С потолка взметнулись чёрные, плотные, живые тени. Они обрушились вниз, как цунами тьмы, пожирая солнечный свет, высасывая тепло из воздуха.

Температура рухнула. Дыхание превратилось в пар, холод вгрызся в кости, заставляя зубы стучать.

– Стража! – рявкнул Оберон. – Щиты! Укрыть королеву-мать!

Солдаты сомкнули строй. Металл засветился золотистыми, пульсирующими, защитными рунами.

Тени врезались в них с пронзительным грохотом.

Звук был как удар молота об наковальню. Щиты треснули, руны дрогнули. Несколько стражников отлетели назад, врезаясь в колонны с хрустом ломающихся костей.

Морриган взмахнула рукой и тени, острые как бритвы, взвились снова. Они с визгом рассекли воздух, целясь в спины беззащитных.

Алистор рванулся вперёд и из его ладоней взорвался свет – ослепительный, чистый, режущий глаза. Он обрушился на тени сияющей стеной, отсекая их от Оберона, Элдрика, меня и королевы-матери.

Жар ударил волной. Я зажмурилась, прикрывая лицо рукой.

Тьма зашипела, отступила, корчась как раненое животное.

– Думаешь, твой жалкий свет меня остановит, Лис? – прошипела Морриган, и голос её был полон яда. – Я пила из колодца Бездны! Моя магия древнее твоей!

Она взмахнула обеими руками – тени взвились вокруг неё ураганом. Холод усилился, стал нестерпимым. По полу побежал иней, воздух превратился в ледяные иглы, впивающиеся в кожу.

Алистор оскалился. Глаза полыхнули серебряным огнём.

– Тогда попробуй это, сука!

Он выбросил руки в стороны – и мир взорвался белым штормом.

Ведьма взвизгнула, выставляя щит из тьмы.

Свет врезался в барьер, взрыв сотряс зал, пол пошёл трещинами. Белое пламя полилось во все стороны, зацепив уцелевшие шторы, гобелены, деревянную обшивку стен.

Всё загорелось.

Магический огонь полз по стенам, пожирая ткань и дерево. Дым повалил с новой силой, густой, едкий, застилая видимость и наполняя лёгкие. Запах гари ударил в нос, глаза защипало до слёз.

– Боги! – заорал Элдрик, закашлявшись.

Он шагнул вперёд, прикрывая рот рукавом. Глаза полыхали изумрудами. Магия Лета клокотала под кожей, воздух вокруг него задрожал от жара.

Элдрик ударил ладонями в пол и летний огонь взорвался.

Золотое пламя взметнулось из трещин, окружая ведьму огненным кольцом. Языки пламени взвились на десятки футов, жар был невыносимым – металл плавился, камень трескался с громкими щелчками.

Я отступила, прикрывая лицо. Кожа горела, даже на расстоянии.

Морриган взвыла от ярости.

– Ты щенок! Я убью тебя! Я убью вас всех!

Тени обрушились на огонь. Пламя и тьма столкнулись – взрывы, искры, дым. Воздух разорвало на части.

– Элдрик! – рявкнул Алистор. – Слева! Бей слева!

Элдрик метнул волну золотого огня влево.

Алистор ударил справа – белый свет взорвался, сливаясь с пламенем брата Оберона.

Два потока магии слились воедино – золото и белизна, огонь и свет. Они обрушились на Морриган одновременно.

Ведьма взвизгнула, щит затрещал под напором.

– Недостаточно! – завизжала она. – Вы все недостаточно сильны!

Она взмахнула руками над головой.

Воздух задрожал и загудел. Пол затрясся так, что я едва удержалась на ногах. Температура рухнула ещё ниже – холод стал таким, что дыхание замерзало в лёгких.

Из теней начали подниматься фигуры.

Мертвецы.

Десятки мёртвых воинов – с пустыми глазницами, в изорванных доспехах, покрытых запекшейся кровью. Они поднимались из тьмы, словно из могил, с оружием в руках. У кого-то не хватало челюсти, у кого-то череп был проломлен, кто-то волочил оторванную руку.

Запах разложения ударил в нос – сладковатый, тошнотворный, заставляющий желудок скрутиться.

– Боги милостивые… – выдохнула Элария.

Мертвецы двинулись на стражу.

Медленно, но неумолимо. Шаг за шагом. Пустые глазницы уставились на живых.

Оберон развернулся к командиру стражи:

– Уведите королеву-мать как можно дальше! Немедленно! – Его взгляд метнулся ко мне. – И её тоже!

– Даже не думай, – огрызнулась я, вскакивая на ноги, несмотря на боль в рёбрах. – Это и моя война тоже. Не смей мне указывать!

Оберон открыл рот, чтобы возразить, но я шагнула вперёд, сжав кулаки. Золотая метка на моём запястье вспыхнула.

– Я остаюсь.

Он зарычал от ярости, но спорить было некогда.

– Элария! – рявкнул Оберон стражникам. – Двое с королевой-матерью – живо! Остальные – держать линию обороны!

Командир кивнул, схватив двух воинов:

– Вы слышали короля! Защитить королеву, немедленно!

Стражники подхватили Аэлиану – она едва держалась на ногах, лицо бледное как мрамор, но она кивнула Оберону:

– Сынок… будь осторожен…

– Иди, мама, – сказал он тише, и в его голосе прозвучала нежность. – Я справлюсь.

Она коснулась его щеки – быстро, трепетно – и позволила стражникам увести себя. Они скрылись через боковую дверь. А из центральных дверей ворвалась стража Двора Света – в белоснежных доспехах с серебряными рунами, копья наперевес.

– Защитить Короля Алистора! – прогремел голос их капитана.

Они сомкнули строй рядом со стражей Лета, образуя двойную линию обороны. Металл щитов засветился рунами – золотистыми у Летней стражи, ослепительно-белыми у Света.

Алистор усмехнулся, вращая клинком:

– Вовремя.

Оберон развернулся к объединённой страже:

– Держать строй! – заорал он, выхватывая меч у ближайшего стражника. – Не дать им прорваться! Рубите головы!

Капитанша Элария подняла меч:

– Вы слышали короля! Головы с плеч! Не дать мертвецам пройти!

Стража бросилась в атаку, встречая мертвецов. Мечи зазвенели, копья пронзили гниющую плоть с мокрым хлюпаньем.

