Я не знала, сколько прошло времени. Часы, дни, вечность.

Время в этой камере текло странно, вязко, словно мёд, что застывает на холоде. Секунды растягивались в минуты, минуты в часы, а может, наоборот – сжимались в одно бесконечное мгновение боли и отчаяния.

Не было окон. Не было солнца. Только тусклый свет от грибов по стенам, что просачивался сквозь решётку и отбрасывал длинные дрожащие тени на каменный пол.

Холод пробрался под кожу и засел в костях. Он исходил от зеркала – густой, древний, магический. Обвивался вокруг тела, сковывал движения, делал пальцы неповоротливыми и онемевшими.

Где-то капала вода. Размеренно, монотонно. Каждая капля словно отсчитывала секунды, что оставались до того момента, когда Морриган вернётся и начнёт творить обещанные ужасы.

Три дня, – прошептал голос в голове. – Три дня до свадьбы. Три дня до того, как Оберон окажется здесь. Три дня до конца.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль вспыхнула острая и резкая, но я не разжала пальцы.

Боль была якорем, напоминанием, что я всё ещё жива. Что я всё ещё могу сопротивляться.

– Не сдамся, – прошептала я в темноту камеры, и голос прозвучал хрипло, сломанно, словно я не говорила целую вечность. – Не сдамся… клянусь…

Слова эхом отразились от стен и растворились в тишине.

Я медленно поднялась на ноги, опираясь на холодную каменную стену. Ноги дрожали, колени подгибались, но я заставила себя встать. Заставила себя двигаться.

Потому что если сдамся сейчас, если позволю отчаянию поглотить меня, то всё кончено.

– Нет, – прорычала я сквозь сжатые зубы. – Не позволю.

Я подошла к решётке и обхватила прутья окровавленными руками. Металл был ледяным, обжигающе холодным. Магия пульсировала в нём – древняя, тёмная, голодная.

Руны, выгравированные на прутьях, светились тусклым зелёным светом. Они шевелились, словно живые, ползли по металлу змеями, переплетались, образовывали узоры, на которые было больно смотреть.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть символы. Пытаясь понять, что они означают.

Видящая… я Видящая. Я вижу сквозь гламур, сквозь иллюзии, сквозь магию.

Так смотри, – приказала я себе. – Смотри и разбирайся.

Я сосредоточилась, заставила дыхание замедлиться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Мир вокруг заострился, стал чётче. Цвета потускнели, словно выцвели, а магия… магия вспыхнула ярко и ослепительно.

Руны на решётке полыхнули зелёным пламенем. Нити магии тянулись от них во все стороны – к стенам, к полу, к потолку, к зеркалу.

Паутина.

Огромная, сложная, безупречная паутина заклинаний, что опутывала всю камеру.

– Твою мать, – выдохнула я, и холодок пробежал по спине.

Это была не просто тюрьма. Это была ловушка, созданная кем-то, кто знал, что делает. Кем-то древним и могущественным.

Нити магии пульсировали в такт друг другу, словно живое существо. Каждая руна была узлом в этой паутине. Если вырвать один узел, остальные компенсируют. Если попытаться сломать прутья силой, магия ударит в ответ.

Я видела это. Чувствовала каждой клеткой.

Найди центр – разрушишь всё.

Я сосредоточилась, всматриваясь в переплетение нитей. Следила за каждой, прослеживала путь, искала источник.

И нашла.

Угол.

Дальний угол камеры, где стена встречалась с полом.

Там, в тени, почти незаметная, пульсировала руна. Она была меньше остальных, тусклее, словно выцветшая от времени. Но именно к ней стекались все главные нити паутины, прежде чем уйти дальше – к зеркалу, к решётке, к потолку.

Якорь.

Это была точка привязки всей структуры заклинания.

Если разрушить её…

Я отпустила решётку и бросилась к углу, падая на колени. Руки дрожали, когда я протянула их к руне.

Символ был выгравирован глубоко в камне, линии заполнены чем-то тёмным – может, застывшей кровью, может, расплавленным металлом. Магия пульсировала в нём, словно сердцебиение.

Я прижала окровавленные ладони к руне.

Магия ударила мгновенно.

Боль взорвалась в руках, прошила запястья, поднялась по предплечьям. Холод и жар одновременно. Жжение и онемение.

Я вскрикнула, но не отдёрнула руки.

Держалась.

– Разрушься, – прошипела я сквозь боль, давя на руну изо всех сил. – Разрушься, проклятая!

Кровь потекла по линиям символа, заполняя углубления. Руна затрещала. Зелёный свет заколебался, замигал.

Нити паутины, что тянулись от неё, начали дрожать.

– Да! Давай!

Но паутина сопротивлялась.

Остальные руны на стенах и решётке вспыхнули ярче, компенсируя потерю. Магия хлестнула в ответ, ударила волной обжигающего холода.

Кожа на пальцах побелела, покрылась инеем. Боль стала невыносимой, прошила кости, заставила закричать.

Я отдёрнула руки и отшатнулась, прижимаясь спиной к стене. Тяжело дышала, глядя на свои ладони. Пальцы почти не двигались, онемели до локтей. Кровь застыла ледяными каплями на коже.

А руна в углу… медленно восстанавливалась. Трещины затягивались. Свет возвращался.

– Нет, – прохрипела я. – Нет, нет, нет…

Я попыталась встать, но ноги не держали. Упала обратно на колени.

Отчаяние накатило волной, тяжёлой и душной, сдавило горло, не дало дышать.

Не получится. Я не смогу. Магия слишком сильна.

Оберон…

Его лицо возникло перед глазами. Золотые глаза, полные боли. Руки, что тянулись ко мне, но не могли дотянуться.

