.

Древний дуб.

Огромный. Величественный. Старше всего, что я видела в жизни, старше времени, старше памяти.

Ствол такой широкий, что обхватить его не смогли бы десять человек, держащихся за руки. Кора тёмная, почти чёрная, изборождённая глубокими трещинами, покрытая мхом, что светился изнутри мягким зелёным сиянием. Корни вросли глубоко в землю – толстые, узловатые, переплетающиеся, уходящие вглубь на многие футы, пронзающие саму суть этого мира. Крона тянулась к небу, раскинувшись над садом огромным шатром, усыпанная золотыми листьями, что светились изнутри мягким, тёплым светом заката.

Вокруг дуба кольцом текла вода.

Узкий ручей, окружающий дерево идеальным кругом, отражающий небо, листья, свет. Вода была чистой, прозрачной, но в глубине мерцало что-то золотое, древнее, живое и пульсирующее.

Магия.

Чистая, неразбавленная магия Осени, текущая в воде, ждущая, зовущая.

Алистор шагнул к воде, и за нами в сад ворвался король – запыхавшийся, с распущенными волосами, мантия развевалась за спиной.

– Стой! – закричал он, и голос прозвучал отчаянно, панически, полный страха, что я не понимала. – Алистор, стой! Это священное древо нашего рода! Сердце Осеннего Двора! Не смей его осквернять! Если ты введёшь туда кого-то недостойного, кто не несёт крови Осени…

Он не договорил, потому что увидел моё лицо – бледное, истекающее кровью, но с чертами, что были зеркалом его собственных.

Алистор не остановился.

Оберон отпустил его плечо и шагнул назад, перехватывая короля за руку:

– Прошу, – слово прозвучало как молитва, как мольба, как последняя надежда. – Не сейчас.

Он замялся, глядя на меня, потом обратно на короля, и что-то промелькнуло в золотых глазах – боль, решимость, надежда, отчаяние.

– Вашей дочери нужна помощь её предков.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная, давящая, словно весь мир затаил дыхание.

Я видела, как король снова замер. Как побледнело лицо, потеряв последние краски. Как расширились глаза, полные шока, недоверия, надежды, что он боялся почувствовать, что он хоронил триста лет назад вместе с телами, что так и не нашёл.

– Дочери? – повторил он хрипло, словно не веря собственным ушам, словно слово обжигало язык. – Ты… ты сказал… дочери?

Голос сорвался, треснул пополам, потерял всю силу и власть.

Он шагнул ближе – медленно, неуверенно, словно боялся, что я исчезну, если моргнёт – и я увидела его лицо вблизи. Морщины вокруг глаз, седину в волосах, шрамы на подбородке, боль, что никогда не заживала, что жила в глубине янтарных глаз и пожирала его изнутри триста лет.

Он вглядывался в меня – в бледное лицо, в рыжие волосы, спутанные кровью и землёй, в зелёные глаза с янтарными искрами, что смотрели на него сквозь пелену боли и забвения.

Узнавал.

Черту за чертой. Изгиб скул. Форму губ. Упрямую линию подбородка.

– Это невозможно, – прошептал он, и голос дрожал, ломался, срывался на каждом слове. – Они мертвы. Она мертва. Они все мертвы. Мой отец… он убил их… триста лет назад… я видел… я искал…

Руки задрожали, сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

– Я искал их тела годами, десятилетиями, столетиями. По всему Подгорью, по человеческим землям, в каждом лесу, в каждой могиле. Но так и не нашёл. Ни одного. Ни единого следа. Я думал… надеялся… молился всем богам, что, может быть… может быть, они сбежали… может быть, они живы… может быть…

Он не договорил. Слова застряли в горле, заглушённые болью, что была слишком велика для слов, слишком глубока для слёз.

Алистор обернулся, и на лице была боль – древняя, глубокая, никогда не заживающая рана, что кровоточила до сих пор:

– Мы не мертвы, Отец, – голос дрогнул, почти сломался. – Мы просто ушли. Спрятались и забыли. Но теперь… теперь ей нужна твоя помощь. Наша помощь.

Он шагнул в реку и осторожно опустил меня в воду – медленно, нежно, придерживая голову, словно я была самым драгоценным, что у него было, самым хрупким, что он боялся сломать.

Вода коснулась кожи, и я задохнулась.

Холод. Обжигающий, пронзающий до костей, до самой души. Он впился в плоть, проник сквозь одежду, окружил со всех сторон. Но через секунду холод растворился, сменившись теплом – мягким, ласковым и знакомым.

Как объятие. Как колыбельная. Как дом, что ждал триста лет.

Алистор посмотрел на меня, и серебряные глаза были полны боли, любви и надежды, что он боялся чувствовать:

– Держись, сестра, – прошептал он хрипло. – Предки придут. Они всегда приходят к тем, кто носит кровь Осени.

Он погрузил меня глубже.

Вода поднялась к талии, к груди, к плечам. Она обвилась вокруг раны, и боль вновь вспыхнула – острая, жгучая, нестерпимая – потом растворилась в тепле, что проникало всё глубже.

Вода поднялась к шее, к подбородку, к губам. Я вдохнула последний раз, глядя затуманенным взором на Алистора, а потом на Оберона.

Он стоял на берегу, держась за плечо короля одной рукой, другая прижата к боку, где кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы. Лицо бледное, губы сжатые, глаза полны страха и боли, но смотрел на меня так, словно я была единственным, что имело значение в этом мире.

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его любви, его страха, его молитвы, что он шептал беззвучно.

«Не уходи.»

«Вернись ко мне.»

«Пожалуйста. Я не выдержу. Не снова.»

Потом вода накрыла мою голову и мир исчез.

***

Звуки стали приглушёнными, как будто я слышала их через толщу стекла, через океан, через пропасть времени. Свет потускнел, превратился в мягкое золотое сияние, пульсирующее в глубине. Всё растворилось в холодной тишине, полной ожидания.

Но я не испугалась.

Вода окружила меня, и страх отступил, растворился в тепле, что начало проникать в кожу. Холод растаял окончательно, сменившись теплом – древним, знакомым, как колыбельная, что я слышала в младенчестве и забыла, взрослея, как объятие матери, что я не чувствовала пятнадцать лет. Теплом, что проникло в кожу, в мышцы, в кости, в саму душу, оттаивая что-то глубоко внутри.