Но мертвецы не падали.

Они продолжали идти, хватая стражников мёртвыми руками – холодными, липкими, сильными. Тащили вниз, сжимали горло, рвали доспехи.

– Они не умирают! – заорал один из стражников, пытаясь оттолкнуть мертвеца.

– Рубите головы! – рявкнула капитанша. – Только так их остановить!

Она взмахнула мечом – лезвие рассекло шею мертвеца с хрустом. Голова отлетела, тело рухнуло и больше не поднялось.

– Работает! – заорала она, вытирая кровь с лица. – Давите их!

Оберон ринулся в бой.

Меч взметнулся, сверкнул в свете огня. Лезвие рассекло шею ближайшего мертвеца – голова покатилась по полу, тело осело.

Второй мертвец метнулся на него с топором. Оберон уклонился, меч описал дугу снизу вверх – удар под рёбра, разворот, отсечение головы. Движения были безупречными – быстрыми, точными, смертоносными.

Он сражался как воин, прошедший тысячи битв.

Без магии. Только сталь, мастерство и ярость.

Третий мертвец попытался схватить его сзади. Оберон развернулся, меч взметнулся – голова отлетела прежде, чем мертвец успел прикоснуться.

– Ко мне! – рявкнул он стражникам. – Не дать им окружить!

Стража сомкнула строй вокруг нас с Обероном. Мечи рубили, копья пронзали. Головы летели, тела падали. Но их было слишком много.

Я вцепилась в рукоять Клинка Рассвета.

Артефакт пульсировал в руке – холодный, тяжёлый, живой. Магия текла по лезвию серебряными нитями, вспыхивая под моими пальцами.

Видящая внутри меня распознала силу артефакта. Она отозвалась, потянулась к нему.

Мертвец метнулся на меня.

Я взмахнула клинком – лезвие рассекло воздух с тонким свистом.

Голова отлетела. Тело осело на колени, потом рухнуло.

– Кейт! – заорал Оберон, оборачиваясь. – Держись рядом со мной!

– Я в порядке! – заорала я, отбивая атаку следующего мертвеца.

Клинок взметнулся – удар, разворот, отсечение. Серебряная магия вспыхнула на лезвии, прожигая гниющую плоть.

Мертвец взвыл и рассыпался пеплом.

Элария рубила одного за другим. Меч сверкал, кровь брызгала. Лицо побледнело от напряжения, но она не отступала.

Мертвец сзади схватил её за плечо, сухие пальцы впились в доспех, она развернулась, меч сверкнул – голова отлетела.

Но следующий мертвец ударил её в бок ржавым копьём. Острие пробило доспех, вонзилось в рёбра.

Элария вскрикнула, пошатнулась, упала на колено. Кровь потекла из-под доспеха, окрашивая золото.

– Капитан! – заорал стражник, бросаясь к ней.

– Держать… строй… – прохрипела она, поднимаясь. Лицо побледнело, губы посинели, но она сжала меч. – Не отступать… не дать им… прорваться…

Она оттолкнула стражника и ринулась снова в бой – шатаясь, истекая кровью, но не сдаваясь.

Меч взметнулся, рассекая мертвецов одного за другим.

А в центре зала разворачивалась настоящая война.

Морриган стояла в кольце огня, тьмы и дыма. Вокруг неё бушевал вихрь магии – тени корчились, холод кусался, запах смерти душил. Глаза горели чёрным пламенем, волосы развевались, лицо исказилось безумием и яростью.

– Вы ничто! – завизжала она. – Ничто перед силой Пустоты!

Алистор метнул волну света – ослепительную, режущую воздух с треском.

Элдрик обрушил золотое пламя – жаркое, всепожирающее, плавящее камень.

Две магии слились воедино – белизна и золото, свет и огонь. Они обрушились на ведьму одновременно, сливаясь в единый поток силы.

Морриган взвизгнула, щит затрещал под напором.

– ВЫ НИЧЕГО НЕ ДОБЬЁТЕСЬ! – заорала она.

Она взмахнула руками – тьма взорвалась вокруг неё чёрным куполом. Свет и огонь врезались в барьер, но не пробили.

Алистор выругался:

– Она слишком сильна!

– Тогда ещё раз вместе! – рявкнул Элдрик. – На счёт три! Раз!..

Они вскинули руки одновременно.

– Два!..

Магия закружилась вокруг них – золотая и белая, огонь и свет, смешиваясь в ослепительный вихрь.

– ТРИ!

Они ударили.

Две волны магии слились воедино – мощная, яркая, невыносимая. Она обрушилась на щит Морриган с оглушительным грохотом.

Барьер треснул.

Морриган взвизгнула, отступая. Тьма вокруг неё дрогнула.

– ЕЩЁ РАЗ! – заорал Алистор.

Они ударили снова.

Щит разлетелся вдребезги, и ведьма зашаталась, падая на колени – кровь потекла из её носа, глаза расширились от шока, будто она не могла поверить в то, что её магия оказалась бессильна.

– Нет… – прохрипела она, хватая ртом воздух. – Это невозможно…

Оберон рубанул мечом последнего мертвеца рядом с нами – голова отлетела, тело рухнуло с глухим стуком, и он развернулся к Морриган, лицо жёсткое, глаза полыхали яростью, в которой не было ни капли пощады.

– Это конец, Морриган, – сказал он низким, безжалостным голосом.

Ведьма подняла голову, и в её мутных глазах полыхнуло безумие – глубокое, отчаянное, пропитанное веками ненависти.

– Ты думаешь, это конец? – прошептала она хрипло, и в её голосе звучала боль столетий. – Я ждала семьсот лет. Семьсот лет планировала, готовилась, страдала ради тебя.

Она поднялась на ноги медленно, шатаясь, истекая кровью, но магия вокруг неё вспыхнула снова – чёрная, густая, пульсирующая злобой и отчаянием, последним всплеском силы перед смертью.

– Если я не могу получить тебя живым… – прошипела она, и голос зазвучал как скрежет камня о камень, древний и беспощадный, – …то никто не получит.

Её руки взметнулись над головой, и тьма взорвалась вокруг неё такая плотная, такая холодная, что воздух замёрз, превращаясь в ледяные иглы, и хлынула во все стороны взрывом, чёрным куполом смерти, пожирающим свет, тепло, жизнь, всё живое в радиусе десятков футов.