Прости, – прошептала я мысленно. – Прости меня…

Слёзы хлынули потоком, жгли щёки, капали на окровавленные руки.

– Должен быть способ, – прошептала я в пустоту, и голос сорвался в рыдание. – Должен… пожалуйста…

***

И тут раздался смех.

Тихий, мелодичный, насмешливый.

Он эхом прокатился по камере, заполнил пространство, обвился вокруг меня, словно дым.

Я замерла, сердце подскочило к горлу.

Медленно подняла голову, оглядывая темноту.

– Кто здесь? – выдохнула я хрипло, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – Покажись!

Смех повторился – звонкий, словно колокольчики на ветру.

– Ох, милая, – произнёс голос, мягкий и полный едва скрываемого веселья. – Ты так стараешься. Это восхитительно. И абсолютно бесполезно.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Скользил по стенам, перепрыгивал от угла к углу, наполнял камеру.

– Кто ты? – повторила я громче, сжимая кулаки, игнорируя боль в онемевших пальцах. – Где ты?!

– Где я? – голос протянул слово, смакуя. – Везде, нигде, в стенах, в твоей голове. Имеет ли это значение?

Холодок пробежал по позвоночнику.

– Что тебе нужно?

– Что мне нужно? – голос рассмеялся снова. – Неправильный вопрос, дорогая. Правильный вопрос: что нужно тебе?

Я поднялась на ноги, пошатываясь, оперлась о стену. Ноги еле держали, мир плыл перед глазами, но я заставила себя стоять.

– Выбраться отсюда, – прорычала я. – И спасти Оберона.

– Ах, король, – голос протянул с издёвкой, но в нём прозвучало что-то… нежное? Почти грустное. – Твой прекрасный сломленный король. Как романтично. Как трагично.

Вспыхнувшая в груди ярость, горячая и злая, прогнала слабость.

– Если ты здесь только для того, чтобы насмехаться, то заткнись и исчезни.

Голос цокнул языком с явным осуждением.

– Какая грубая. А я пытаюсь помочь тебе, между прочим.

Я замерла.

– Помочь?

– Конечно, – голос зазвучал мягче, почти ласково. – Ты хочешь выбраться. Хочешь спасти своего короля. Остановить ведьму. Я могу подсказать тебе как.

Сердце забилось быстрее, но я заставила себя не поддаваться надежде.

– За какую цену?

Голос рассмеялся довольно, одобрительно.

– Умница. Всегда спрашивай о цене.

Пауза. Тишина натянулась, как струна.

– Твоего первенца, – произнёс голос наконец, и слова упали в темноту камеры, словно камни в колодец.

Мир остановился.

Я замерла, уставившись в пустоту перед собой, и несколько секунд просто не могла дышать.

– Что? – выдохнула я наконец, и голос прозвучал странно – глухо, далеко, словно не мой.

– Твоего первенца, – повторил голос спокойно, словно обсуждал погоду. – Когда он или она родится, я приду и заберу дитя. Воспитаю, обучу, сделаю своим.

Что-то взорвалось в груди. Не холод. Не страх.

Ярость.

Чистая, ослепительная, всепоглощающая ярость.

– Иди нахрен, – сказала я чётко, отчеканивая каждое слово.

Пауза.

Голос, кажется, опешил.

– Что?

– Я сказала, – я повернулась к стене, к темноте, к пустоте, откуда доносился шёпот, и каждое слово прозвучало, как удар стали, – иди… На… Хрен.

– Милая, ты не понимаешь…

– Я прекрасно понимаю, – перебила я сквозь зубы, и ярость вспыхнула в груди белым пламенем. – Ты хочешь украсть моего ребёнка. Моего будущего ребёнка, которого у меня даже нет, которого, может, никогда не будет, но ты хочешь забрать его, как какую-то гребаную вещь!

– Это не кража, – голос стал холоднее. – Это сделка. Честная сделка.

– ЧЕСТНАЯ?! – Я рассмеялась – истерично, сломленно, и смех эхом отразился от стен. – Ты хочешь забрать у меня ребёнка и называешь это честным?!

– Ты получишь то, что хочешь, – продолжал голос рассудительно. – Свободу. Шанс добраться до Оберона. Шанс остановить ведьму. Всё, о чём просила.

– За цену, которую я НИКОГДА не заплачу! – выкрикнула я, и голос сорвался в крик. – Ты думаешь, я продам своего ребёнка? Моего ребёнка! Чтобы спасти себя?!

– Чтобы спасти Оберона, – поправил голос мягко.

– Иди. К. Чёрту.

Слова вырвались из груди, холодные и окончательные.

– Ты не понимаешь, – голос стал тише, но в нём появилась сталь. – Без моей помощи ты не выберешься. Умрёшь здесь. Оберон женится на Морриган. И всё, что ты пытаешься спасти, рухнет. Она вас убьёт.

– Тогда пусть рухнет! – выкрикнула я, и слёзы хлынули по щекам, горячие и яростные. – Но я не стану тем чудовищем, что продаёт собственного ребёнка! Ни за что! Ни за Оберона! Ни за весь гребаный мир!

Тишина.

Долгая, тяжёлая тишина.

А потом голос произнёс – медленно, задумчиво:

– Интересно… Ты выбираешь несуществующего ребёнка, которого может никогда не быть, вместо мужчины, которого любишь.

– Я выбираю не быть гнилым человеком! – рявкнула я. – Я выбираю не превращаться в монстра, каким бы заманчивым ни было предложение!

Пауза.

– А если Оберон умрёт? – голос стал мягче, но в нём звучало что-то опасное. – Если Морриган сделает с ним то, что обещала? Сможешь ли ты жить с этим знанием?