Вода была шелковистой, невесомой и мягкой. Она касалась кожи как ласка, скользила по волосам, обвивалась вокруг запястий, талии, лодыжек невидимыми нитями.

И потом… началось волшебство.

Вода засветилась.

Золотым светом – тёплым и древним, пульсирующим в такт моему замедляющемуся сердцебиению. Свет поднялся из глубины – не яркий, не ослепляющий, а мягкий, обволакивающий, как рассвет в осеннем лесу, как закат над полями спелой пшеницы.

Из света поднялись голоса.

Тихие. Далёкие. Шепчущие на языке, что я не знала, но понимала – костями, кровью, каждой клеткой тела, что откликнулась на зов.

Язык моих предков.

Язык тех, кто умер, защищая меня.

«Дитя Осени.»

Первый голос – детский, звонкий, смеющийся, полный радости, что была чистой и неподдельной, невинной.

«Кровь нашей крови.»

Второй голос – женский, мелодичный, тёплый, полный гордости и любви, что не уменьшилась даже в смерти.

«Вернулась домой.»

Третий голос – мужской, глубокий, властный, полный силы, что не ослабела даже спустя века в могиле.

Голоса окружили меня, обвились вокруг, коснулись кожи, волос, раны в груди, что всё ещё кровоточила, всё ещё убивала меня медленно, неумолимо. Они были везде – в воде, в свете, в воздухе, что я больше не дышала, но всё ещё чувствовала.

Я не видела их, но ощущала.

Присутствие. Десятки. Сотни. Тысячи душ, что жили до меня, правили до меня, умерли, защищая этот двор, эту землю, эту магию, что текла в их венах и теперь текла в моих.

Мои предки.

Моя семья.

Моё прошлое, что я не знала.

Магия хлынула в меня волной.

Тёплая, живая, исцеляющая.

Она вошла в рану – осторожно, нежно, обвилась вокруг клинка, что всё ещё торчал между рёбер, холодный и чужеродный. Потянула медленно, осторожно, выводя лезвие из плоти миллиметр за миллиметром, освобождая меня от яда смерти.

Я хотела закричать, но вода заглушила звук, заполнила рот, лёгкие, душу. Хотела дёрнуться, вырваться, но невидимые руки держали меня крепко, не давая двигаться, удерживая в этой пытке.

«Терпи, дитя.»

«Ещё немного.»

«Мы здесь. Мы с тобой.»

Клинок выскользнул из плоти с тихим звуком – мокрым, окончательным – и растворился в воде, исчезая, словно его никогда и не было.

Магия хлынула в рану, заполняя пустоту, что осталась после лезвия. Она обвилась вокруг разорванных мышц, сшивая их невидимыми нитями света. Коснулась сломанных рёбер, сростая кость с костью. Проникла в кровь, останавливая кровотечение, что убивало меня.

Рана начала затягиваться – медленно, но неумолимо, с болью, что постепенно отступала.

Кожа срасталась, плоть восстанавливалась, боль растворялась в тепле магии, что заполняла каждую клетку.

А потом… я услышала голос. Знакомый до боли, до слёз, до самого сердца.

«Моя девочка.»

Я замерла под водой, и сердце сжалось так сильно, что перестало биться.

Мамин голос.

«Моя маленькая».

«Моя храбрая, сильная девочка».

«Я так по тебе скучала».

Слёзы хлынули – горячие, бесконечные – смешиваясь с водой, растворяясь в тепле.

Я не хотела плакать.

Не хотела показывать слабость. Не хотела ломаться.

Но магия вскрывала правду – безжалостно, неотвратимо – и я не могла её остановить.

Двадцать пять лет. Двадцать пять лет я была Кейт. Хакером. Циником. Человеком.

А теперь источник шептал: «ты всегда была большим.»

И я ненавидела его за это.

Ненавидела правду, что жгла сильнее лжи.

Голос матери стал тише, нежнее – словно она гладила меня по волосам, как раньше, когда мне было больно.

«Но теперь пора, любимая».

«Пора увидеть правду. Узнать, кто ты. Откуда ты. Почему я тебя прятала так долго».

«Позволь мне показать тебе, доченька».

И голос изменился.

Стал глубже, многослойнее. Словно тысячи голосов слились в один – древний, бесконечный, безжалостный.

Она говорила через Древо теперь. Сквозь его корни, его память, его силу.

«Позволь мне рассказать, как всё началось».

«Нет!» – хотела закричать я.

Но слова застряли в горле, растворились в воде.

Я не хотела знать, не хотела видеть, не хотела, чтобы моя жизнь – всё, чем я была – рассыпалась в прах.

Но магия не ждала ответа, она не спрашивала разрешения, она просто брала.

Вокруг меня взорвался ослепительный, золотой, живой свет.

Вода закружилась, превращаясь в образы, в картины, в воспоминания, что не были моими, но стали моими в одно мгновение.

***

Я увидела лес – но не такой, какие бывают в мире смертных, тёмные и дикие.

Этот лес был живым.

Деревья дышали. Листья шептались на древнем языке. Воздух пульсировал магией, что струилась сквозь корни, сквозь ветви, сквозь каждую травинку под ногами.

Огромные дубы тянулись к небу, стволы толщиной с башни, кроны переплетались над головой, создавая золотой полог. Листья горели осенними красками – багряными, медными, янтарными, золотыми – светились изнутри мягким сиянием. Земля устлана мхом и опавшей листвой, усыпана грибами и последними осенними цветами. Воздух тяжёлый, влажный, пахнущий дождём, землёй и магией.

Магия Осени пульсировала в каждом дереве, в каждом листе, в каждом вздохе ветра.

По лесной тропе шёл мужчина.

Высокий, широкоплечий, с осанкой воина и взглядом охотника. Волосы цвета тёмной меди падали на плечи волнами, блестели на солнце как полированный металл. Глаза янтарные – как мёд, как закатное солнце, как осенние листья на свету. Черты лица резкие, благородные, прекрасные – высокие скулы, прямой нос, упрямая линия подбородка. На нём охотничья одежда из тёмной кожи, расшитая багряными рунами. За плечами лук и колчан со стрелами. На поясе кинжал с рукоятью из оленьего рога.

Магия Осени клокотала вокруг него – тёплая, древняя, абсолютная.

Принц Рован.

Мой отец.

Я узнала его – хотя минуты назад, в тронном зале, его лицо было совсем другим.