Звук был невыносимым. Оглушительный рёв, разрывающий барабанные перепонки, словно сама реальность трещала по швам. Пол разошёлся паутиной трещин, стены задрожали, потолок осыпался камнями и пылью, и тьма обрушилась на всех, кто остался в зале.

Алистор выставил щит, белый свет вспыхнул куполом вокруг него, но тьма врезалась в защиту с таким грохотом, что щит треснул, как яичная скорлупа. Алистор вскрикнул и упал на колени, кровь хлынула из носа, из глаз, из ушей, стекая по его бледному лицу алыми дорожками.

– Нет… – прохрипел он, но было уже поздно.

Тьма прорвалась сквозь щит и подняла его в воздух, швырнув назад через весь зал – через огромное витражное окно, которое взорвалось тысячей радужных осколков. Алистор вылетел наружу с криком, оборвавшимся где-то вдали, и раздался глухой удар о землю во дворе, после которого наступила тяжёлая и зловещая тишина.

– АЛИСТОР!

Крик разорвал мне горло, и я рванулась вперёд, но чья-то рука схватила меня за плечо, удерживая на месте.

Мой брат. Моя кровь и плоть. Которого я только нашла. Нет. Нет, только не это.

Элдрик попытался закрыться огнём. Золотое пламя взметнулось стеной перед ним, но тьма пробила его за секунду, обрушившись на младшего принца и подняв в воздух, прежде чем швырнуть в противоположное окно. Элдрик пролетел через стекло, кровь брызнула алой дугой, тело скрутилось в падении, и раздался второй удар, второй крик, оборвавшийся в темноте за стенами дворца.

Элдрик. Который проводил меня на завтрак с мягкой улыбкой и добротой в глазах.

Оба – возможно, мертвы. Возможно, умирают прямо сейчас.

И я ничего не могла сделать.

Стража даже не успела закричать, тьма смела их как щепки, отбрасывая к стенам, к колоннам, друг на друга, словно невидимая рука смахивала пешки с доски. Доспехи звякнули, тела рухнули, кровь брызнула на мрамор, окрашивая белый камень в багровое.

Капитанша Элария попыталась подняться, хватая ртом воздух и истекая кровью из раны в боку, но тьма ударила её в грудь и швырнула в колонну – она врезалась в мрамор, рухнула на пол и больше не поднялась, тело обмякло, меч выпал из безжизненной руки.

Оберон схватил меня за талию, рванувшись к ближайшей колонне и утаскивая меня за собой – мы упали за камень в последний момент, когда тьма пронеслась мимо оглушительным с рёвом, холодом и запахом могил. Слабая волна задела нас – липкая, ледяная, пахнущая смертью, и ударила с силой тарана.

Меня вырвало из рук Оберона и швырнуло в колонну, спина врезалась в камень, боль взорвалась вдоль позвоночника, воздух вылетел из лёгких, голова ударилась о мрамор, и мир вспыхнул белым, а потом потемнел по краям, размываясь в серую пелену.

Рука потянулась вперёд слабо, неуверенно, дрожа – и я попыталась позвать Оберона, но голос не вышел, только еле слышный хрип.

Он посмотрел на меня – всего секунду – и в его золотых глазах полыхало столько всего: боль, страх, любовь и решимость, безграничная, непоколебимая.

– Оставайся здесь, – прорычал он хрипло. – Не двигайся. Я вернусь за тобой.

– Нет… – прохрипела я, пытаясь подняться, но руки задрожали и не удержали вес, я рухнула обратно, давясь собственным дыханием, боль вспыхнула в рёбрах, в спине.

Я не могла его потерять. Не после всего.

Оберон шагнул из-за колонны прямо навстречу Морриган.

***

Тьма рассеялась, оставив после себя разрушение.

Тронный зал превратился в руины. Колонны треснули, обломки мрамора усеяли пол, гобелены дымились. Запах гари смешивался с металлическим привкусом крови, с холодным душком тьмы, что всё ещё висел в воздухе тяжёлой пеленой. Витражные окна зияли пустотой – осколки стекла блестели на мраморе, отражая свет тысячей острых граней.

Остался только Оберон.

Один смертный против ведьмы, пившей из колодца Бездны.

Морриган стояла в центре зала, окружённая дымящейся тьмой. Плащ развевался вокруг неё, словно живой, волосы разметались вокруг головы чёрным облаком, мутные глаза горели огнём безумия и триумфа. Кровь всё ещё текла из носа, из уголков губ, окрашивая подбородок, но она улыбалась – широко, торжествующе, страшно. Магия клокотала вокруг неё воронкой, холодная и древняя, пахнущая могилами и забытыми проклятиями.

Она увидела Оберона, и улыбка стала шире, безумнее:

– Ты всё ещё стоишь. Как мило. Как трогательно.

Оберон не ответил. Он просто шагнул вперёд – медленно, с трудом, волоча раненую ногу. Меч сжат в руке так крепко, что суставы треснули. Кровь пропитала тунику насквозь, капала на мрамор с каждым шагом, оставляя за ним алую дорожку. Лицо бледное, губы поджаты от боли, но золотые глаза всё ещё горели – яростью, решимостью, упрямством.

Морриган наклонила голову, разглядывая его с любопытством, словно редкую диковинку:

– Ты истекаешь кровью, любимый. Ты еле стоишь на ногах. Ты смертный, слабый, жалкий. Зачем ты продолжаешь сражаться?

Оберон остановился в нескольких шагах от неё. Поднял меч – движение медленное, затруднённое, но твёрдое. Лезвие сверкнуло в свете огня, отражая пламя.

– Потому что, – сказал он хрипло, с трудом выдавливая слова сквозь боль, – я не позволю тебе причинить ей вред. Даже если это последнее, что я сделаю.

Морриган засмеялась – низко, издевательски, полно торжества:

– Как романтично. Как благородно. Как глупо.

Она взмахнула рукой небрежно, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

Щупальце тьмы материализовалось из воздуха и метнулось на Оберона.

Он увидел атаку и отбил её мечом – лезвие рассекло тьму с тонким визгом. Чёрная субстанция зашипела, растворяясь, оставляя дымящийся след.

Морриган усмехнулась, взмахнула второй рукой.

Второе щупальце метнулось сбоку – быстро, неожиданно.

Оберон развернулся, но не успел.