Сердце сжалось, боль пронзила грудь так остро, что я согнулась пополам.

Но я выпрямилась. Подняла голову. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

– Да, – прошептала я, и голос дрожал, но был твёрдым. – Смогу, потому что я буду знать, что сделала всё, что могла, не продав душу. Не предав того, кто ещё даже не родился.

– Глупая девчонка, – произнёс голос, и в нём прозвучало что-то похожее на… уважение? Разочарование? – Благородная, упрямая, глупая.

– Может быть, – я повернулась к решётке, к рунам, что пульсировали тусклым светом. – Но это мой выбор.

– Тогда умри здесь, – голос стал равнодушным. – С чистой совестью, с благородством. Одна, забытая, бесполезная.

– Проваливай, – сказала я тихо, но в голосе была сталь. – И больше не возвращайся.

Смешок – тихий, почти грустный.

– Как скажешь, Видящая. Как скажешь.

Голос растворился в тишине.

И я осталась одна.

Несколько секунд я просто стояла, тяжело дыша, слушая, как сердце колотится в груди.

Потом опустилась на колени перед решёткой.

Руки дрожали. Голова раскалывалась. Тело кричало от боли и усталости.

Но я протянула окровавленные пальцы к ближайшей руне.

– Ладно, – прошептала я в темноту. – Тогда сделаю сама. Без твоей гребаной помощи. Кто бы ты ни был.

И начала распутывать магию.

***

Время растворилось.

Существовали только руны, боль и тьма. Я не знала, сколько прошло. Здесь, в глубине подземелья, не было ни окон, ни света, только вечная тьма и тусклое мерцание магии.

Я просто работала. Нить за нитью. Узел за узлом.

Каждая руна сопротивлялась. Некоторые распутывались относительно легко – минут за десять, за пятнадцать. Другие цеплялись за жизнь, отказывались поддаваться, и я тратила на них по полчаса, пока пальцы не немели, а в голове не начинало стучать так громко, что хотелось закричать.

Боль нарастала с каждой минутой. Голова раскалывалась, словно кто-то медленно вбивал гвозди в череп. Руки дрожали так сильно, что я едва могла держать их перед собой. Из носа пошла кровь – я вытерла её рукавом, размазав по лицу, и продолжала работать.

Девять рун я сломала. Потом десять. Одиннадцать.

Мир сузился до размеров этой клетки, до светящихся нитей магии перед глазами, до боли, что пульсировала в висках.

Его лицо всплывало в сознании каждый раз, когда я хотела остановиться. Оберон. Его усмешка, его голос, полный сарказма и нежности. Прикосновение его губ к моим. Я не могла позволить Морриган забрать его, сломать – не сейчас, не после всего.

Я стиснула зубы и потянула за очередную нить магии.

Когда я распутала семнадцатую руну, пальцы больше не слушались. Они онемели, кожа содрана до мяса от магии, что жгла при каждом прикосновении. Кровь сочилась из-под ногтей – липкая, горячая – и капала на камень.

Я рухнула на пол, прижавшись спиной к стене, и закрыла глаза. Передохнуть хотя бы минуту.

Но едва веки опустились, перед внутренним взором опять возник образ Оберона – в белом, стоящий перед троном Морриган, склоняющий голову, произносящий клятвы.

Глаза распахнулись сами собой.

Я поднялась через силу, держась за стену, потому что ноги подкашивались, а в глазах темнело. Вернулась к решётке и продолжила.

Двадцать вторая руна взорвалась без предупреждения.

Магия вспыхнула ослепительным светом, обожгла лицо, отбросила меня назад. Я ударилась затылком о стену, и мир на мгновение потемнел. Когда зрение вернулось, во рту был металлический привкус крови.

Я сплюнула, вытерла губы дрожащей рукой. Осталось две руны. Всего две гребаные руны.

Встала по миллиметру, опираясь на стену, и снова коснулась холодного металла.

Предпоследняя руна поддалась не сразу. Нити цеплялись, завязывались в новые узлы, отказывались распутываться. Я тянула, ломала, разрывала их силой воли, и боль в голове стала такой острой, что перед глазами всё поплыло. В ушах зазвенело – высоко, пронзительно. Желудок свело судорогой, к горлу подкатила тошнота.

Но я не отпустила. Держалась, пока последняя нить не оборвалась и свет руны не погас.

Осталась одна. Последняя.

Я уставилась на неё, тяжело дыша. Руки дрожали так сильно, что я едва могла поднять их. Голова раскалывалась. В глазах двоилось.

Протянула израненные пальцы и коснулась магии.

Она ударила – сильнее, чем все предыдущие.

Боль пронзила насквозь, от кончиков пальцев до самого сердца, выжгла всё внутри, оставив только пустоту и огонь. Я закричала, но не отпустила. Не сейчас. Не когда я так близко.

Потянула изо всех сил.

Нити заплясали перед глазами, затрепетали, начали распутываться – мучительно медленно. Свет стал ярче. Ослепительным.

Давай, давай, давай…

Руна на решётке вспыхнула и погасла.

Паутина заклинаний обрушилась.

Нити магии, что связывали все руны камеры воедино, затрепетали, задрожали – и начали рваться. Одна за другой руны на стенах, на полу, на потолке гасли цепной реакцией, что я запустила. Последней погасла якорная руна в углу – та самая, с которой я начинала.

Она вспыхнула ослепительно, словно крохотная звезда, и беззвучно взорвалась.

Магия растворилась.

Я рухнула на пол, и слёзы хлынули потоком, смешались с кровью на лице. Я сделала это. Сломала всю гребаную паутину.

Несколько секунд я просто лежала, задыхаясь, слушая, как сердце колотится в груди. Потом поднялась – насильно, через боль. Ноги подкашивались, мир качался, но я доползла до решётки и вцепилась в прутья кровоточащими руками.

