Солнце лилось в спальню медовыми потоками – тягучими, ленивыми, пропитанными покоем. Шёлковые занавеси колыхались под дыханием ветра, впуская в комнату запах цветущих садов и тёплой травы.

Я лежала на животе посреди огромной кровати – обнажённая, довольная, растворённая в блаженной истоме.

Оберон сидел рядом, опираясь спиной на резное изголовье. Одна его рука лениво перебирала мои волосы, что рассыпались по подушкам огненным водопадом, другая покоилась на моей пояснице – тёплая, тяжёлая, успокаивающая.

Он тоже был обнажён. И ничуть этого не стеснялся.

Впрочем, я тоже давно перестала.

За последние две неделе мы провели в этих покоях больше времени, чем где бы то ни было. И значительную его часть – без единой нити на телах.

Печати слетели три дня назад.

Не от ритуала. Не от артефактов.

Сами.

После того, как Оберон убил Морриган, её магия начала распадаться. Медленно, болезненно, словно живое существо, цепляющееся за жизнь до последнего вздоха.

Магия Бездны была древней, тёмной, пропитанной ненавистью. Она не хотела отпускать его. Но в итоге она ушла.

Печати рухнули, и сила вернулась лавиной.

Ослепительной, дикой, первозданной – она хлынула в его тело, как река после прорыва плотины, затопила каждую клетку, каждый вздох.

А следом пришла Корона.

Не артефакт. Не украшение из золота и камней.

Суть.

Корона Короля Лета материализовалась из воздуха – сотканная из солнечного света и летнего ветра, из смеха и жара полуденного зноя – и опустилась на его голову, словно никогда и не покидала.

Он снова стал собой.

Полностью.

Вместе с магией вернулась и его истинная внешность.

Я уселась, провела пальцем по линии его скулы – медленно, изучающе, наслаждаясь каждым изгибом, каждой тенью.

Волосы его стали тёмно-каштановыми – глубокого, насыщенного оттенка, с золотыми бликами, что вспыхивали в солнечных лучах, словно живой огонь. Они доходили до плеч, шелковистые и тяжёлые, и мне хотелось запускать в них пальцы снова и снова.

Кожа приобрела золотистый оттенок – словно поцелованная самим летом, пропитанная его теплом.

Но больше всего изменились глаза.

Раньше они были золотыми – тёплыми, но приглушёнными, словно прикрытыми тонкой дымкой.

Теперь они сияли ярко и живо.

Цвета летнего леса в полдень – насыщенные, зелёные, глубокие, с золотыми искрами в самой глубине, что вспыхивали, когда он на меня смотрел.

Настоящий Король Лета.

Я не могла оторваться.

– Ты снова рассматриваешь меня, – заметил он с усмешкой, не открывая глаз.

– Ты красивый, – я пожала плечами. – Имею право.

– Я всегда был красивым.

– Ты всегда был самовлюблённым, – парировала я. – Но да, теперь ты ещё и ярче. Как будто кто-то убрал фильтр.

Он наконец открыл глаза, посмотрел на меня – долгим, изучающим взглядом, от которого внутри разливалось тепло.

– Печати не просто запечатывали магию, – сказал он тихо. – Они приглушали мою истинную природу. Делали меня менее заметным. Менее… королевским.

Я нахмурилась:

– Почему ты мне раньше не сказал?

– Зачем? – он пожал плечами. – Это не меняло сути. Я всё равно был изгнанником без магии, без силы, без Двора.

– Но те, кто видел тебя в мире людей, тоже не замечали разницы, – я нахмурилась, подтянув колени к груди. – Как это работало?

Оберон помолчал, перебирая слова:

– Печати Морриган были сотканы из магии Бездны. Они не создавали иллюзию – они изменяли саму реальность. Подстраивали восприятие всех вокруг. Люди видели меня таким, каким я был с печатями и фейри видели то же самое. Только те, кто знал меня до изгнания, могли видеть истину.

– То есть ты действительно был… другим? – я попыталась понять, но суть ускользала. Видимо, моему мозгу не дотянуться до высот магии Бездны.