Тьма ударила в плечо, острие вонзилось в плоть, прорезая мышцы. Брызнула кровь, окрасила золото тёмно-алым. Оберон вскрикнул – коротко, сдавленно – и зашатался, но устоял. Меч дрогнул в руке, но пальцы сжались крепче, удерживая оружие.

Он ринулся вперёд, игнорируя боль.

Меч взметнулся, рассекая воздух с тонким свистом. Удар нацелен в горло – быстро, точно, смертельно, отточенный веками опыта и тысячами битв.

Морриган отступила на шаг, взмахнув рукой и перед ней вновь материализовался щит из тьмы. Меч ударился о барьер с глухим звоном, лезвие отскочило.

Но Оберон не остановился. Он атаковал снова – удар сверху, наискось, целясь в плечо. Меч сверкнул, пропел в воздухе.

Щит отбил удар.

Третий удар – в бок, под рёбра.

Отбит.

Четвёртый – выпад вперёд, в сердце.

Отбит.

Оберон атаковал яростно, отчаянно, не давая ей передышки. Меч был размыт от скорости, тело двигалось как в смертельном танце – выпады, развороты, удары следовали один за другим, безупречные по технике, смертоносные по намерению. Каждое движение было выверено, каждый удар целился в жизненно важные точки, каждый выпад был попыткой пробить защиту.

Но тьма отражала всё.

Морриган даже не шевелилась. Она стояла на месте, усмехаясь, наблюдая за ним с издевательским любопытством. Щит из тьмы двигался сам, перехватывая каждый удар, отбивая каждую атаку. Она словно играла с ним – позволяя ему тратить силы, наслаждаясь его отчаянием.

– Ты сражаешься как воин, любимый, – сказала она мягко, с насмешкой, что звучала как ласка. – Храбрый. Упрямый. Обречённый.

Она взмахнула рукой.

Щупальце тьмы метнулось на Оберона с другой стороны – слишком быстро, слишком внезапно.

Он попытался увернуться, но раненая нога подвела. Он споткнулся, равновесие дрогнуло.

Тьма ударила в бок, под рёбра. Острие вонзилось глубоко, пронзая плоть, скользя между костей.

Оберон согнулся с хриплым выдохом. Меч дрогнул в руке, лезвие опустилось. Кровь хлынула из раны, заливая тунику, капая на мрамор густыми каплями.

Но он не упал.

Выпрямился, стиснув зубы так, что побелели губы. Поднял меч снова – движение медленное, затруднённое, но неумолимое.

И ударил.

Морриган хохотнула – весело, безумно:

– Смотри, как он пытается! Как он старается! Как храбрый маленький воин!

Она взмахнула обеими руками.

Два щупальца метнулись одновременно – слева и справа.

Оберон отбил одно мечом, лезвие рассекло тьму.

Но второе прорвалось.

Удар в руку, рассекая мышцы предплечья. Кровь брызнула, пальцы разжались от боли.

Меч выпал из руки, звякнув о мрамор.

Оберон зашатался, упал на одно колено. Дыхание хриплое, прерывистое, вырывающееся сквозь стиснутые зубы. Кровь заливала его со всех сторон – из плеча, из бока, из руки, растекаясь лужей вокруг колена.

Морриган шагнула ближе. Наклонилась, взяла его за подбородок, заставляя поднять голову. Пальцы холодные, липкие, пахнущие смертью.

– Устал, любимый? – прошептала она нежно, ласково, словно утешая ребёнка. – Хочешь отдохнуть? Хочешь, чтобы боль прекратилась?

Оберон посмотрел на неё – золотые глаза всё ещё горели яростью, ненавистью, презрением.

И сплюнул ей в лицо кровью.

– Иди… в бездну… – прохрипел он.

Морриган замерла. Вытерла кровь со щеки медленно, рассматривая алые пятна на пальцах. Потом холодно, страшно, без капли тепла улыбнулась:

– Как грубо, любимый. Как невоспитанно.

Она выпрямилась, взмахнув рукой.

Щупальце тьмы метнулось на Оберона – последний удар, финальный. Оно вонзилось в бедро, под кость, прорезая плоть, мышцы, сухожилия.

Оберон вскрикнул – хрипло, сдавленно – и рухнул на бок. Рука судорожно сжалась на ране, но кровь хлынула между пальцев, заливая мрамор тёмной лужей. Нога дёрнулась, потом обмякла, подкошенная ранением.

Он попытался подняться – оттолкнулся здоровой рукой от пола, напряг мышцы. Рука задрожала под весом, согнулась. Он рухнул обратно, с трудом ловя воздух.

Попытался снова. Пальцы впились в мрамор, нашли опору. Поднялся на дюйм.

Рухнул снова.

Морриган засмеялась, разворачиваясь к нему спиной с небрежностью, что была страшнее любого удара:

– Жалкий. Недостойный даже моего внимания. Лежи там и истекай кровью, любимый. Смотри, как я заберу у тебя то, что ты любишь.

Она шагнула в мою сторону.

Я смотрела на это всё.

Через пелену в глазах, через звон в ушах, через боль, что сковывала каждую мышцу. Смотрела, как Оберон падает, поднимается, падает снова. Смотрела, как его кровь заливает мрамор. Смотрела, как золотые глаза тускнеют и гаснут.

Связь с Обероном пульсировала – слабо, затухая, как догорающая свеча.

Я чувствовала его страх. Его боль. Его любовь.

И понимание, что он умрёт здесь.

Из-за меня.

Что-то глубоко внутри – там, где эту часть меня заперли триста лет назад – шевельнулось.

Проснулось.

И потянулось к свету.

Не страх. Не боль. Не отчаяние.

Ярость.

Древняя. Первобытная. Всепоглощающая.

Я не слабая.

Руки уперлись в холодный мрамор.

Я не позволю.

Под моими ладонями затрещал камень – тонко, почти неслышно.

Из трещины пробился золотой росток, нежный и хрупкий. Он обвился вокруг моего пальца, потянулся вверх, к свету и земля под моими руками… ожила.

***

Магия хлынула из глубины – не взрывом, не волной, а потоком, что поднимался из самого сердца земли, из той части меня, что я боялась.

Она вырвалась наружу.

Тепло разлилось по венам – золотое, живое, пульсирующее в такт сердцебиению. Кожа засветилась изнутри мягким зеленоватым светом, волосы вспыхнули медью и золотом, глаза загорелись огнём осеннего заката. Боль в спине, в рёбрах, в голове растворилась, смытая волной силы, что поднимала меня, заполняла каждую клетку, каждый вздох.