Металл больше не жёг и не отталкивал.

Магия мертва.

Я толкнула решётку изо всех сил.

Она не двинулась.

Холод сковал грудь. Я толкнула сильнее, навалившись всем весом и ничего. Подняла взгляд – и внутри всё оборвалось.

Засов.

Простой железный засов снаружи клетки.

Магия больше не держала решётку, но физический замок оставался, насмехался надо мной своей простотой.

– Нет, – прошептала я, и голос сорвался. – Нет, нет, нет…

Я дёрнула решётку, ударила по прутьям ладонями. Боль взорвалась в руках, но я не чувствовала её. Била снова, снова, пока кожа не лопнула, пока новая кровь не потекла по пальцам.

Решётка даже не дрогнула.

Попыталась просунуть руку между прутьями – дотянуться до засова. Пальцы проскользнули на половину ладони, но дальше застряли. Запястье впилось в металл, кожа натянулась, заскрипела. Я дёрнула руку назад, и острая боль прошила кисть.

Не достать. Ни за что не достать.

– ПОМОГИТЕ! – заорала я в темноту подземелья, и голос прозвучал хрипло, сломанно. – КТО-НИБУДЬ! ПОЖАЛУЙСТА!

Эхо отразилось от стен и растворилось в тишине.

Никто не ответил.

Всю ночь. Всю гребаную ночь я распутывала эту магию – по узелку, по нитке, пока руки не превратились в кровавое месиво, пока голова не начала раскалываться.

И всё равно недостаточно.

Ноги подкосились, и я рухнула на колени, прижавшись лбом к холодному металлу. Слёзы жгли глаза, катились по щекам, капали на пол.

Оберон… прости меня.

Тело больше не слушалось. Боль поглотила всё – руки, голову, каждую клетку. Усталость навалилась свинцовым грузом, придавила к холодному камню.

Я легла на ледяной пол, свернувшись калачиком, и прижала изуродованные руки к груди. Холод подземелья пополз внутрь, обвился вокруг сердца, сковал лёгкие. Слёзы высохли на щеках. Дыхание стало поверхностным, едва различимым.

Прости, – прошептала я в темноту последний раз, и голос прозвучал так тихо, что почти растворился. – Я правда… пыталась…

Мир поплыл перед глазами. Звуки стали приглушёнными, далёкими – словно я провалилась под воду. Руки не двигались. Ноги словно налились свинцом. Веки стали невыносимо тяжёлыми.

Я попыталась открыть глаза. Не смогла.

Тьма накатила волной – мягкая, неумолимая, беспощадная.

И я перестала сопротивляться.

Провалилась в небытие.

***

Меня разбудил холод. Не тот, что уже давно поселился в моих костях и стал их частью, а новый, ползущий и живой, будто чьи-то ледяные пальцы медленно скользили по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек. Я попыталась пошевелиться, но тело отказывалось слушаться – каждая мышца горела и превратилась в камень. Боль пульсировала в руках, глубокая, жгучая, от кончиков пальцев до самых плеч, и я на мгновение забыла, где нахожусь и почему не могу двигаться.

А потом вспомнила.

Руны… Магия… Распутывание заклинания всю ночь.

Засов, который так и остался закрытым.

Оберон.

Его имя эхом отозвалось в груди, и что-то внутри меня сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Я медленно открыла глаза, и мир поплыл перед взглядом – размытый, нечёткий, точно я смотрела сквозь толщу мутной воды. Пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем зрение прояснилось настолько, чтобы я смогла разглядеть источник холода, что разбудил меня.

Зеркало.

Оно светилось.

Не тем тусклым, мертвенным светом, что исходил от грибов на стенах. Нет, это был живой свет – серебристый, пульсирующий, как будто у зеркала было собственное сердцебиение. Туман клубился на его поверхности, медленно, почти гипнотически, образовывал узоры, что тут же растворялись и возникали снова. Магия наполнила камеру – густая, древняя, почти осязаемая – и я почувствовала, как она обвивается вокруг меня, тянет к себе, требует внимания.

Что-то глубоко внутри меня – там, где ещё оставались какие-то инстинкты самосохранения – закричало, чтобы я отвернулась, закрыла глаза, не смотрела.

Но я не могла.

Потому что туман начал рассеиваться, будто невидимые руки осторожно раздвинули серебристую завесу, и сквозь него начал проступать образ. Сначала он был размытым, нечётким, как отражение в воде, по которой прошла рябь. Потом всё яснее, резче, пока не стало настолько реальным, что я почувствовала запах.

Розы.

Сладкий, приторный аромат белых роз, смешанный с чем-то ещё – вином, мёдом, магией – от которого закружилась голова.

Нет.

Слово прошептала беззвучно, но зеркало не слушало. Оно продолжало показывать, знало, что это именно то, что разобьёт меня окончательно.

***

Бальный зал раскинулся передо мной во всей своей ослепительной роскоши – огромный, величественный, залитый золотым светом тысячи парящих огоньков, что кружились под высокими сводчатыми потолками, как упавшие звёзды, пойманные в ловушку. Они отбрасывали блики на мраморные колонны, украшенные резьбой, на хрустальные люстры, что свисали гроздьями застывшего света и мерцали при каждом движении воздуха. Музыка лилась откуда-то сверху – мелодичная, почти гипнотическая, и я не могла понять, играли ли это инструменты или сама магия пела своим древним голосом.

Гости танцевали на паркете – десятки, сотни фейри в масках, в платьях из шёлка и бархата, в коронах из живых цветов и драгоценных камней, что сияли ярче любых звёзд. Они двигались плавно, парили над полом, и каждое их движение было слишком совершенным, слишком красивым, чтобы быть человеческим. Смех звенел в воздухе – лёгкий, беззаботный, жестокий в своём веселье.