– Да, – он кивнул медленно. – Я был таким. Не казался – был. Печати меняли не просто внешность. Они меняли меня. А когда Морриган умерла, её магия начала разрушаться. И я вернулся к тому, кем был изначально.

Я провела пальцами по его волосам, что переливались в солнечном свете.

– Мне нравится, – призналась я тихо. – Ты выглядишь так, словно вышел из самого сердца лета. Из тени дубов и солнечных бликов. Медь закатов в волосах, золото солнца на коже, зелень лесов в глазах.

Он усмехнулся – тепло, с той редкой мягкостью, что он позволял себе только со мной:

– Я и родился из лета, Кейт. Я его Король.

– Мой Король, – поправила я, наклоняясь ближе.

– Твой, – согласился он хрипло, и его рука скользнула по моей спине, оставляя за собой тёплый след магии.

Я прижалась губами к его – медленно, нежно, наслаждаясь вкусом, теплом, близостью.

Он ответил с тем же жаром, притянул меня на себя, и я обвила его руками, готовая раствориться в этом моменте навсегда.

Его магия обвила нас золотым коконом, тёплая и пьянящая, и я прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям.

Но в следующее мгновение воздух посреди спальни дрогнул и материализовалось… нечто.

Маленькое.

Сморщенное.

С большими ушами и наглым выражением лица.

Существо огляделось по сторонам – словно мы его вообще не существовали – и принялось обследовать спальню с явным любопытством.

Сунуло нос в резной шкаф. Потрогало золотую вазу на столике. Провело пальцем по шёлковым занавесям, поморщилось.

– Богами, – пробормотало оно вслух, качая головой. – Отвратительный вкус у хозяина. Столько золота – глаза режет. Явно королевская спальня. Никакого изящества.

Я замерла, прижав покрывало к груди.

Оберон замер рядом, глаза расширились.

Существо продолжало обходить комнату, словно проводило инспекцию.

– И эти колонны! – оно ткнуло пальцем в резную колонну у кровати. – Кто вообще это одобрил? Архитектор явно был слеп. Или пьян.

Оберон медленно сел, натянув простыню на бёдра.

Его лицо каменело.

– Ты… Кто… Такой? – голос прозвучал ледяным, каждое слово – как удар меча.

Существо наконец обернулось, словно только сейчас заметило нас.

Моргнуло и ухмыльнулось.

– А, вы здесь? – невозмутимо произнесло оно. – Я браунни. Зовут меня Гриббл.

– Какого – Оберон осёкся, сжав челюсть, – дьявола ты здесь делаешь?! Как ты прошёл мимо стражи?!

Гриббл фыркнул:

– Этих болванов? Если бы они меньше заглядывались на нимф в окнах, может, и заметили бы. Но нет. Стоят, пялятся. – Он помахал рукой пренебрежительно. – Выгнать их надо. Нахлебники.

Оберон побагровел.

Я видела, как его пальцы вцепились в простыню – костяшки побелели.

Он еле сдерживался.

Я подтянула покрывало выше, прикрыв рот рукой, чтобы не рассмеяться.

– Мне кажется, – осторожно начала я, пытаясь совладать со смехом, – или твой голос мне знаком?

Гриббл выпятил грудь, словно ожидал этого вопроса:

– Конечно, знаком! Это я помог тебе в темнице. Помнишь? Голос из стен?

Я моргнула:

– Это… был ты?

– Ага, – он важно кивнул. – Так что я понимаю, что сделал очень многое для твоего спасения. И ты явно тоже это понимаешь. – Он прищурился, разглядывая меня. – И хотела бы отблагодарить. Ведь хотела, верно?

Я осторожно кивнула, не зная, к чему он клонит.

– Ну вот, – Гриббл развёл руками. – Я решил переселиться к вам.

Оберон взорвался:

– В МОЮ СПАЛЬНЮ?!

– Нах твоя безвкусная спальня мне нужна?! – Гриббл скривился. – Это не спальня, а пыточная для глаз! Столько золота, что можно ослепнуть! Нет, я надеюсь, что в Летнем Дворце есть прекрасные катакомбы. Или темница. Ну, на крайний случай – погреб с вином.

