Мир был темнотой и болью.

Грубая ткань мешка царапала кожу лица, воздух был спёртым, пропитанным запахом пыли и чего-то затхлого. Я пыталась вдохнуть, но каждый вдох давался с трудом, лёгкие горели. Голова раскалывалась, пульсируя тупой болью в виске, там, где меня ударили.

Меня тащили грубо и безжалостно. Чьи-то руки впивались в плечи, ногти прокалывали тонкую ткань туники, впивались в кожу. Ноги волочились по неровному полу. Я чувствовала холодный камень сквозь тонкую подошву сапог, слышала скрежет и эхо шагов.

Мужские голоса, грубые, полные презрения.

– …лёгкая, как перышко… смертная дрянь…

– …госпожа сказала аккуратно…

Хриплый смех, отразившийся от каменных стен.

– Думаешь, он правда придёт за ней? Король Лета за этой? – Фырканье, полное издёвки. – Жалкая девчонка. Наверняка он уже забыл о ней, трахает кого-то другого.

– Не наше дело думать. Делаем, что велено, получаем плату.

– Да я бы её бесплатно поразвлекал…

Ещё один голос, более низкий, с угрозой:

– Попробуй, и госпожа снимет с тебя кожу. Она хочет её целой.

Смех стих, сменившись недовольным ворчанием.

Я попыталась пошевелиться, дёрнуться, но тело не слушалось. Голова кружилась, мысли путались, словно кто-то залил мой мозг патокой. Руки были свободны, я не чувствовала кандалов, но левое запястье горело. Там, где была метка Оберона, кожа пылала так, словно её прижгли раскалённым железом.

Что-то холодное и тяжёлое сдавливало запястье.

Нет.

Я попыталась нащупать внутри себя ту золотую нить – связь, что пульсировала между мной и Обероном, что заставляла моё сердце биться в унисон с его. Но там была только пустота. Зияющая, ледяная, неправильная.

Паника вспыхнула где-то глубоко в груди, но я задавила её. Не сейчас. Думай, Кейт. Думай.

Мы шли долго по лабиринту коридоров, спускались по лестницам. Воздух становился холоднее, более влажным, пропитанным запахом плесени и гнили. Где-то капала вода, размеренно и монотонно. Доносились далёкие стоны, человеческие или нет, понять было невозможно.

Тюрьма или подземелье.

Наконец шаги замедлились. Скрежет металла – ключ в замке, решётка, открывающаяся со скрипом.

– Бросайте её, – приказал один из голосов.

Руки, державшие меня, разжались, и меня швырнули вперёд.

Я упала жёстко и неуклюже. Колени пронзила боль, ладони впечатались в неровный, влажный пол, и что-то острое оцарапало кожу. Из горла вырвался сдавленный стон.

– Жалкая, – фыркнул тот же голос. – Даже на ногах не держится.

– Может, всё же развлечёмся, пока госпожа не пришла? – Другой голос, более молодой, с похотливыми нотками. – Смертная всё равно никому не расскажет. Госпожа не узнает…

– Заткнись, придурок. Приказ был ясен, её не трогать. Пока госпожа сама не решит, что с ней делать. Хочешь, чтобы она сняла с тебя шкуру заживо? Я видел, как она это делает.

Недовольное ворчание, потом тишина.

Я слышала, как они отходят, их шаги удаляются. Решётка захлопнулась, а потом тишина.

Я лежала на полу, тяжело дыша сквозь грубую ткань мешка, пытаясь собрать мысли. Голова всё ещё кружилась, но туман постепенно рассеивался. Боль в виске пульсировала, но я могла думать. Могла двигаться.

Мешок… Сначала – мешок.

Я попыталась поднять руки к голове, но левая рука вспыхнула болью. Железный браслет впился в кожу, и я почувствовала, как что-то тёплое стекает по ладони. Я сжала зубы и, игнорируя боль, нащупала край мешка.

Грубая верёвка стягивала его у основания шеи. Я попыталась развязать узел, но пальцы дрожали, не слушались. Узел был тугим, затянутым до предела.

– Чёрт, – выдохнула я сквозь ткань. Голос прозвучал хрипло, горло саднило.

Я дёрнула сильнее, ногти впились в верёвку, царапая кожу. Наконец узел поддался. Я сдернула мешок с головы и жадно вдохнула.

Воздух был холодным, влажным, но свежим. Я закашлялась, пытаясь прочистить лёгкие, и наконец открыла глаза.