Измученным. Изрезанным морщинами боли. С глазами, полными утрат и горя, накопленных за десятилетия.

Но здесь… здесь он был молодым.

Лицо гладкое, без шрамов. Глаза ясные, полные жизни. Движения уверенные, лёгкие, свободные – как у того, кто никогда не знал цены потери.

Это был король Осени до того, как его сломали.

До того, как у него украли всё.

Он шёл по лесу, насвистывая мелодию, и вдруг остановился, услышав тихое пение.

Женский голос, чистый и мелодичный, льющийся сквозь деревья, обвивающийся вокруг стволов, наполняющий лес светом и теплом.

Рован двинулся на звук быстро, бесшумно, как охотник и вышел на поляну.

Маленькая, круглая, залитая солнечным светом, усыпанная осенними листьями. В центре стоял древний дуб, а у его подножия сидела девушка.

Рован замер, и дыхание остановилось.

Она была прекрасна.

Молодая, хрупкая, невысокая. С длинными белыми волосами, что струились по спине до талии, светились на солнце как серебро, как лунный свет, как первый снег. Кожа бледная, почти прозрачная, но не болезненная – светящаяся изнутри мягким сиянием. Лицо тонкое, изящное, с высокими скулами и полными губами, изогнутыми в улыбке. Глаза закрыты, ресницы отбрасывают тени на щёки.

Она пела, и голос был как мёд, как ветер, как магия.

На ней простое платье из серого льна, босые ноги, на запястьях браслеты из сушёных трав и рябиновых ягод. Вокруг неё витала магия – не фейри, ведьмовская – дикая, необузданная, древняя как сама земля.

Рован не мог отвести взгляд.

Девушка открыла глаза – и он увидел их цвет.

Серебристо-серый.

Чистый, ясный, как зимнее небо на рассвете, с серебристым отливом, словно лунный свет.

Она посмотрела на него, и улыбка растаяла, сменившись удивлением, лёгким страхом.

– Кто ты? – голос тихий, настороженный, но мелодичный.

Рован сделал шаг вперёд, поднял руки, показывая, что безоружен:

– Прости, – голос был низким, бархатным, полным тепла. – Я не хотел пугать. Я услышал пение и.… не смог пройти мимо.

Она встала, отряхнула платье, и я увидела, как магия вспыхнула вокруг её пальцев – серебристая, защитная.

– Ты фейри, – не вопрос, утверждение. – Из Осеннего Двора.

– Да, – он улыбнулся, и улыбка была тёплой, открытой, без высокомерия. – Я Рован. Сын Короля Осени. Но не бойся – я не причиню тебе вреда.

Она смотрела на него долго, изучающе, и магия медленно растаяла.

– Я Иселия, – тихо. – Ведьма. Живу в этих лесах.

– Ведьма, – повторил он, и в голосе было любопытство и восхищение. – Я никогда не встречал ведьм. Думал, вы избегаете фейри.

– Избегаем, – она слегка улыбнулась, и улыбка была грустной. – Ваш народ не любит нас. Называет смертными, слабыми и недостойными.

– Тогда мой народ – глупцы, – Рован шагнул ближе, и глаза горели. – Потому что я никогда не видел ничего более прекрасного, чем ты.

Она покраснела, отвела взгляд, но улыбка стала шире.

***

Видение ушло вперёд быстро и стремительно, показывая мгновения, что изменили всё.

Рован возвращался на поляну снова и снова.

Каждый день. Каждую ночь.

Приносил ей цветы из королевского сада, золотые украшения, книги на языке фейри.

Они гуляли по лесу, разговаривали часами, смеялись, спорили.

Она учила его ведьмовской магии – как разговаривать с растениями, как слышать землю, как призывать дождь.

Он учил её магии фейри – как танцевать с ветром, как зажигать огонь одной мыслью, как читать звёзды.

Они влюблялись.

Медленно, неизбежно, отчаянно.

Я видела, как они целовались под древним дубом – страстно, голодно, словно мир мог закончиться в любую секунду.

Я видела, как Рован держал её лицо в ладонях и шептал слова, что заставили моё сердце сжаться:

– Я люблю тебя. Ты – моя. Моя половина души. Моя судьба. И я не отпущу тебя никогда.

Иселия плакала, целовала его, шептала в ответ:

– Я твоя. Навсегда. Что бы ни случилось.

Они поклялись друг другу – клятвой крови, что связывала их навечно.

Рован разрезал ладонь кинжалом, Иселия сделала то же самое, и они сплели пальцы, смешивая кровь, магию, души.

Золотой свет вспыхнул вокруг них, и я почувствовала, как что-то изменилось в мире – как судьбы сплелись, как связь стала нерушимой.

А потом… Иселия прижала руку к животу и прошептала со слезами и улыбкой:

– Рован… я беременна.

Он замер, глаза расширились, а потом на его лице расцвела улыбка, ослепительная и счастливая, полная такой любви, что воздух вокруг него словно засветился.

Он упал на колени перед ней, прижался лбом к её животу, обнял за бёдра, и голос дрогнул:

– Ребёнок… наш ребёнок…

– Да, – она гладила его волосы, плакала. – Наш.

– Я женюсь на тебе, – он поднял голову, и глаза горели решимостью. – Скажу отцу. Ты будешь моей женой. А наш ребёнок будет законным наследником Осеннего Двора.

Она улыбалась сквозь слёзы, целовала его, шептала:

– Да. Да. Тысячу раз да.

И видение изменилось.

***

Тронный зал. Осенний Двор.

Величественный, огромный, залитый золотым светом. Колонны из живых деревьев. Резные стены. Трон из древнего дуба в центре.

На троне сидел старик.

Высокий, худой, с лицом, изборождённым морщинами и шрамами. Волосы седые, почти белые, собранные в косу. Глаза янтарные, но холодные, жёсткие, полные власти и жестокости. Корона из золотых ветвей на голове. Мантия из золотой парчи.

Старый Король Осени.

Дед, которого я не знала.

Рядом с троном стояла женщина.

И я перестала дышать.

Она была невероятно красива.

Высокая, стройная, с фигурой, что не выдавала возраста. Кожа бледная, гладкая, почти без морщин, но с лёгкой, едва заметной серостью – как у того, кто болен, кто устал, кто израсходовал слишком много магии за слишком долгую жизнь. Волосы золотые, собранные в сложную причёску, украшенную осенними листьями. Глаза зелёные, как у меня, но холодные, острые и мудрые.