Я поднялась на ноги – легко, невесомо, словно последние минуты боли и слабости были всего лишь дурным сном.

Где-то снаружи раздался вой – протяжный, яростный, нечеловеческий.

Белый свет вспыхнул за разбитым окном, пронзил ночь столпом сияния.

Алистор был жив.

И он был в ярости.

Земля дрогнула под моими ногами.

Из трещин в мраморе вырвались лозы – толстые, живые, увитые листьями всех оттенков осени. Золотые, багряные, янтарные, медные – они ползли по полу, обвивали колонны, тянулись к потолку, заполняя зал живой, дышащей зеленью. Под моими ногами распускались последние цветы осени – астры, хризантемы, георгины, пылающие яркими красками среди серого камня.

Воздух наполнился запахом дождя, мокрой земли, опавшей листвы, спелых яблок и дыма костров. Запахом перемен, увядания и перерождения, конца и начала, смерти и жизни, сплетённых в вечном танце.

Морриган развернулась ко мне, и мутные глаза расширились от шока:

– Ты… как ты… ты же смертная…

Я шагнула вперёд, и листья взметнулись вихрем вокруг меня, кружась, светясь изнутри золотым светом.

– Я была смертной, – сказала я, и голос прозвучал иначе – глубже, древнее, полный силы, что спала слишком долго. – Триста лет назад кто-то решил за меня. Заперли эту силу, спрятали так глубоко, что я и не знала о её существовании. Забавно, правда? Узнать, что ты не та, кем себя считала.

Подняла руки, и магия взвилась вокруг меня столпом света – тёплого, золотого, живого. Лозы потянулись к моим ладоням, обвились вокруг запястий, пульсируя в такт моему сердцебиению.

– Но ты разбудила то, что должно было спать вечно.

Морриган отступила на шаг, выставляя перед собой руки. Тьма закружилась вокруг неё защитным барьером:

– Это невозможно… Магия Осени давно угасла… Король Ровен последний, кто ей обладает. У него нет наследников, он…

Я усмехнулась – сухо, без капли тепла:

– Угадай, кто папочка.

И обрушила на неё всю силу Осени.

Лозы метнулись вперёд – десятки, сотни, движущиеся как живые змеи. Они обвились вокруг Морриган, сжимая, сдавливая, врезаясь в барьер из тьмы с треском ломающегося дерева и визгом магии.

Ведьма заверещала, вливая больше силы в щит. Тьма сгустилась, стала почти твёрдой, отбрасывая лозы назад.

Но они не остановились.

Я сжала кулаки, и земля разверзлась под ногами Морриган. Из трещины вырвались корни – толстые, узловатые, острые как копья. Они обвились вокруг её лодыжек, потянули вниз, врезаясь в плоть сквозь ткань платья.

Морриган закричала – высоко, пронзительно. Кровь потекла из ран на ногах, окрашивая свадебное платье тёмными пятнами. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но корни держали крепко.

Тьма хлестнула вниз, рассекая корни. Они зашипели, растворяясь дымом, и Морриган высвободилась, отступая назад, хромая.

Я шагнула ближе, поднимая обе руки над головой.

Листья взметнулись ураганом – тысячи золотых и багряных лезвий, острых как бритвы, светящихся магией. Они закружились вокруг ведьмы смерчем, рассекая воздух с тонким свистом, оставляя кровавые полосы на коже, на руках, на лице, везде, куда касались.

Морриган взвыла, прикрывая лицо руками. Кровь потекла из порезов, окрасила пальцы, капала на пол. Она выставила щит из тьмы, но листья пробивали его, просачивались сквозь трещины, находили плоть.

Я сжала кулаки, и листья сомкнулись плотнее, быстрее, яростнее.

Морриган упала на колени, хватая ртом воздух, истекая кровью из десятков мелких ран.

– Нет… – прохрипела она. – Это невозможно… ты не можешь…

Я остановилась в шаге от неё, глядя сверху вниз. Магия Осени клокотала вокруг меня багряным светом, тёплая и неумолимая, прекрасная и смертоносная.

– Ты проиграла, Морриган.

Подняла руку, и лозы потянулись к её горлу, обвиваясь, сжимаясь медленно, неумолимо.

Но Морриган засмеялась.

Низко. Хрипло. Безумно.

– Ты думаешь, это конец? – прошипела она, поднимая голову.

Мутные глаза вспыхнули чёрным огнём, полные триумфа и безумия.

– Глупая девчонка. Ты забыла одну вещь.

Рука метнулась к поясу – так быстро, что я не успела среагировать.

Морриган выхватила мой Клинок Рассвета.

Серебряное лезвие сверкнуло в золотом свете моей магии, отражая пламя, листья, мою собственную силу.

И вонзилось мне в грудь.

Боль взорвалась острая, жгучая, пронзающая насквозь. Она разлилась из центра груди волнами, обжигая нервы, скручивая мышцы, вырывая дыхание из лёгких. Я задохнулась, согнулась, руки схватились за рукоять клинка, пытаясь вытащить, но Морриган толкнула глубже.

Лезвие прошло сквозь плоть, скользнуло между рёбер, остановилось в миллиметре от сердца.

Магия Осени дрогнула, потускнела. Золотой свет замерцал, лозы ослабли, листья замедлили вихрь. Сила утекала из меня вместе с кровью, что хлынула из раны, заливая тунику тёплой липкой волной.

– Нет… – выдохнула я хрипло, давясь собственным дыханием. – Невозможно… не так… нет…

Морриган оскалилась, наклоняясь ближе. Пальцы сжались на рукояти клинка, проворачивая его в ране.

Боль вспыхнула ярче, острее, нестерпимее. Я закричала – хрипло, ломко, срывая голос. Мир закружился, потемнел по краям, ноги подогнулись.

Я упала на колени, едва дыша, хватаясь за клинок дрожащими руками. Кровь текла между пальцев, капала на мрамор, смешиваясь с увядающими лепестками цветов.

Морриган схватила меня за волосы, дёрнула голову назад, заставляя смотреть вперёд.

Прямо на Оберона.