Камера была небольшой, может, три на четыре метра. Стены из тёмного камня, покрытые влагой и мхом. Неровный пол, холодный, с трещинами. В углу ржавая решётка, за которой виднелся узкий коридор. И свет…

Не полная темнота. По стенам, в трещинах камня, росли бледно-зелёные грибы, светящиеся тусклым, призрачным светом. Они отбрасывали длинные тени, делая камеру ещё более зловещей, но, по крайней мере, я могла видеть.

Я попыталась встать, оперлась ладонями о пол и с трудом поднялась на колени. Голова закружилась, перед глазами вспыхнули искры, но я сжала зубы и заставила себя подняться. Сначала на одно колено, потом на ноги.

Стой… Дыши… Ты справишься.

Я посмотрела на своё левое запястье. Его обвивал тонкий, но прочный железный браслет с вырезанными рунами. Под ним кожа была красной, воспалённой, и там, где метка Оберона когда-то пульсировала золотым светом, теперь было только мёртвое пятно. Никакого тепла. Никакой связи.

Конечно – то, что причиняет вред фейри, железо, естественно блокирует магию. Проще и эффективнее средства не найти. Горький смешок прорвал удушающую тишину, но вместе с ним вспыхнула и ярость – горячая, яркая, ядовитая.

Я подошла к решётке и вцепилась в холодные прутья, словно они могли удержать меня от падения в бездну. Металл обжёг ладони ледяным укусом.

– Эй! – Голос вырвался из горла осколком разбитого стекла, хриплым и режущим. – ЭЙ! Вы, ублюдки! Вернитесь сюда!

Эхо подхватило мой крик, швырнуло его об каменные стены и вернуло искажённым призраком – словно сама темница надо мной издевалась.

Я рванула решётку изо всех сил. Металл протяжно взвыл, но остался неподвижен, как надгробие.

– ВЕРНИТЕСЬ! – Ярость вспыхнула в груди белым пламенем, выжигая страх дотла. – Вы совершаете чёртову ошибку! Оберон найдёт меня! Он найдёт меня, и тогда он превратит ваши кости в пыль!

Сначала плотная, давящая тишина, а потом раздался далёкий смех, насмешливый и равнодушный.

– Кричи, смертная! Здесь тебя никто не услышит!

Ярость накрыла волной. Я снова дёрнула решётку, затем ударила по ней ладонью – раз, другой. Боль пронзила запястье, но я не остановилась.

– Я не жалкая смертная, вы, тупые уроды! – выкрикнула я. – Я Видящая! Я взламывала системы, которые считались неприступными! Выжила в мире, где за мной охотилась мафия! Я украла артефакты из-под носа фейри-полиции! И когда я выберусь отсюда – а я выберусь – я лично прослежу, чтобы вы сдохли в агонии!

Смех оборвался. Тишина сгустилась, стала тяжёлой.

Потом раздались шаги. Медленные, размеренные, приближающиеся.

Я отступила от решётки, сжала кулаки. Пальцы побелели. Если он войдёт – я вцеплюсь ему в горло зубами. Пусть я без оружия, пусть тело дрожит от усталости и боли, но я не стану покорной овцой перед волком.

Фигура выступила из тени коридора – высокая, с широкими плечами, как дверной проём. Тёмный плащ скрывал очертания, но голос я узнала – тот самый, что издевался надо мной, пока меня тащили по этим проклятым коридорам. В зеленоватом свете грибов его лицо казалось вырубленным из грубого камня – широкий нос, маленькие глазки, утонувшие в складках плоти, полные злобы, что тлела, как угли.

– Ты много лаешь, смертная, – процедил он сквозь зубы, и усмешка исказила его рот. – Видящая? Украла артефакты? – Смех вырвался из его горла, хриплый и мокрый. – И где они теперь? А где ты? В клетке, как паршивая крыса, что попалась в капкан.

Я выпрямилась, подняла подбородок. Встретила его взгляд прямо.

– А ты – жалкий пёс, который прячется за юбкой своей госпожи, – выплюнула я, и слова были ядом на языке. – Держу пари, ты даже ссать без её разрешения не можешь. Жалкий, трусливый ублюдок.

Его лицо перекосилось, словно маска треснула. Он рванулся к решётке, схватился за прутья так, что костяшки побелели.

– Ещё одно слово, – прошипел он, и голос стал тише, опаснее, – и я вырву этот язык голыми руками. Медленно, мучительно. Буду слушать, как ты захлёбываешься собственной кровью.