Королева-мать.

Бабушка, которую я не знала.

Перед троном стоял Рован.

Лицо бледное, челюсть сжата, кулаки стиснуты, но спина прямая, а взгляд твёрдый.

– Отец, – голос звучал напряжённо, но решительно. – Я люблю её. Она носит моего ребёнка. Я женюсь на ней.

Тишина.

Старый король смотрел на сына долго, и на лице не было ничего – ни гнева, ни удивления, ни эмоций.

Потом он засмеялся.

Холодно и жестоко.

– Ты женишься на смертной? – слово прозвучало как оскорбление, как плевок. – На ведьме? Ты хочешь привести эту грязь в мой дом? Сделать её королевой Осени? Признать её ублюдка наследником?

Рован шагнул вперёд, и магия вокруг него вспыхнула едва сдерживаемой ярость.

– Она не грязь! Она самая прекрасная, самая сильная, самая достойная женщина, что я встречал! И наш ребёнок…

– Полукровка, – оборвал его король, и голос стал ледяным. – Не фейри. Не смертный. Мерзость. Оскорбление нашей крови.

– Это твой внук! – закричал Рован, и голос сорвался.

– У меня нет внуков от смертных, – король встал с трона – И никогда не будет.

Королева-мать шагнула вперёд, положила руку на плечо мужа, и голос был тихим, умоляющим:

– Милорд, прошу. Он наш сын. Это его выбор. Его любовь. Его ребёнок. Может быть…

– Молчи, – король отстранил её руку, и в глазах была сталь. – Это моё решение. И оно окончательно.

Он повернулся к Рована, и слова прозвучали как приговор:

– Я даю тебе выбор. Откажись от ведьмы. Убей ублюдка в её утробе. Вернись ко двору. И я прощу этот позор.

Тишина.

Рован смотрел на отца, и на лице была боль, ярость, отчаяние.

– Нет, – голос дрогнул, но не сломался. – Ни за что.

– Тогда, – король улыбнулся – холодно и жестоко, – они умрут. Она… Ребёнок… Все, кто посмеет связаться с этой мерзостью.

Рован побледнел, шагнул назад, словно в него ударили:

– Ты не посмеешь…

– Я посмею, – король кивнул стражникам у стены. – Схватите его. Заприте в темнице. Пусть подумает о своём выборе. А пока… займитесь ведьмой.

Рован закричал – отчаянно, яростно – пытался вырваться, но стражники схватили его, скрутили, потащили из зала.

Королева-мать смотрела вслед, и по её щекам текли слёзы, но она ничего не сказала.

Видение потемнело и картинки замелькали стремительнее.

***

Большие светлые покои. Солнце пробивалось сквозь высокие окна, отражалось в золотой резьбе на стенах. Пахло травами, магией, кровью.

Иселия лежала на кровати – живот огромный, девять месяцев. Лицо бледное, мокрое от пота и слёз. Она плакала, прижимая руки к животу, будто пыталась защитить того, кто был внутри.

– Пожалуйста, – шептала она сквозь слёзы. – Пожалуйста, не дайте ему забрать их. Не дайте ему…

Дверь распахнулась и вошла королева-мать. Бледная, решительная, с холодной яростью в глазах. За ней спешила служанка, золотая целительная магия уже светилась в её руках.

– Время пришло, – сказала королева-мать, и голос был жёстким, как сталь. – Готовься.

Схватка накрыла Иселию волной боли – жестокой, безжалостной. Она выгнулась на кровати, закричала так, что эхо отразилось от стен.

Магия вспыхнула вокруг неё – серебристая, дикая, ведьмовская. Она срывалась с контроля, плясала по стенам, трещала в воздухе.

Роды шли быстро – слишком быстро.

Крики. Кровь. Запах магии, что пропитывал каждый вздох.

Иселия рыдала, кричала, цеплалась за простыни, за край сознания, что грозил соскользнуть в темноту.

– Ещё немного! – служанка склонилась над ней, магия вливалась в тело, поддерживая, исцеляя. – Ещё немного, миледи!

А потом…

Первый крик.

Тонкий, пронзительный, полный жизни.

Первый младенец выскользнул наружу – крошечный, с рыжими волосами, что уже курчавились на голове.

Мальчик.

Служанка подхватила его, завернула в ткань, поднесла к Иселии.

– Мальчик, миледи. Здоровый, сильный…

Но королева-мать перехватила младенца.

Выхватила из рук служанки быстро, решительно и безжалостно.

– Нет! – Иселия попыталась подняться, протянула руки. – Нет, отдайте его! Отдайте мне моего сына!

Но королева-мать уже отступила к окну. Подняла руку и воздух разорвался.

Портал.

Чёрный, пульсирующий, ведущий в никуда.

– Мой муж убьёт его, – сказала королева-мать холодно, глядя на рыдающую Иселию. – Я не позволю этому случиться. Мальчик будет жить там, где его никто не найдёт.

– Нет! – Иселия закричала – отчаянно, безнадёжно, разрывая сердце. – Нет, пожалуйста! Не забирайте его! Не забирайте моего ребёнка!

Но королева-мать уже шагнула в портал.

Тьма поглотила её вместе с младенцем.

И всё, что осталось, – крик Иселии. Пронзительный, полный горя, что не имело дна.

Она рыдала, билась на кровати, тянулась к пустому воздуху, где секунду назад был её сын.

– Верните его! Верните мне моего мальчика!

Но служанка вдруг ахнула.

– Миледи! – Голос дрогнул, полный шока. – Там… там ещё один!

Иселия замерла.

– Что?

– Ещё один младенец! Близнецы!

Новая схватка накрыла её – жестокая, неожиданная. Иселия закричала снова, выгнулась, цепляясь за последние силы.

Через минуту второй младенец выскользнул наружу.

Девочка.

Иселия рыдала – от облегчения, от горя, от боли, что разрывала её на части.

– Дайте мне её, – прошептала она. – Пожалуйста. Дайте мне хотя бы её.

Служанка осторожно положила младенца ей на грудь.

Иселия прижала дочь к себе – крепко, отчаянно, словно боялась, что и её заберут.

– Моя девочка, – шептала она сквозь слёзы. – Моя маленькая. Я не отдам тебя. Никогда и никому.

В этот момент дверь распахнулась и комнату вошёл старый Король Осени – отец Рована.