Он всё ещё лежал на полу, прижимая руку к ране в бедре. Кровь растеклась вокруг него тёмной лужей, лицо белее мрамора, дыхание поверхностное и хриплое. Но когда он увидел клинок в моей груди, золотые глаза расширились от ужаса.

– КЕЙТ! – закричал он, и голос сорвался, треснул пополам.

Он попытался подняться – оттолкнулся рукой от пола, напряг все силы, что у него остались. Рука задрожала под весом, согнулась, но он не сдавался. Попытался снова, и снова, игнорируя боль, игнорируя кровь, игнорируя всё, кроме меня.

Нога подогнулась под ним. Он рухнул обратно с криком боли, но тут же попытался подняться снова.

– Не трогай её! – зарычал он, и голос прозвучал как рычание раненого зверя, полное ярости и отчаяния. – Не смей… Не смей к ней прикасаться!

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его боли, его страха, его любви.

Морриган засмеялась – торжествующе, безумно, наслаждаясь каждой секундой.

Она поставила меня на колени перед Обероном, держа за волосы так крепко, что кожа головы загорелась болью. Клинок всё ещё торчал из груди, кровь сочилась из раны, просачиваясь сквозь ткань, капая на мрамор, тёплая и липкая.

Второй клинок материализовался в её руке – из чистой тьмы, чёрный и холодный.

Она приставила его к моему горлу.

Холодное лезвие прижалось к коже, и я почувствовала, как тонкая струйка крови потекла вниз, окрашивая шею.

– Смотри на неё, любимый, – прошептала Морриган нежно, издеваясь над каждым словом. – Смотри, как она умирает. Медленно, болезненно. Из-за тебя.

Она наклонилась ближе, прижимаясь губами к моему уху, и голос стал мягче, ласковее, страшнее:

– Но я не перережу ей горло….

Пауза. Тишина. Только треск догорающего огня, капание крови, хриплое дыхание.

Морриган выпрямилась, глядя на Оберона с триумфом:

– Будет лучше, если ты это сделаешь для меня.

Оберон замер. Лицо побледнело ещё больше, если это вообще было возможно. Золотые глаза расширились от ужаса:

– Что… о чём ты…

Морриган улыбнулась – широко, страшно, безумно:

– Ты помнишь, любимый? – Голос Морриган был медовым, ядовитым. – В мире смертных, когда вы пришли ко мне за помощью, ты поклялся мне кровью. Одно желание, сказала я. Любое. И ты согласился – без отказа, без возражений. Клятва крови не прощает забывчивых.

Она провела клинком по моему горлу медленно, не прорезая кожу, но оставляя ещё одну тонкую царапину, из которой потекла кровь.

– Теперь я хочу, чтобы ты его исполнил.

Морриган наклонилась ближе к Оберону, и голос зазвучал как яд, как проклятие:

– Убей эту девчонку. Перережь ей горло своими руками. Закончи её мучения.

Она швырнула к его ногам меч.

Лезвие звякнуло о мрамор, блеснув в свете огня.

***

Оберон смотрел на меч у своих ног.

Потом на меня – на коленях перед ним, с клинком в груди, с кровью на горле, с ужасом в глазах.

Потом на Морриган, что держала меня за волосы, прижимая лезвие тьмы к моей шее.

Лицо его было белее смерти, губы посинели, но золотые глаза горели – болью, яростью, отчаянием и чем-то ещё. Чем-то страшным и неумолимым.

Он протянул руку к мечу.

Пальцы вцепились в рукоять так, что суставы хрустнули – медленно, неуверенно, дрожаще.

И магия ударила.

Я почувствовала это через связь – холодная, липкая, древняя сила, что обвилась вокруг него невидимыми цепями. Клятва крови. Долг, данный и принятый, запечатлённый в его плоти, в его душе. Она потянула его вперёд, заставляя двигаться, подчиняться, исполнять.

Морриган выдохнула с торжеством – её плечи расслабились, губы растянулись в победной улыбке. Она посмотрела на Оберона, лежащего в луже собственной крови, истекающего, едва дышащего, и усмехнулась:

– Ты слишком слаб, любимый. Не сможешь даже подняться в таком состоянии. – Она подняла руку, и чёрная магия потекла из её пальцев. – Но я великодушна. Я дам тебе немного сил… чтобы ты смог это сделать твёрдой рукой.

Магия обвила тело Оберона – не разрушающая на этот раз, а исцеляющая. Тёмная, липкая, пахнущая гнилью, но действенная. Она просачивалась в раны – рассечённую руку с оголёнными мышцами, глубокую рану в боку, пробитое бедро. Плоть начала затягиваться – медленно, болезненно, с мокрым хлюпаньем. Кровотечение остановилось, мышцы сплелись обратно, кожа срослась узловатыми шрамами.

Оберон вздрогнул, стиснув зубы – исцеление было почти так же мучительно, как сами раны.

Но он смог подняться.

Движение медленное, затруднённое, словно каждый мускул сопротивлялся, но магия вела его вперёд неумолимо. Он встал на ноги – шатаясь, опираясь на колонну, но уже не беспомощный, не истекающий кровью. Хромая, он поднял меч с пола дрожащей рукой, пальцы побелели на рукояти.

Лицо исказилось от боли – не физической, душевной, что была во сто раз хуже любой раны.

Связь между нами пульсировала отчаянно, панически – его ужас, его любовь, его желание остановиться и невозможность – это сделать.

– Оберон… – прошептала я хрипло, задыхаясь. – Нет… не надо… пожалуйста…

Слёзы хлынули из глаз – горячие, отчаянные. Я не могла его остановить. Не могла спасти.

Он шёл ко мне – медленно, волоча раненую ногу, оставляя слабый кровавый след (магия залечила раны, но не до конца, не полностью). В его золотых глазах читалось всё – прощение, любовь, боль от того, что у него нет выбора.

Он остановился передо мной.

Поднял меч над головой – лезвие дрогнуло, сверкнуло в свете огня.

Золотые глаза смотрели на меня, полные слёз, что он не позволял себе пролить.

– Прости, – выдохнул он ломко, и голос треснул пополам. – Прости меня, Кейт. Прости за всё.

Меч опустился.

Быстро, точно, неумолимо.

Прямо в грудь Морриган.

Лезвие вонзилось в плоть с хрустом ломающихся костей, прошло насквозь, вышло из спины, брызнув чёрной жидкостью.

Не кровью.

Дёгтем.