Оберон смотрел на него.

Потом на меня.

Потом снова на Гриббла.

– Темница, – медленно повторил он.

– Ага, – Гриббл кивнул. – Уютно. Тихо. Прохладно. Идеально.

– Ты хочешь жить… в темнице.

– Ну да, – Гриббл пожал плечами, словно это было очевидно. – А где ещё?

Оберон закрыл лицо руками.

Я не выдержала и истерично рассмеялась, до слёз.

Гриббл смотрел на нас обоих с видимым удовлетворением, словно его миссия была выполнена.

– Ладно, ладно, – проворчал Оберон сквозь пальцы. – Темница. Живи в темнице. Мне всё равно.

– Вот и отлично! – Гриббл хлопнул в ладоши. – Я знал, что ты разумный Король.

– Я не разумный, – прорычал Оберон, опуская руки. – Я просто хочу, чтобы ты исчез из моей спальни. Прямо сейчас.

– Понял, понял, – Гриббл помахал рукой. – Но сначала… – Он хитро прищурился, разглядывая нас обоих.

Оберон напрягся.

– Что ещё?

Хотел ещё раз выразить восхищение, что рыжая не поддалась на уговоры и не заложила своего первенца в долг. Славный будет малыш.

Тишина.

Абсолютная.

Ледяная.

– ЧТО?!

Мы с Обероном закричали одновременно.

Гриббл моргнул – удивлённо и искренне:

– А что? Вы правда не знали?

– НЕ ЗНАЛИ ЧТО?! – Оберон побледнел, вскочил с кровати, простынь упала на пол.

– Ну… – Гриббл почесал затылок, словно объяснял очевидное. – Скоро появится малыш. – Он хихикнул. – Вахахах! Поздравляю!

Я почувствовала, как мир качнулся.

– Я… я беременна? – прошептала я, и голос прозвучал чужим и далёким.

– Ага, – Гриббл кивнул. —Ещё совсем крошка, но уже чувствуется. Я же браунни – мы ощущаем такие вещи.

Оберон смотрел на меня.

Потом на Гриббла.

Потом снова на меня.

Рот приоткрыт.

Глаза широкие, ошарашенные.

Шок.

Чистый, неприкрытый шок.

– У меня… – начал он хрипло. – У нас…

– Будет ребёнок, – закончил Гриббл за него. – Да! Я же только что сказал! Вы оба глухие или тупые?

Я закрыла рот рукой, чувствуя, как внутри поднимается волна – смех, слёзы, паника, счастье – всё одновременно.

– Ты… уверен? – выдавила я.

– Абсолютно, – Гриббл кивнул. – Браунни не ошибаются в таких вещах. У вас будет мальчик. Или девочка. Хотя… – Он прищурился. – Скорее мальчик. С твоим упрямством, – он ткнул пальцем в меня, – и его высокомерием, – перевёл взгляд на Оберона. – Будет адский ребёнок. Весело вам будет.

Оберон медленно опустился на край кровати.

Провёл руками по лицу.

– Богами, – прошептал он. – У меня будет ребёнок.

– У нас, – поправила я автоматически, хотя голос дрожал.

– У нас, – повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус.

А потом повернулся ко мне.

Посмотрел – долго, глубоко, с таким выражением, что сердце сжалось.

И улыбнулся.

Медленно, широко, ошеломлённо.

– У нас будет ребёнок.

Он притянул меня к себе, поцеловал – жадно, отчаянно, счастливо, словно пытался удержать этот момент навсегда.

– Я люблю тебя, – прошептал он мне в губы, и голос дрогнул.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я в ответ, прижимаясь к нему всем телом.

Гриббл фыркнул:

– Ладно, я пошёл. Оставлю вас наедине с этой новостью. – Он развернулся к двери, помахал рукой. – Темница на нижнем уровне, верно? Отлично. До встречи на семейных ужинах!

– ЧТО?! – Оберон оторвался от меня.

Но Гриббл уже исчез с лёгким хлопком, оставив за собой лишь слабый запах земли и старого камня.

Мы остались вдвоём в абсолютной тишине.