Лицо жёсткое, глаза холодные, как зимний лёд.

Взгляд упал на кровать – на Иселию, истекающую кровью, на младенца на её груди.

Одного младенца.

Никто не сказал ни слова о мальчике.

– Одна мерзость, – голос ледяной, полный презрения. – Один ублюдок.

– Где Ровен? – прошептала она, глядя на короля сквозь слёзы.

Старый король усмехнулся. Холодно, жестоко, без тени сочувствия.

– Мой сын не узнает об этом ублюдке, – голос был ледяным, режущим, как клинок. – Никогда.

Он повернулся к стражникам у двери.

– Заприте двери. Никого не впускать. Завтра я вынесу приговор – сжечь на костре или выбросить в лес на съедение зверям.

Двери захлопнулись. Замки щёлкнули. Магия запечатала комнату.

Тишина обрушилась – тяжёлая, удушающая, безнадёжная.

***

За окнами сгустилась ночь. Иселия слабела, но не отпускала меня – только прижимала крепче, шептала молитвы.

Воздух дрогнул.

Королева-мать материализовалась в углу – бледная, истощённая, с корзиной в руках. Печати на двери затрещали, рассыпались – она сломала магию мужа.

Она опустилась на колени у кровати, коснулась моей щеки:

– Какая красивая малышка… как её мать…

Иселия схватила её за запястье:

– Где мой сын?!

– Он в безопасности. Но тебе нужно бежать. Король скоро вернётся.

Королева-мать достала артефакт – часы из потемневшего золота, покрытые древними рунами.

– Это путь сквозь время. Но магия слишком велика, нужна жертва.

Она посмотрела на меня, на крошечные заострённые ушки, на серебристую дымку магии вокруг моего тела.

– Но сначала я спрячу её природу. Мои печати сделают её человеком – на вид, на ощупь, навсегда. Пока кто-то не снимет их.

Иселия задохнулась:

– Это убьёт тебя…

– Я знаю.

Королева-мать положила ладонь мне на лоб. Магия вспыхнула – золотая, древняя, безжалостная.

Руны вырезались в воздухе, опускались на мою кожу – горячие, жгучие, впечатывающиеся в плоть в саму душу, и я закричала.

Крошечный детский крик, полный боли.

Магия скрутила мои ушки, спрятала заострённые кончики под человеческой плотью. Заперла фейри-силу глубоко внутри, за стенами из рун и заклятий.

Королева-мать задохнулась, пошатнулась – кровь хлынула из носа, из глаз. Она отдавала слишком много.

– Готово, – прохрипела она. – Теперь она человек. Пока печати не падут.

Иселия рыдала, прижимая меня к груди.

Королева-мать покрутила заводной механизм на часах. Руны вспыхнули ослепительным серебристым светом.

Она положила часы мне в крошечную ладошку. Мои пальчики инстинктивно сжались вокруг холодного металла.

– А за переход, – прошептала королева-мать, глядя на Иселию, – заплатишь ты. Вся твоя магия. Всё, чем ты была.

Иселия не колебалась ни секунды:

– Я готова.

И магия взорвалась.

Серебристый свет вырвался из груди Иселии – ослепительный, дикий, ведьмовской. Он вливался в часы, питал портал, что открывался посреди комнаты.

Иселия закричала – от боли, от потери, от пустоты, что заполняла её изнутри.

Магия ушла.

Вся.

Портал открылся – мерцающий, холодный, пульсирующий во времени.

– Король вас не найдёт, потому что вы уйдёте вперёд, – прошептала королева-мать, еле держась на ногах. – На много столетий вперёд. Это единственный способ спасти мою внучку.

Она помогла Иселии встать, протянула корзину:

– Там золото, еда, одежда. Этого хватит, чтобы начать новую жизнь.

Иселия зарыдала:

– Скажи Ровану… что я люблю его…

– Нет, – королева-мать покачала головой. – Он не должен знать. Пока старый король жив, твоя тайна – это твоя защита.

Она обняла Иселию, прошептала:

– Иди. Живи. Вырасти мою внучку сильной, храброй, любимой.

Иселия шагнула в портал – прижимая меня к груди, беззвучно рыдая.

Портал закрылся.

Королева-мать упала на колени. Тело содрогнулось – последние остатки магии вспыхнули серебристым пламенем и погасли.

Она рухнула на пол.

Мёртвая.

Она отдала всё, чтобы спрятать меня.

А Иселия отдала всё, чтобы спасти меня.

***

Ночь накрыла мир тяжёлым одеялом тьмы. Дождь барабанил по булыжникам, смывал кровь, что стекала по мокрой брусчатке. Улица была пустой – ни души, ни света в окнах, только холод и сырость.

Иселия упала на колени посреди этой пустоты – бледная, как призрак, истекающая кровью, что пропитывала её платье и растекалась лужами вокруг. Она прижимала меня к груди так крепко, будто боялась, что даже сейчас, на краю света, кто-то придёт и заберёт меня.

Корзина упала рядом, раскрылась, золотые монеты высыпались и зазвенели на мокрых камнях – бесполезное богатство в этот момент, когда всё, что имело значение, умещалось в её руках.

Магия ушла. Вся, до последней искры, до последнего вздоха силы, что когда-то текла в её венах. Она отдала её – добровольно, без колебаний, без сожалений – чтобы купить мне будущее.

Часы в моей крошечной ладошке мерцали слабо, почти незаметно, последний отблеск древней магии, последний вздох артефакта, который выполнил своё предназначение. А потом свет погас, золото потускнело, и они превратились в обычный мёртвый металл – красивую, но бесполезную вещицу.

Плата была взята сполна, но Иселия улыбалась.

– Ты в безопасности, моя девочка… ты в безопасности… и этого достаточно…

***

Видение оборвалось резко и внезапно. Словно кто-то разорвал нить.

Я вернулась в воду – холодную, тёмную, окружающую меня со всех сторон.

Рыдала, кричала, захлёбывалась слезами и болью.

Воспоминания хлынули потоком – мои собственные – не из видения, а настоящие, спрятанные под заклинанием Забвения.

Детство до десяти лет. Лицо матери. Её голос. Её колыбельные. Её объятия.

Как она любила меня. Как жертвовала всем. Как умирала медленно, но не жаловалась ни разу.

Как я потеряла её.

Я закричала от боли, от освобождения, от силы, что хлынула потоком.