Вдоль стен свисали гирлянды из белых роз – сотни, тысячи бутонов, что раскрывались прямо на глазах, источая тот самый аромат, от которого кружилась голова и становилось трудно дышать. Золотые ленты вились между ними, переплетались в сложные узоры, мерцали при свете свечей. Столы стояли вдоль стен, уставленные бокалами вина, что искрилось как жидкое золото, блюдами с фруктами и сладостями, украшенными съедобными цветами.

Это был бал, праздник, объявление.

И я знала – с той ужасающей определённостью, что приходит, когда все части головоломки вдруг складываются в одну картину – что именно собираются объявить.

Я узнала это место. Тронный зал Оберона. Сердце Летнего Двора.

Музыка начала стихать, становилась тише, медленнее, и толпа танцующих фейри начала расступаться, образовывая широкий проход к центру зала. Я видела, как они поворачивают головы, как шепчутся за масками, как улыбки расцветают на их губах – довольные, любопытные, предвкушающие зрелище.

И тогда я увидела его.

Оберон стоял у подножия трона, и дыхание оборвалось.

Он был одет в белое – цвет, который я никогда не видела на нём раньше – и это сделало его похожим на призрак, на видение, на что-то нереальное и недостижимое. Туника из тончайшего шёлка облегала широкие плечи и ниспадала мягкими складками до самого пола. Золотые нити были вышиты по краям – узоры солнечных лучей и дубовых листьев, что мерцали при каждом движении света. Плащ цвета расплавленного янтаря струился с его плеч, волочился по мраморному полу золотым потоком. На груди красовалась массивная брошь в форме солнца, усыпанная топазами, в которых горел живой огонь.

Волосы были зачёсаны назад, открывая лицо, которое я знала наизусть – каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку. Резкие скулы. Сильный подбородок с едва заметной ямочкой. Прямой нос. Губы, которые я целовала столько раз, что запомнила их вкус лучше, чем собственное имя.

И глаза.

Янтарные глаза, в которых я тонула каждый раз, когда он смотрел на меня. Глаза, в которых плясали огоньки, когда он смеялся. Глаза, что темнели до цвета расплавленного золота, когда он целовал меня так, будто я была единственной вещью, что имела значение во всех мирах.

Но сейчас…

Сейчас в них не было ничего.

Пустота смотрела на меня из этих глаз – холодная, безжизненная, кто-то вырезал всё живое изнутри, оставив только красивую оболочку. Он стоял неподвижно, как статуя из золота и света, и не моргал, не дышал, даже не шевелился. Просто стоял, глядя куда-то поверх голов гостей. Его здесь не было. Душа уже ушла, а осталось только тело.

Что она с тобой сделала?

Вопрос прошептала мысленно, беззвучно, и почувствовала, как слёзы начинают жечь глаза, размывать зрение. Но я не отвела взгляд. Не могла.

Рядом с ним стояла она.

Сиэлла.

Платье цвета лунного света облегало её фигуру, подчёркивало каждый изгиб, каждую плавную линию. Ткань переливалась при каждом движении, сотканная из самого света луны. Серебристые волосы были уложены в сложную причёску – локоны, косы, украшенные белыми розами и крошечными бриллиантами, что мерцали осколками звёзд, упавших в волосы.

Она улыбалась мягко, нежно, триумфально.

Улыбка, что не коснулась глаз, но была идеально отрепетирована – скромная, застенчивая, полная радости. Идеальная маска для идеальной невесты.

Одна рука лежала на предплечье Оберона – лёгкая, изящная, но в этом прикосновении была собственническая уверенность. Вторая покоилась на округлившемся животе – нежно, защитно, демонстративно.

А он…

Он даже не посмотрел на неё.

Стоял, глядя в пустоту. Её не существовало. Ничего не существовало.

Что-то внутри меня надломилось – не сразу, не громко, а тихо, почти беззвучно, как трещина в стекле, что расползается медленно, но неумолимо.

Я вцепилась в камень пола окровавленными пальцами, чувствуя, как ногти ломаются, как кожа лопается под ними, но боль казалась такой далёкой, такой незначительной по сравнению с тем, что разворачивалось перед моими глазами.

Не смотри, отвернись, закрой глаза.

Но я не могла.

Зеркало держало меня, не отпускало. Невидимые цепи опутали грудь и тянули вперёд, заставляя смотреть на этот кошмар.

Музыка полностью стихла.

Толпа замерла, сотни глаз обратились к королю.

Все ждали, что он заговорит. Что объявит о помолвке своим голосом – тем самым голосом, который когда-то командовал армиями, заключал союзы, заставлял королевства склоняться перед ним.

Но он молчал.

Одна секунда растянулась в вечность. Затем другая. Третья.

Тишина сгустилась, стала липкой, тяжёлой, давящей. Гости заёрзали. Кто-то нервно прокашлялся. Кто-то прошептал что-то соседу, и шёпот пополз по залу, как змея.

Что-то не так.

Что-то очень, очень не так с их королём.

Морриган – всё ещё в личине Сиэллы – улыбалась той самой безупречной улыбкой, но в глазах мелькнуло раздражение – быстрое, острое, как вспышка ножа.

Она повернулась к залу, готовая заговорить.

Но её опередили.

Аэлиана выступила вперёд.

***

Она скользила над мраморным полом, и платье цвета расплавленного золота струилось вокруг неё, переливалось огненными бликами, что вспыхивали при каждом шаге. Золотая корона, инкрустированная янтарём и топазами, сияла на золотых волосах, собранных в высокую причёску. Лицо благородное, строгое, но прекрасное.