Я медленно повернулась к Оберону:

– Он сказал «семейных ужинах».

– Я слышал, – Оберон закрыл глаза. – Богами. Теперь у нас есть домовой.

– Наглый домовой, – уточнила я.

– Живущий в темнице.

– И приходящий на семейные ужины.

Мы посмотрели друг на друга.

И рассмеялись – громко, истерично, до слёз, что катились по щекам и смешивались со смехом.

– Наша жизнь превратилась в безумие, – выдохнула я, вытирая мокрые следы с лица.

– Да, – согласился Оберон, притягивая меня обратно в объятия. – Но это наше безумие.

Я прижалась к его груди, слушая ровное биение сердца – мерное, успокаивающее, родное.

– Мы правда будем родителями? – прошептала я в тишину.

– Да, – он поцеловал меня в макушку, и голос его прозвучал тепло и нежно. – Мы будем.

– Ты готов?

Он не ответил словами.

Вместо этого подхватил меня на руки – легко, невесомо, словно я была пёрышком – и закружил, смеясь так, как я не слышала никогда прежде.

Открыто, свободно, счастливо.

– У нас будет ребёнок! – его голос звенел от радости, глаза сияли ярче летнего солнца. – У нас будет ребёнок!

Я взвизгнула, обвила его шею руками, прижимаясь ближе, смеясь вместе с ним, пока мир кружился в золотом вихре света и тепла.

А потом он резко замер.

Посмотрел на меня с внезапной, почти комичной паникой:

– Богами. Тебе нельзя… я не должен был… – Он осторожно опустил меня на ноги, провёл ладонями по моим плечам – бережно, нежно, словно я была хрупкой драгоценностью. – Прости. Я не подумал. Тебе нужно беречь себя. Отдыхать. Не…

Я заткнула его поцелуем.

Жадным, глубоким, отчаянным.

Он застыл на мгновение – ошарашенный, неподвижный – а потом ответил с тем же жаром, что бушевал во мне.

Притянул меня ближе, впился губами в мои, и мир вокруг растворился, исчез, перестал существовать.

Остались только мы.

Его руки скользили по моей спине – медленно, обжигающе, оставляя за собой тёплые следы магии. Губы двигались требовательно, властно, не оставляя места сомнениям. Золотое пламя его силы обвило нас коконом, пульсируя в такт бешеному биению наших сердец.

Я запустила пальцы в его волосы и потянула его ближе, ближе, пока, между нами, не осталось ни вздоха пространства.

Он оторвался на мгновение – запыхавшийся, с потемневшими глазами, где зелёный огонь плясал в золотых глубинах:

– Кейт…

– Заткнись, – прошептала я, притягивая его обратно к себе.

Он усмехнулся – медленно, хищно, обещающе – и подхватил меня на руки снова.

На этот раз осторожно и бережно. Словно держал самое драгоценное в мире.

Шагнул к кровати.

Опустил меня на шёлковые простыни, что ещё хранили тепло наших тел.

Навис сверху, и в его взгляде плясали огни – жар, нежность, обожание.

– Я люблю тебя, – прошептал он, целуя шею – медленно, томительно, спускаясь к ключицам. – Люблю. Люблю больше жизни.

– Покажи, – выдохнула я, выгибаясь под его прикосновениями, растворяясь в них.

И он показал.

Руками, губами, всем телом – каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым вздохом.

Снова.

И снова.

И снова.

Он поклонялся мне, словно богине. Касался, словно боялся разбить. Любил, словно это был последний раз и первый одновременно.

Магия текла между нами – золотая, тёплая, пульсирующая – связывая наши души так же крепко, как тела.

Мир сузился до нас двоих.

До тепла его кожи под моими пальцами.

До вкуса его губ – сладкого, пьянящего, родного.

До счастья, что переполняло каждую клетку, каждый вздох, каждое биение сердца.

Солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо алым и золотым. Первые тени ночи пробрались в спальню, укутав нас мягкой темнотой. Но мы не заметили.

Мы были слишком заняты друг другом.

Слишком потеряны в этом моменте.

В этой любви.

КОНЕЦ