Вода хлынула с волос, залила лицо, попала в горло. Я захлебнулась, закашлялась, хватала ртом воздух жадно и панически.

Руки метались, пытаясь найти опору, зацепиться за что-то твёрдое, реальное.

И сильные руки поймали меня.

Обхватили за талию, подняли из воды, прижали к твёрдой груди.

Но это были не руки Алистора.

Другие.

Я моргнула, прогоняя воду из глаз, и сквозь пелену увидела его.

Оберон.

Лицо напряжённое, но сосредоточенное. Он стоял по пояс в воде источника, держал меня на руках крепко, уверенно.

– Кейт, – голос был твёрдым, успокаивающим. – Дыши медленно, я тебя держу.

Я хватала воздух, кашляла, цеплялась за его плечи:

– Оберон… я… что со мной…

– Печати, – он сказал спокойно, и в голосе было понимание. – Печати, что прятали твою истинную природу. Они рушатся вместе с исцелением.

Внутри взорвалась боль.

Жгучая, невыносимая, раскалывающая изнутри.

Я закричала, выгнулась дугой в его руках, пальцы впились в его плечи до крови.

– Больно! – задыхалась я. – Оберон, мне больно!

– Знаю, – он прижал меня крепче, и голос был жёстким, но успокаивающим. – Но ты справишься. Это твоя магия возвращается. Твоя истинная форма. Не сопротивляйся ей.

И магия взорвалась внутри меня – серебристая и медная – две силы, сплетённые в одну.

Кровь Осени. Кровь ведьм, что сейчас называют Видящими.

Заклинание Забвения рухнуло окончательно.

И трансформация началась.

Тело горело – словно под кожей разлилось расплавленное золото.

Кости ломались и срастались заново – тоньше, изящнее, совершеннее.

Черты лица изменялись – скулы стали выше, подбородок острее, губы полнее.

Но главное – уши.

Я почувствовала, как они вытягиваются – медленно, мучительно.

Округлые, человеческие уши превращались в заострённые, фейри.

Я схватилась за них, провела пальцами по краям – и нащупала острые кончики.

– Нет… это не может быть… – я задыхалась.

– Может, – Оберон держал меня крепко, смотрел прямо в глаза. – Ты всегда была фейри, Кейт. Просто спрятанной. Теперь ты становишься собой.

Волосы отросли.

Я чувствовала, как они удлиняются – стремительно, волшебным образом – спускаются с плеч на спину, ниже лопаток, до талии.

Рыжие, огненные, вьющиеся – но теперь с золотистыми и медными прядями, что переливались в свете луны.

Магия вспыхнула вокруг меня – видимая, ощутимая.

Золотые искры летели от пальцев. Серебристые руны проявлялись на коже и исчезали. Осенние листья материализовались из воздуха и кружили вокруг, словно вихрь.

Я подняла дрожащие руки, посмотрела на них.

Кожа светилась слабым золотистым светом. Пальцы стали тоньше, изящнее. Ногти удлинились, приобрели перламутровый блеск.

Руны мерцали на запястьях – древние, осенние, ведьмовские, а рядом кружевной узор, что оставил Оберон.

Слёзы хлынули потоком:

– Я… я фейри… – голос дрогнул. – Я действительно фейри…

Оберон провёл пальцами по моим волосам и кивнул:

– Да. Кровь Осени.

Он коснулся моего уха осторожно, провёл пальцем по заострённому кончику и смотрел на меня с таким выражением лица, какого я никогда не видела.

Страх, восхищение, потрясение.

– Что? – прошептала я, внезапно испугавшись. – Я… я так ужасно выгляжу?

– Ужасно? – Его голос сорвался на смешке, которая звучала почти как всхлип. – Кейт, ты…

Он замолчал. В его глазах мелькнуло что-то тёмное – не отвращение, а… потеря.

– Говори, – потребовала я, чувствуя, как сердце сжимается. – Что не так?

– Ты больше не смертная, – прошептал он. Его ладонь наконец коснулась моей щеки – осторожно, словно он боялся, что я рассыплюсь.

– Ты боишься, что я изменюсь, – прошептала я, понимание накрыло меня волной.

Оберон не ответил. Просто смотрел на меня – на шелковистые пряди, на заострённые уши, на золотистый отблеск в глазах, который я чувствовала, даже не видя зеркала.

– Ты теперь принцесса Осени, – сказал он наконец, и в его голосе я услышала нечто, чего никогда не ожидала от Короля Лета. Неуверенность. – Дочь короля. Наследница Двора. Ты…

– Оберон, – я схватила его за запястье, сжала сильно – и почувствовала магию, пульсирующую, между нами. Золотая метка на моём запястье вспыхнула, откликаясь на его близость. – Заткнись. Немедленно.

Он моргнул, ошарашенный.

– Я всё ещё та же самая Кейт, которая назвала тебя высокомерным придурком в больнице, – прошипела я, подтягивая его ближе. – Та же самая, которая украла Осколок с того чёртова бала. Та же самая, которая срывала с тебя одежду в доме у советника… как там его звали, не важно. Уши заострились – и что с того? Волосы выросли? Отлично, теперь ты сможешь тянуть за них сильнее.

Его губы дрогнули.

– Кейт…

– Если ты сейчас скажешь, что я слишком хороша для тебя, потому что стала принцессой, я лично утоплю тебя в этом источнике, – пообещала я. – Мне плевать на титулы. Мне плевать на Дворы и короны. Я выбрала тебя, идиот. Смертного. Бывшего короля без магии, с кучей проблем и гаремом девиц в прошлом.

– У меня больше нет гарема, – буркнул он, и я увидела, как напряжение начинает спадать с его плеч.

– Вот и отлично. Потому что если хоть одна фейри из твоего прошлого подойдёт ко мне с претензиями, я выжгу ей волосы к чёртовой матери. – Я усмехнулась. – Кстати, теперь у меня есть магия для этого.

Оберон наконец рассмеялся – тихо, с облегчением. Он притянул меня к себе, уткнулся лбом в моё плечо.

– Ты невозможная, – прошептал он мне в шею. – Самая дерзкая, самая безумная…

– Самая красивая? – подсказала я.

Он посмотрел на меня – долго, пристально. И в его глазах я увидела не страх, а чистое, неприкрытое восхищение.