Тьмой в жидком виде, что хлынула из раны густым потоком, пахнущим могилами и забытыми проклятиями.

Морриган завизжала пронзительно, нечеловечески. Её руки разжались, выпуская мои волосы, клинок тьмы растворился дымом.

Я рухнула вперёд, задыхаясь, хватаясь за рану в груди.

Оберон выдернул меч из ведьмы и схватил её за горло здоровой рукой. Пальцы сжались на шее, впились в холодную плоть, оставляя кровавые отпечатки.

Морриган захрипела, царапая его руку, пытаясь вырваться. Из раны в груди хлестала тьма, заливая пол чёрной лужей, растворяясь дымом. Мутные глаза расширились от шока и ужаса:

– Как… как ты… клятва крови… ты должен был… ты обязан…

Оберон усмехнулся – холодно, без капли радости, только ярость и презрение:

– Клятва крови действует на фейри, ведьма. На тех, кто связан магией, кто подчиняется древним законам.

Он наклонился ближе, прижимая лезвие к её горлу. Голос стал тише, опаснее, каждое слово было ядом:

– Но сейчас я не фейри. Я смертный, благодаря тебе. И магия договоров на меня не действует.

Он толкнул её на пол, прижал коленом к мрамору. Меч замер у её горла – лезвие касалось кожи, оставляя тонкую линию чёрной жидкости.

Морриган задохнулась, захрипела, глаза метались в панике:

– Стой! – взвизгнула она, и голос зазвучал отчаянно, испуганно. – Оберон, стой! Не убивай меня!

Оберон замер. Меч дрогнул в руке.

Морриган ухватилась за эту секунду колебания, заговорила быстрее, отчаяннее:

– Если ты меня убьёшь, то никогда не узнаешь, где спрятана твоя Корона! Третий артефакт! Без неё ты не сможешь снять Печати! Не сможешь вернуть свою магию! Останешься навсегда смертным!

Тишина.

Долгая, тяжёлая, звенящая напряжением.

Оберон смотрел на неё – лицо жёсткое, непроницаемое, но что-то промелькнуло в золотых глазах. Сомнение. Колебание.

Морриган увидела это и заговорила ещё быстрее, вкрадчивее, играя на его страхе:

– Ты хочешь остаться смертным? Слабым? Беспомощным? Умереть через несколько десятилетий, состарившись и сломленным? Потерять всё, чем ты был? Всё, чем ты гордился?

Она задохнулась, чёрная, вязкая кровь потекла из уголка губ:

– Отпусти меня, и я скажу, где Корона. Отпусти, и ты сможешь вернуть себя.

Стать снова Королём Лета. Вечным. Могущественным. Бессмертным.

Меч задрожал в руке Оберона.

Я видела это – борьбу на его лице, в напряжении плеч, в том, как сжал он рукоять так крепко, что кровь отхлынула от пальцев. Он хотел этого. Хотел вернуть свою магию, свою силу, своё бессмертие. Хотел снова стать тем, кем был – Королём, правителем, существом из легенд.

Но потом он посмотрел на меня.

На коленях на полу, с клинком в груди, истекающую кровью, задыхающуюся. На ту, кого он любил больше короны, больше магии, больше вечности.

Что-то в его глазах изменилось.

Стало мягче. Решительнее. Спокойнее.

Он повернулся обратно к Морриган и усмехнулся – грустно, но без сожаления:

– Знаешь что, ведьма? Я прожил три тысячи лет. Три тысячи лет власти, магии, бессмертия. Я был Королём, правил двором, повелевал фейри.

Меч опустился чуть ниже, коснулся её шеи сильнее:

– И за все эти тысячелетия я не почувствовал и десятой доли того, что чувствую рядом с ней. За эти несколько дней я прожил больше, чем за целую вечность.

Голос стал тише, но каждое слово звучало как клятва:

– Я лучше проживу жизнь смертным рядом с ней, чем вечность без неё. Я лучше состарюсь и умру, держа её за руку, чем буду править вечно, зная, что предал её.

Он посмотрел на меня через дым, кровь и руины.

Золотые глаза встретились с моими, и я увидела это – увидела его выбор, который он уже сделал, не колеблясь, не сомневаясь.

Любовь.

Чистую, абсолютную, безусловную.

Связь между нами вспыхнула – ярко, жарко, последний раз, обжигая изнутри прощанием, что не нуждалось в словах.

Он развернулся обратно к Морриган, и в золотых глазах полыхнул яростный, неумолимый, абсолютный огонь, пожирающий всё, что стояло между ним и местью:

– Твоя Корона? Твои артефакты? Твоя магия? – прорычал он низким, смертельным голосом. – Можешь забрать всё это с собой в бездну.

Морриган поняла слишком поздно. Её глаза расширились от ужаса, рот открылся для крика, но звук застрял в горле, когда она увидела смерть в его взгляде.

– НЕТ

Меч взметнулся, сверкнув в свете умирающих огней, и Морриган попыталась вскрикнуть, призвать тьму, защититься – но было слишком поздно, её магия не успела собраться, не успела спасти.

Лезвие опустилось. Один удар, быстрый, точный, неумолимый, рассекающий плоть и кость с хрустом, что отдался по всему залу эхом смерти.

Голова ведьмы отлетала медленно, словно время замедлилось, чтобы запечатлеть этот момент навсегда. Мутные глаза всё ещё были широко раскрыты от шока, губы всё ещё шевелились, формируя беззвучное "нет", но жизнь уже уходила, растворяясь в пустоте.

Голова ударилась о мрамор и покатилась по полу, оставляя за собой чёрную дорожку крови, что растекалась по белому камню, словно последний мазок в картине её падения.

Тело рухнуло следом – тяжело, окончательно, бездыханно, и тишина, наступившая после, была оглушительной.

Морриган умерла.

Где-то в глубине сознания, сквозь боль и ужас, мелькнула язвительная мысль: даже Клинок Рассвета не понадобился. Оказывается, отсечение головы – куда более действенный способ.

Семьсот лет планов, семьсот лет ожидания, семьсот лет ненависти – закончились в одно мгновение.

Оберон выпустил меч. Он упал на мрамор с глухим звоном, забрызганный чёрной кровью.

Он развернулся ко мне и рухнул на колени рядом, руки схватили меня за плечи – осторожно, нежно, дрожа так сильно, что я чувствовала каждый толчок его пульса через прикосновение.