– Попробуй, – бросила я, и в моём голосе была сталь. – Посмотрим, что твоя госпожа сделает с тобой потом. – Я прищурилась. – Кто она, кстати? Королева-мать? Решила наконец избавиться от неудобной смертной?

Фейри усмехнулся низко и неприятно.

– Королева-мать? – Он фыркнул. – Ты понятия не имеешь, во что влипла, девчонка. Моя госпожа куда страшнее, чем какая-то надменная фейри-королева. Она тебя живьём изнутри выпотрошит и заставит смотреть, как скармливает твои внутренности воронам.

Холод скользнул по позвоночнику. Не королева-мать. Кто-то другой.

– И кто же эта страшная госпожа? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Или ты слишком труслив, чтобы сказать её имя вслух?

Фейри дёрнулся, словно хотел открыть решётку, но остановился. Его маленькие глазки сузились.

– Ты узнаешь очень скоро, – прошипел он. – И тогда ты будешь умолять о смерти. Будешь ползать на коленях, и молить о пощаде. Но её не будет.

Он плюнул. Слюна пролетела между прутьями, упала у моих ног. Потом развернулся и ушёл. Тяжёлые шаги удалились по коридору, растворились в темноте, и я осталась одна.

Только тогда я позволила себе выдохнуть. Руки дрожали от адреналина, от ярости, от страха, который я не показала. Я прислонилась спиной к стене и медленно сползла на пол. Холодный камень впился в кожу сквозь тонкие штаны и тунику. Я подтянула колени к груди, обхватила их руками.

Левое запястье пульсировало болью, каждый удар сердца отдавался под кожей.

Я посмотрела на браслет, на мёртвое пятно, где когда-то пульсировала метка Оберона. Теперь там была только пустота. Руны, вырезанные в металле, светились тусклым серебром в призрачном свете грибов – древние, блокирующие всё, что связывало меня с ним.

Связь разорвана.

Оберон – мысленно позвала я в пустоту. – Где ты? Ты понял? Ты понял, что рядом с тобой – не я? Или ты спишь, обнимая её, думая, что держишь меня?

Мысль впилась в сердце, как нож под рёбра.

Я открыла глаза. Светящиеся грибы росли по стенам – сотни мелких точек, бледно-зелёных, мерцающих, как звёзды в ядовитом небе. Красивые и мёртвые одновременно. Свет их был холодным, чужим – он не грел, не утешал, только делал тени длиннее, а тьму гуще.

Подземелье. Где-то в глубинах Подгорья.

Но где? В каком из забытых богами углов этого проклятого мира?

Я не знала. Время здесь теряло смысл – минуты растягивались в часы, или, может, прошли уже дни. Я не знала, сколько прошло с того момента, как мешок накинули мне на голову в коридоре дворца.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони, пробили кожу – острая боль, якорь в реальности.

Не сейчас… Не здесь… Не буду ломаться.

Я не буду плакать. Не стану молить о пощаде, я не сдамся.

Я выживала на улицах Белфаста, когда мир пытался сожрать меня заживо. Выбиралась из разборок с мафией, когда ножи были в сантиметре от горла. Обводила вокруг пальца торговцев Чёрного Рынка, что продали бы родную мать за горсть монет. Я – Видящая.

И я выберусь отсюда.

Я положила голову на колени, закрыла глаза. Прислушалась к тишине, к капанью воды где-то в глубине лабиринта, к собственному дыханию, к биению сердца, глухому и упрямому.

И где-то глубоко внутри, сквозь пустоту, сквозь железные оковы, я почувствовала что-то слабое и далёкое. Тонкое, как шёлковая нить, протянутая через бездну.

Не связь с Обероном. Это было… другое.

Тепло как первый луч рассветного солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи.

Я замерла и затаила дыхание.

Та связь, что вспыхнула между мной и Алистором на том холме. Та невидимая нить, что я не понимала, но чувствовала. Золотая, тонкая, пульсирующая где-то в груди, рядом с сердцем.

Она была там. Едва ощутимая, почти призрачная, но настоящая и живая.

Я прижала руку к груди, туда, где эта странная связь светилась слабым теплом, словно тлеющий уголёк в пепле. И прошептала в темноту, обращаясь к тому, кто, возможно, даже не слышал:

– Алистор. Если ты чувствуешь это… если эта чёртова связь работает в обе стороны… – Голос дрогнул, сорвался на полушёпот, но я заставила себя продолжить: – Найди меня. Пожалуйста. Найди меня.

Тишина ответила. Только капанье воды – мерное, как отсчёт времени – и призрачный свет грибов, что мерцал на стенах, как дыхание умирающего.