Аэлиана, Королева-мать Летнего Двора.

Она остановилась в центре зала, подняла руки, привлекая к себе внимание.

– Друзья! – голос её прозвучал мелодично, но твёрдо, заполнил каждый уголок огромного зала. – Дорогие подданные Летнего Двора! Сегодня – великий день!

Толпа зашумела одобрительно, кто-то поднял бокал, кто-то закричал что-то восторженное.

Аэлиана подняла руку, призывая к тишине, и зал мгновенно смолк. Только музыка продолжала играть тихо, едва слышно, далёким эхом.

– Мой сын, – продолжила она, оборачиваясь к Оберону с нежностью, – Оберон, Король Лета, сын Солнца, попросил меня сделать важное заявление от его имени.

Она сделала паузу, и её взгляд скользнул к Сиэлле – одобрительно, тепло.

– Сегодня я с радостью объявляю о помолвке моего сына и леди Сиэллы из дома Шиповника!

Зал на мгновение замер, а затем взорвался аплодисментами.

Гости вскочили с мест, подняли бокалы, закричали поздравления. Музыка заиграла громче, торжественнее.

Но Аэлиана снова подняла руку, останавливая шум, и улыбка на её губах стала ещё шире.

– И это ещё не всё, – произнесла она, и в голосе прозвучал едва сдерживаемый восторг. – Боги благословили этот союз ещё до того, как он будет заключён. Леди Сиэлла носит под сердцем наследника Летнего Двора!

Тишина.

В зале повисла оглушительная, звенящая тишина.

А затем – взрыв.

Аплодисменты, крики, свист, топот ног. Всё слилось в один оглушительный рёв, что прокатился по залу волной, заставил стены дрожать. Гости бросились поздравлять, окружили Сиэллу и Оберона плотным кольцом, смеялись, хлопали в ладоши, кричали благословения.

Аэлиана стояла в центре, купаясь в триумфе, и улыбка на её губах была победной.

– Свадьба состоится через два дня! – объявила она, когда шум немного стих. – Два дня до того, как Летний Двор обретёт свою новую королеву и будущего наследника!

Толпа взревела снова.

Аэлиана повернулась к Оберону и Сиэлле, подошла ближе. Взяла руку сына, сжала её тепло, по-матерински.

– Поздравляю, сын мой, – сказала она мягко, глядя ему в глаза.

Но Оберон не ответил. Просто стоял, глядя сквозь неё пустыми золотыми глазами.

Аэлиана на мгновение замерла, что-то мелькнуло в её взгляде – беспокойство? сомнение? – но затем она отвернулась и взяла руки Сиэллы.

– Добро пожаловать в нашу семью, дорогая, – произнесла она тепло. – Ты принесёшь нашему двору великое благословение.

Сиэлла опустила взгляд скромно, и на щеках её проступил лёгкий румянец.

– Благодарю вас, ваше величество, – прошептала она тихо, почти застенчиво. – Это… огромная честь для меня. Я постараюсь быть достойной вашего сына и… и нашего будущего ребёнка.

Голос дрогнул на последних словах – идеально сыгранная эмоция.

Аэлиана улыбнулась ещё теплее, обняла девушку.

– Ты уже достойна, дитя моё, – сказала она. – Я вижу это.

Она отстранилась, и толпа снова окружила молодую пару, забрасывая поздравлениями.

Сиэлла повернулась к Оберону, сделала шаг ближе. Рука скользнула в складки платья и достала небольшую бархатную шкатулку.

– У меня есть подарок для тебя, мой король, – сказала она мягко, голос звучал скромно, но в глазах мелькнуло что-то… иное.

Она приподняла крышку являя изящную, серебряную цепочку с медальоном в форме полумесяца, инкрустированным крошечными лунными камнями. Он мерцал мягким голубоватым светом, переливался при каждом движении.

Красивый и безобидный.

Но что-то внутри меня… дёрнулось.

Магия.

Я почувствовала её даже через расстояние. Тонкую, скользкую, обвивающую разум, как змея.

– Это древний амулет моего рода, – произнесла Сиэлла, доставая его из шкатулки. – Он защитит тебя, мой король. Оберегает от тёмной магии, от проклятий. Будет охранять тебя… и нашего ребёнка.

Голос её дрогнул на последних словах, являя нежность и заботу.

Толпа восхищённо ахнула, кто-то одобрительно зашептал, заплакал.

Сиэлла встала на цыпочки и надела цепочку Оберону на шею. Медальон лёг на грудь, заблестел в свете люстр.– Не снимай его, – прошептала она, и голос звучал нежно и заботливо. – Обещай мне. Он будет всегда тебя защищать.

И тогда…

Оберон медленно моргнул, словно пробуждаясь ото сна.

Его губы дрогнули, растянулись в улыбку, в мягкую, тёплую, такую живую, что моё сердце на мгновение остановилось.

Он посмотрел на Сиэллу и в золотых глазах вспыхнуло что-то – нежность, обожание, преданность. Словно она была единственным светом в его мире. Единственным, что имело значение. Любовью всей его жизни.

– Обещаю, – прошептал он, и голос прозвучал хрипло, но живо. Настоящим.

Он поднял руку, коснулся её щеки нежно и трепетно, будто боялся, что она исчезнет.

А затем наклонился и поцеловал её.

Медленно, глубоко. С такой нежностью и страстью, что толпа ахнула, а затем взорвалась аплодисментами и восторженными криками.

Это был поцелуй мужчины, влюблённого до безумия. Поцелуй, в котором была вся его душа, всё его сердце.

Толпа вокруг ревела, гости поздравляли молодую пару.