– Кейт… Кейт, держись… Посмотри на меня…

Я подняла голову, и мир закружился, потемнел по краям, словно кто-то задёргивал чёрные шторы. Дыхание хриплое, поверхностное, каждый вдох обжигал лёгкие изнутри, и кровь текла из раны в груди – горячая, липкая, заливая тунику, капая на его руки, окрашивая золотую тунику в багровое.

Холод расползался от раны, заполняя грудь, руки, ноги – медленно, неумолимо, словно ледяная вода заливала меня изнутри. Я чувствовала, как жизнь уходит с каждым вдохом, как тепло покидает тело, оставляя только пустоту и тишину.

Оберон посмотрел на клинок, и лицо исказилось от ужаса – такого глубокого, такого всепоглощающего, что я впервые увидела его по-настоящему сломленным.

– Нет… нет, нет, нет… Боги, нет… – Голос сорвался на последнем слове, дрожа, ломаясь. – Пожалуйста, нет…

Пальцы коснулись рукояти – нерешительно, боясь причинить больше боли, и я увидела, как его руки дрожат, как слёзы блестят в золотых глазах, готовые пролиться.

Я схватила его запястье, останавливая – пальцы едва держались, слабые, холодные:

– Не… не вытаскивай… – прохрипела я, и кровь брызнула на губы, солёная, металлическая. – Будет… хуже…

Оберон задохнулся – коротко, ломко, как будто его самого ранили в сердце, как будто клинок прошёл сквозь него, а не меня.

Он притянул меня к себе, прижал к груди, обнимая так крепко, словно боялся, что я исчезну, если отпустит. Горячие слёзы капали мне на лицо, на волосы, смешиваясь с кровью и потом, и я чувствовала, как его тело содрогается от рыданий, что он пытался сдержать.

– Я здесь, – прошептал он хрипло в мои волосы, голос срывался на каждом слове. – Я с тобой. Ты не умрёшь. Слышишь? Ты не умрёшь. Я не позволю. Я не позволю тебе уйти. Не сейчас. Не после всего.

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его любви, его страха, его готовности отдать всё, лишь бы спасти меня. Я чувствовала его боль так же ясно, как свою собственную, чувствовала, как он разрывается изнутри, теряя меня.

Я закрыла глаза, прижимаясь к нему, чувствуя тепло его тела, стук его сердца под ухом – быстрый, отчаянный, живой. Мне хотелось сказать ему, что всё будет хорошо. Что я не боюсь.

Но я не могла врать. Не ему. Не сейчас.

Вместо этого я слабо выдохнула, и губы дрогнули в слабой усмешке:

– Десять… из десяти… удар мечом… – прохрипела я, и кровь снова брызнула на губы. – Морриган… не знала… с кем связалась…

Оберон всхлипнул – коротко, болезненно, и притянул меня ещё ближе, уткнувшись лицом в мои волосы.

– Маленькая дерзость, – прошептал он ломким голосом, дрожащим от слёз. – Моя маленькая дерзость…

Его рука легла на моё запястье – там, где горела золотая метка, знак претензии, что связывала нас с самого начала.

– Помнишь? – прошептал он хрипло, сжимая запястье так нежно, словно боялся сломать. – Я сказал… что это была случайность. Что магия сработала сама.

Я приоткрыла глаза – с трудом, через пелену боли и холода, что заполнял меня всю.

– Я лгал, – выдохнул он, и голос сорвался, слёзы текли по лицу, капали на мои руки. – Это не была случайность, Кейт. Я хотел её поставить. Не знаю как… даже с запечатанной магией, даже будучи смертным… но я хотел. С того самого момента, в больнице. – Голос дрогнул, почти сломался, но он продолжал, слова лились сквозь слёзы. – Ты посмотрела на меня так, будто я был не королём, не загадкой, не чудовищем – просто мужчиной. И назвала меня высокомерным ублюдком, когда я попытался тебя запугать. Ты не боялась меня. Никогда.

Пальцы сжались на моём запястье – крепче, отчаяннее.

– А потом гримы ворвались, – продолжал он хрипло, – и ты… боги, ты схватила ту штуку…

– Огнетушитель…

– …И ударила одному из них по голове. Сломанная нога, беззащитная смертная – а ты сражалась. Ты вела меня за собой по коридорам больницы, будто ты была королевой, а я – твоим подданным. Ты приказывала мне, куда бежать, как прятаться, и я… я слушался. Впервые за века я слушался кого-то, и это не унижало меня – это освобождало.

Слёзы капали на моё лицо – горячие, солёные, отчаянные.

– Ты спасла меня тогда, – прошептал он, прижимаясь лбом к моему. – Не только от гримов. От пустоты. От одиночества. От забвения. Я был никем – голым, безымянным, потерянным. А ты сделала меня снова живым. Каждый твой сарказм, каждая колкость, каждый взгляд, полный огня и упрямства – ты возвращала меня к жизни по кусочкам. И я выбрал тебя тогда, Кейт. Я выбрал тебя, когда магии во мне не осталось и в помине. Мысль, намерение, желание – что-то из этого пробилось сквозь Печати и поставило метку. Потому что неважно, смертный ты или бессмертный, с магией или без – всё, что мы хотим воплотить в жизнь, начинается здесь. – Он коснулся пальцами моего виска, нежно, дрожа. – В голове, в сердце, в мыслях и эмоциях. Я выбрал тебя с самого начала. И я выбираю тебя сейчас. Навсегда.

Слёзы обожгли мои глаза – горячие, солёные, последние, что у меня остались.

– Оберон… – прошептала я, и голос сломался. – Я тоже… я тоже выбрала тебя… с самого начала…

Он прижался лбом к моему, закрыв глаза, и слёзы текли по его лицу, капали на моё, смешиваясь с кровью и болью, что связывала нас.

– Не уходи, – прошептал он снова, и в голосе звучала молитва, мольба, отчаяние. – Пожалуйста, Кейт. Не оставляй меня одного. Я не выдержу. Я не смогу жить в мире, где тебя нет.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что останусь. Что не уйду.

Но холод заполнял меня всю, тьма наползала на края сознания, и дыхание становилось всё более поверхностным, всё более редким.

Связь между нами затихала – медленно, неумолимо, как догорающее пламя.

– Я… люблю… тебя… – выдохнула я последним усилием, и мир накренился.