– Самая прекрасная, – прошептал он, и его голос стал низким, бархатным. – Богами, Кейт. Ты всегда была красивой. Но сейчас… ты сияешь. Как рассвет. Как осеннее солнце в золотом лесу.

Я почувствовала, как краска заливает мои щёки.

– Прекрати, – пробормотала я. – Я не привыкла к комплиментам от тебя без последующего сарказма.

– Привыкай, – его губы коснулись моих – мягко, почти благоговейно. – Потому что я собираюсь напоминать тебе об этом каждый чёртов день.

И когда он поцеловал меня – по-настоящему, глубоко, отчаянно – я почувствовала, как магия внутри меня откликается на него. Золотистая и тёплая, как осенний ветер.

Я всё ещё была собой.

Только теперь – полностью.

***

Оберон медленно вынес меня из воды – осторожно, словно я была из стекла и могла разбиться от одного неверного движения. Вода стекала с моих волос, одежды, оставляя влажный след на траве. Магия всё ещё пульсировала вокруг меня – золотые искры танцевали в воздухе, осенние листья кружили, не касаясь земли.

Он опустил меня на ноги у края источника, но не убрал руки на моей талии, крепкие, поддерживающие, готовые подхватить, если я упаду.

Я стояла, дрожа всем телом – от холода, от магии, от трансформации, что всё ещё отзывалась в каждой клетке.

И тогда я увидела его.

Король Рован.

Он стоял в нескольких шагах – замерший, словно окаменевший, с лицом, потерявшим все краски. Янтарные глаза широко распахнуты, полны шока, недоверия, надежды, что он боялся почувствовать.

Губы дрожали, руки сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки.

Он смотрел на меня – пожирал взглядом каждую черту, каждую деталь.

Заострённые уши. Рыжие волосы до талии с золотыми и медными прядями. Зелёные глаза как у его матери. Магию Осени, что пульсировала вокруг меня видимыми волнами.

Он узнавал меня.

Черту за чертой. Воспоминание за воспоминанием.

Я видела, как дрогнули губы, как сжалось горло, как на глаза навернулись слёзы, что он не позволял пролиться триста лет.

Шаг.

Медленный. Неуверенный. Словно он боялся, что я исчезну, если моргнёт.

Ещё шаг.

Рука поднялась – дрожащая, тянущаяся ко мне, но замирающая на полпути, не решаясь коснуться.

– Это… это правда ты? – голос сорвался на шёпот, ломкий, полный боли и надежды.

Слёзы хлынули потоком, и я кивнула – едва заметно, но достаточно.

– Да, – голос дрогнул, и следующее слово вырвалось само – естественно, правильно, как будто я произносила его тысячу раз, хотя не помнила этого. – Отец.

Король Рован сломался.

Лицо исказилось от боли, губы задрожали, и слёзы – горячие, давно сдерживаемые – хлынули по щекам, застревая в щетине, капая на грудь.

Он рухнул на колени передо мной – Король Осени, правитель одного из самых могущественных дворов – упал на колени в мокрую траву, и всё величие, вся власть растворились, оставив только отца, что потерял дочь триста лет назад.

Руки потянулись ко мне дрожащие и умоляющие:

– Боги… боги, это правда… ты жива… ты здесь… моя девочка… моя маленькая девочка…

Голос сорвался окончательно, растворился в рыданиях, что вырывались из груди – глубокие, надрывные, полные трёх веков боли, вины, бессилия.

Оберон медленно разжал объятия, отступил на шаг – неохотно, словно каждый сантиметр расстояния причинял боль. Но он знал, что мне нужно это сделать самой.

Я перевела взгляд на Алистора.

Он стоял у края источника, наблюдал за мной с той самой лисьей ухмылкой – острой, хитрой, но в глазах мелькало что-то другое. Волнение. Может быть, даже гордость.

Он провёл рукой по волосам – нервный жест, совсем не королевский – и кивнул мне.

«Иди. Ты справишься».

Я сглотнула, выдохнула дрожащим вздохом и шагнула вперёд, и руки Рована обхватили меня за талию, прижали к себе так крепко, словно он боялся, что я растаю, исчезну, окажусь очередным жестоким видением.

Лицо уткнулось мне в живот, плечи затряслись от рыданий.

– Прости меня, – шептал он хрипло, отчаянно. – Прости… я не смог защитить тебя… не смог спасти… я искал… боги, как я искал… каждый день… каждую ночь… но ничего не находил… думал, ты мертва… думал, он убил тебя… и твою мать… и твоего брата…

Руки сжались сильнее, и голос сорвался на крик:

– Прости меня! Пожалуйста, прости!

Моё сердце раскололось пополам.

Я опустилась на колени рядом с ним, обняла за плечи – неуклюже, неумело, но крепко.

– Я здесь, – прошептала я сквозь слёзы. – Я жива. Я вернулась.

Он поднял голову, и я увидела его лицо вблизи – мокрое от слёз, но с глазами, полными такой любви, такого облегчения, что перехватило дыхание.

Рука поднялась, коснулась моей щеки – осторожно, дрожащими пальцами, словно он боялся, что я окажусь иллюзией.

Тёплая, реальная, живая.

Большой палец провёл по скуле, стирая слезу, и губы дрогнули в улыбке – ломкой, но настоящей:

– Моя девочка, – прошептал он хрипло. – Ты так похожа на неё… на свою мать… такая же красивая… такая же сильная…

Он притянул меня в объятия – крепко, отчаянно, и я почувствовала, как вся боль, весь страх, вся тяжесть вопросов кто я растворились в этом прикосновении.

Магия откликнулась.

Его и моя – золотая, тёплая, осенняя – сплелись в одну, узнавая друг друга, подтверждая связь крови, что не могла быть разорвана ни временем, ни расстоянием, ни забвением.

Отец и дочь.

Наконец-то вместе.

Наконец-то дома.

Я обняла его в ответ, уткнулась лицом в плечо и прошептала слова, что никогда не произносила.

– Я люблю тебя… Папа.

Рован прижал меня ещё крепче, целовал в макушку снова и снова, шептал что-то бессвязное – молитвы, благодарности, клятвы.

Потом он замер.

Медленно оторвался от меня, но не отпустил – одна рука осталась на моём плече, крепкая, защитная. Голова повернулась и взгляд упал на Алистора.

Тот всё ещё стоял на берегу – бледный, держась за рёбра, с лицом, на котором смешались боль, надежда и страх. Серебряные глаза не отрывались от отца – широко распахнутые, полные немого вопроса, мольбы, ожидания.