Музыка заиграла снова – весёлая, ликующая. Сиэлла протянула руку Оберону.

И он взял её.

Они начали танцевать.

Плавно, изящно, идеально синхронно, будто отрепетировали это тысячу раз. Платье Сиэллы развевалось вокруг них, серебрилось при свете свечей. Она смотрела на него снизу вверх, улыбалась той самой нежной, застенчивой улыбкой.

А он смотрел на неё.

Только на неё.

Золотые глаза, полные обожания. Улыбка, мягкая и тёплая. Рука на её талии – бережная, защитная.

Что-то внутри меня сломалось окончательно и бесповоротно.

Слёзы хлынули потоком. Горячие, жгучие, размыли всё перед глазами, но я не отвела взгляд. Продолжала смотреть, как он танцует с ней. Как смотрит на неё. Как толпа аплодирует. Как Сиэлла улыбается той самой триумфальной, хищной улыбкой.

Два дня.

Всего два гребаных дня.

А я здесь. В этой камере. За решёткой, которую не могу открыть. В сотнях миль от него.

Беспомощная и бесполезная.

Сломленная.

– Оберон, – прошептала я, и голос сорвался в рыдание. – Прости меня… прости…

Зеркало вспыхнуло ярким серебристым светом, и образ начал растворяться – медленно, неохотно, словно хотело показать мне ещё больше, заставить страдать ещё сильнее.

Последнее, что я увидела, прежде чем видение исчезло окончательно, было его лицо.

Живое, улыбающееся, счастливое.

Но не для меня.

А потом осталась только тьма, в камере, что пахла плесенью и отчаянием.

С разбитым сердцем и окровавленными руками.

И никакой надеждой.

***

Время потеряло смысл во тьме этой камеры.

Я не знала, сколько ещё прошло времени. Знала только холод камня под щекой и собственное дыхание, рваное и хриплое, жалкое эхо того, кем я была раньше.

Жажда была хуже голода, хуже боли, хуже одиночества.

Горло пересохло так, что каждый вдох царапал изнутри, оставлял кровавый привкус на языке. Губы потрескались, и когда я провела по ним языком, почувствовала металл крови – единственную влагу, что осталась в этом проклятом месте.

Тело давно перестало слушаться. Руки онемели до локтей, пальцы не шевелились, будто их и не было вовсе. Голова гудела глухой, давящей болью, что пульсировала в висках в такт сердцебиению. Ноги… я не чувствовала ног. Не чувствовала ничего, кроме ледяного холода, что забирался под кожу, оседал в костях, превращал меня в статую из плоти и отчаяния.

Может, я умираю.

Мысль пришла тихо, почти мирно, и я не испугалась её. Может, это и к лучшему. Может, просто закрыть глаза, перестать бороться, позволить темноте забрать меня туда, где не будет больше боли. Где не будет видений Оберона, целующего другую. Где не будет этой пустоты в груди, что разрасталась с каждым вдохом.

Два дня.

Всего два гребаных дня до свадьбы.

Но какая разница, если я не доживу до завтра?

И тогда воздух в камере дрогнул – едва заметно, словно сама тьма вздохнула с сожалением.

Я не пошевелилась. Мне было всё равно.

– Упрямая до последнего, – произнёс голос, и в этот раз в нём не было издёвки. Не было игривых загадок или насмешливых предложений. Только что-то похожее на… уважение. – Сломала руны самой Морриган голыми руками за одну ночь. Впечатляюще. Глупо, но впечатляюще.

– Отвали, – еле слышно выдохнула я в пол, хриплым шёпотом.

По камере прокатился тихий смешок, мягкий, почти тёплый.

– Знаешь что, Видящая? – голос стал задумчивым, словно он поворачивал меня в руках, рассматривая со всех сторон. – Ты мне нравишься. Ты не продалась. Не согласилась на сделку, даже когда должна была, даже когда это был единственный выход. Даже когда умираешь в одиночестве. Это… редкость. Очень, очень редкая.

Я не ответила. Сил не осталось даже на злость, даже на то, чтобы открыть глаза и посмотреть в пустоту, откуда доносился этот голос.

– Так и быть, – произнёс он медленно, растягивая слова, словно принимал решение прямо сейчас. – Бесплатно. Без долгов, без цены, без обязательств. Просто потому, что ты это заслужила.

Сердце дрогнуло – слабо, неуверенно – но я не позволила надежде разгореться. У меня не было сил даже на надежду.

– Что? – выдохнула я, и это одно слово вытянуло последние остатки энергии из изломанного тела.

– Ты сломала их магию, – сказал голос мягко, почти нежно. – Но забыла о своей.

В воздухе повисла пауза, тяжёлая и звенящая.

Я попыталась понять, заставить мозг работать сквозь пелену слабости и боли, но мысли плыли, расползались, не складывались в смысл. Слова были там – близко, почти на кончике языка – но ускользали, как вода сквозь пальцы.

– Ты ищешь снаружи то, что внутри тебя, – произнёс голос нараспев, декламируя древнюю загадку, что звучала знакомо, будто я слышала её когда-то давно, в другой жизни.

Я попыталась нахмуриться, но даже лицевые мышцы не слушались.

– Что… это… значит? – с трудом выдавила я, делая паузу между словами, чтобы перевести дыхание, чтобы не захлебнуться собственной слабостью.

– Земля помнит своих детей, – продолжил голос, игнорируя вопрос. – Корни тянутся к корням. Кровь зовёт кровь.

– Не… понимаю, – прохрипела я, и отчаяние вернулось волной – острое, беспощадное, всепоглощающее. Слёзы жгли глаза, но даже плакать не было сил.

– Думай, – голос стал тише, словно удалялся в глубины камеры, растворялся в темноте. – Когда придёт время. Когда отчаяние станет достаточно сильным, чтобы сломать последние барьеры. Когда ты перестанешь бояться того, кто ты есть на самом деле.

– Подожди, – попыталась я крикнуть, но вышел лишь хриплый шёпот, едва слышный даже мне самой. – Объясни… пожалуйста…

Но голос рассмеялся в последний раз – тихо, звонко, и в смехе этом слышалась печаль, будто он сожалел о чём-то.

– Подумай, принцесса опавших листьев, – прошептал он, и звук растворился в темноте, оставив только эхо. – Подумай, кто ты. И всё станет ясно.

Тишина опустилась снова – холодная, пустая, безнадёжная.

А я лежала на камне и пыталась дышать сквозь боль, пыталась думать сквозь туман в голове.

Корни. Земля. Кровь.

Что это значит?

Но мозг отказывался работать. Слабость затягивала обратно в темноту, обещая покой, обещая забвение.

Я закрыла глаза.

Может, просто сдаться. Перестать бороться. Позволить этому месту забрать меня окончательно.

Но слова не давали покоя, крутились в голове, словно заклинание.

Корни тянутся к корням. Кровь зовёт кровь.

Что он имел в виду?

Земля помнит своих детей.

Я ищу снаружи то, что внутри меня.

Внутри…

Медленно, с трудом, я разжала пальцы и положила ладонь на холодный каменный пол. Камень был грубым под кожей, шершавым, древним. Сколько веков он лежал здесь, в этой забытой камере? Сколько жизней прошло над ним, не зная о его существовании?

Ты перестанешь бояться того, кто ты есть.

Кто я?

Пожалуйста, – прошептала я беззвучно, не зная, к кому обращаюсь – к голосу, к богам, к самой себе. Если ты меня слышишь… пожалуйста.

Сначала ничего.

Только холод и пустота, только звук собственного дыхания в тишине камеры.

Но потом…

Пульс.

Слабый и далёкий, как сердцебиение, спрятанное глубоко в недрах земли. Древнее. Терпеливое. Ждущее.

Тепло вспыхнуло под ладонью – крошечная искорка, едва заметная – но оно было. Растеклось по пальцам, растопило лёд на коже, поднялось по запястьям, забралось под кожу, проникло в вены.

Не обжигающее. Не болезненное. Мягкое, почти нежное, как прикосновение матери, которую я почти не помнила.

Земля узнавала меня.

Да, – прошептал голос в глубине сознания, и на этот раз в нём не было насмешки. Только одобрение, тихое и почти нежное. Вот так, принцесса. Наконец-то ты понимаешь.

Слёзы хлынули из глаз – горячие, жгучие – но теперь они были другими. Не от отчаяния. От облегчения. От узнавания чего-то, что всегда было внутри, но спало, ждало своего часа.

Я открыла глаза.

И увидела трещины.

Тонкие, почти незаметные линии расходились по камню под моими ладонями паутиной, ползли во все стороны, углублялись на глазах. Камень крошился, осыпался мелкими частицами, обнажая что-то под ним – влажную землю, тёмную и пахнущую жизнью.

Сердце забилось быстрее, прогнало часть холода из вен.

– Что… что я делаю?

Трещины расширились и углубились.

И из них…

Боги.

Из трещин начали прорастать корни.

Тонкие, зелёные, живые – они выползали из камня змеями, извивались, тянулись вверх, к бледному свету грибов на стенах. Один корень. Второй. Десяток. Они росли с каждым моим вдохом, крепли, становились толще, сильнее.

Запах ударил в ноздри – свежая земля после дождя, мох, влажная кора, что-то древнее и дикое, как сам лес, нетронутый цивилизацией. На языке появился привкус земли – терпкий, сладковатый, древний, будто я вдыхала саму жизнь.

Магия.

Она текла по венам горячей рекой, пьянящей и опасной, наполняла каждую клетку силой, что я не знала раньше. Силой, что всегда была моей, но спала, запечатанная, забытая.

Это моя магия.

Страх и восторг смешались в груди, сдавили горло, не дали вдохнуть.

– Нет, – прошептала я, и голос дрожал. – Это невозможно. Я не… я не фейри… я не могу…

Но корни не останавливались.

Они продолжали расти, становились толще, крепче, оплетали камни, тянулись к решётке. Пробирались сквозь щели в металле, обвивали прутья, сжимали их с силой, что не должна была существовать в чём-то таком живом и зелёном.

Металл начал трещать под давлением, изгибаться, ломаться. Решётка затрещала громче – протяжно, жалобно.

Один прут изогнулся и лопнул с оглушительным звоном. Второй. Третий. Металл не выдерживал натиска жизни, что вырывалась из-под земли, возвращала себе то, что было украдено.

А потом дверь камеры распахнулась одним резким движением – невидимая рука отшвырнула её с петель, и она упала на пол с грохотом, что прокатился эхом по коридору.

Белый свет вспыхнул ослепительно – яркий, тёплый, почти солнечный. Он заполнил весь проход, разлился по стенам камеры, прогнал тени и холод, что правили здесь веками.

Я зажмурилась, закрывая лицо руками, но свет пробивался сквозь пальцы, обжигал кожу – не болезненно, а успокаивающе, будто само солнце спустилось в эту забытую тьму.

Корни, что оплетали решётку, вздрогнули и замерли, признавая силу, что вошла в камеру. Силу, равную моей, но другую, измененную.

– Наконец-то я тебя нашёл, сестрёнка, – произнёс голос из света, и в нём звучала усталость, облегчение и что-то ещё – что-то, чего я не могла понять.

Сестра?

Сердце пропустило удар.

Я медленно опустила руки и посмотрела в свет.

И увидела его.