«Узнаешь ли ты меня?»

«Примешь ли?»

«Или отвернёшься, как все?»

Рован смотрел на него долго – изучающе, словно видел впервые, хотя их пути пересекались в Подгорье не раз.

Лис. Трикстер. Плут, ставший Королём Света.

Рован знал его по слухам – дерзкий, хитрый, опасный. Видел издалека на праздниках, балах, охоте. Но никогда не смотрел так.

Не видел магию.

Сейчас она пульсировала вокруг Алистора слабо, едва различимо, из-за магии Двора Света, но присутствовала – золотистая, тёплая, родная.

Магия Осени.

Лицо Рована дрогнуло.

– Алистор… – имя слетело с губ шёпотом, дрожащим, полным шока, боли и невероятного облегчения.

Он просто поднялся на ноги потянув меня за собой – медленно, не отрывая взгляда – и протянул руку.

Жест был простым. Приглашающим. Полным такой любви, такой боли, такого прощения, что воздух сгустился.

– Иди сюда, – голос дрогнул, сломался на последнем слове.

Алистор замер.

Губы дрожали. Глаза наполнились слезами, что он три века не позволял себе пролить.

Он шагнул вперёд – медленно, неуверенно, словно боялся, что это ловушка, иллюзия, жестокая шутка судьбы.

Ещё шаг.

Ещё.

И рухнул в объятия отца.

Рован поймал его – крепко, отчаянно – обнял так, словно пытался защитить от всего мира, от всей боли, что тот пережил за три века одиночества.

– Мой мальчик, – шептал он хрипло, прижимая к себе. – Мой храбрый, сильный мальчик… прости меня… прости, что не нашёл раньше… прости, что был слеп так долго…

Алистор не отвечал.

Он просто обнял отца в ответ – крепко, отчаянно, уткнувшись лицом в плечо – и плакал. Беззвучно, надрывно, выплескивая триста лет боли, одиночества, тоски по семье, что он никогда не знал.

Я смотрела на них сквозь слёзы, и сердце сжалось так сильно, что перестало биться.

Моя семья.

Отец и брат, которых я не знала, но обязательно узнаю.

Наконец-то.

Рован протянул мне руку – свободную, приглашающую – и я не раздумывая шагнула вперёд, обняла их обоих, посмотрела на Оберона поверх плеча отца.

Он стоял в стороне – руки скрещены на груди, лицо непроницаемое, но в глазах мелькало что-то тёплое. Понимание. Может быть, даже счастье за меня.

Рован отстранился первым – осторожно, нежно – и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл глаза на Оберона.

Усмехнулся.

– Чувствую, что заполучить руки моей дочери будет непросто, – голос звучал с явной издёвкой, но в нём была теплота.

– Отец, – я закатила глаза. – Серьёзно?

Рован проигнорировал меня, продолжая смотреть на Оберона с усмешкой:

– Король Лета… бывший, правда. – Он хмыкнул. – Не самый удачный союз для принцессы Осени, не находишь?

Оберон выпрямился, и в его глазах промелькнул вызов:

– Я был Королём Лета. И снова им стану.

– Возможно, – Рован задумчиво кивнул. – Но у меня на примете есть один лорд из Двора Осени. Молодой, красивый, влиятельный. С безупречной репутацией…

– СЕРЬЁЗНО?! – я вырвалась из его объятий и уперла руки в бока. – Вы обсуждаете мою помолвку?! Я узнала о своём происхождении буквально пять минут назад!

Алистор неприлично громко фыркнул, по-лисьи.

– О, это будет весело, – протянул он, вытирая слёзы с лица и ухмыляясь во весь рот. – Рован, ты правда думаешь, что она послушается?

– Я принцесса, – добавила я ядовито. – И если я правильно понимаю, то у меня теперь есть королевская власть, чтобы послать вас всех к чертям.

Рован моргнул, ошарашенный, потом рассмеялся – искренне, от души.

– Богами. Ты точно дочь Иселии.

– Спасибо, – я скрестила руки на груди и посмотрела на него с вызовом. – И для твоего сведения, я в ближайшие триста лет точно не собираюсь ни за кого выходить замуж. Понимаешь? Сначала ухаживания, подарки, романтика.

Алистор прыснул:

– Триста лет ухаживаний? Бедный Оберон. Ты точно хочешь столько ждать?

Я повернулась к брату с убийственным взглядом:

– А ты хочешь, чтобы я испытала свою новую магию на тебе?

Он поднял руки в жесте капитуляции, но ухмылка не исчезла:

– Ладно, ладно. Просто говорю – если он продержится триста лет, он достоин тебя.

Оберон усмехнулся – тихо, но с явным вызовом:

– Я продержался тысячелетия как Король Лета. Триста лет – это ничто.

Рован посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, потом вздохнул:

– Что ж…посмотрим, Оберон. Посмотрим, достоин ли ты моей дочери.

– Отец, —простонала я. – Прекрати, пожалуйста.

Рован улыбнулся – мягко, тепло – и притянул меня обратно в объятия:

– Прости, солнышко. Просто я триста лет не был отцом. Дай мне насладиться этим хотя бы пять минут.

Алистор обнял нас обоих со спины, прижался лбом к моему плечу:

– Я тоже триста лет не был братом. Так что терпи, сестрёнка. – Он поднял голову, посмотрел на Оберона с лисьей ухмылкой. – И ты тоже, Оберон. Ведь я теперь иду в комплекте с сестрой. Будем чаще видеться на семейных ужинах. Невероятно приятная новость.

Он сделал паузу, ухмылка стала ещё шире:

– Кстати, слышал, ты гарем разогнал? Будет жаль, если девочки остались без утешения… Я готов взять их на себя.

Оберон закатил глаза и отвернулся – губы сжаты, чтобы не сорваться на ответ.

Я фыркнула:

– Алистор, если ты не заткнёшься, я лично утоплю тебя в этом источнике.

– Ты же любишь меня, – он прижался щекой к моей макушке. – Я твой брат.

– Это не защита, – предупредила я.

Рован рассмеялся тихо:

– Богами. Это действительно будет весело.

Я рассмеялась сквозь слёзы – от счастья, от абсурдности момента, от того, что впервые в жизни я была не одна.

У меня была семья.

Странная, сломанная, но моя.

И я больше никогда их не отпущу.