Но я держалась за это слабое тепло. Вцепилась в него, как утопающий хватается за обломок корабля в бушующем море.

Потому что это было всё, что у меня осталось.

***

Время в темнице теряло смысл. Может, прошёл час. Может, три. Может, всего несколько минут – в этой проклятой дыре невозможно было понять.

Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и считала удары собственного сердца. Раз… Два… Три… Сто двадцать семь… Двести сорок три.

Голова всё ещё раскалывалась, но туман в мозгу рассеялся. Я могла думать и анализировать.

Железный браслет на запястье блокирует связь с Обероном. Значит, "госпожа" знает о метке. Знает, что между нами есть что-то, что нужно заблокировать.

Гламур в коридоре дворца. Совершенный, до мельчайших деталей, моё лицо, моя фигура, мой голос. Хотя лицо я не видела, только слышала, как она говорит моим голосом. Такое не сделает кто попало. Это требует мастерства. И близкого знакомства с оригиналом.

Подземелье. Где-то в Подгорье, но где именно? Летний Двор? Или за его пределами?

Стражники говорили, что "госпожа" хочет меня целой. Для чего? Приманка для Оберона? Или что-то ещё?

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Если это приманка – значит, она рассчитывает, что Оберон придёт. А если он придёт…

Мысль оборвалась на полуслове.

Шаги.

Я услышала их издалека – мягкие, размеренные, совсем не похожие на грубую поступь стражников. Лёгкие, почти бесшумные.

Я поднялась на ноги, прислонилась к стене. Мышцы напряглись, готовые к драке или бегству, хотя бежать было некуда.

Шаги приближались. Эхо отражалось от каменных стен, множилось, заполняло пространство.

А потом – свет.

Не призрачное зеленоватое мерцание грибов. Настоящий свет – тёплый, золотой, как летнее солнце. Он пролился по коридору, разогнал тени, заставил меня прищуриться.

Фигура появилась у решётки высокая и стройная. Платье из серебристого шёлка, струящееся, словно жидкий металл, облегающее каждый изгиб фигуры с пугающим совершенством. Волосы серебряные, почти белые, ниспадающие волнами до талии, каждая прядь переливалась в свете фейри-огня, словно лунный свет, застывший в нитях. Идеально красивое лицо, точёное, с высокими скулами, острым подбородком и полными губами, изогнутыми в улыбке.

Но глаза…

Фиалковые, глубокие, завораживающие, цвета ночных цветов, что растут в тени старых лесов. И холодные, так сильно, что я почувствовала, как мороз пополз по коже.

Она держала в руке небольшой светящийся шар, заключённый в стеклянную сферу. Свет исходил от него мягкими волнами, отбрасывая серебряные блики на её лицо, на волосы, делая её похожей на призрак или видение.

Сиэлла.

Я отшатнулась на шаг. Сердце колотилось так, что я слышала пульс в ушах.

Сиэлла остановилась перед решёткой и посмотрела на меня. Фиалковые глаза скользнули по моему лицу, по спутанным волосам, по разорванной тунике, по железному браслету на запястье – медленно, оценивающе, с ледяным любопытством.

– Ну вот мы и встретились, – произнесла она. Голос был мелодичным, текучим, как струи воды по камням горного ручья. – Наконец-то.

Я не ответила. Горло сжалось, слова застряли где-то глубоко внутри. Страх и ярость боролись в груди, душили друг друга.

Сиэлла улыбнулась – медленно, растягивая губы, обнажая белоснежные зубы.

– Ты даже красивее, чем я помнила, – продолжила она, слегка наклонив голову. Серебряные пряди соскользнули с плеча, упали вперёд, обрамляя лицо. – Конечно, для смертной. Эти рыжие волосы… зелёные глаза… да, я понимаю, почему Оберон так одержим тобой. У него всегда была слабость к… необычным вещам.

Я сжала челюсти. Заставила себя дышать. Раз, два, не реагируй. Не давай ей того, чего она хочет.

– Молчишь? – Сиэлла рассмеялась – тихо, почти интимно. – Как мило. Я слышала, ты дерзкая. Острая на язык. Не боишься огрызаться даже на королей. А теперь? Сидишь в клетке, как птичка с подрезанными крыльями, и боишься открыть рот.

Ярость вспыхнула в груди, яркая и жгучая, прожгла страх, оставив только пепел.

– Если ты пришла сюда, чтобы потешить своё эго, – процедила я сквозь зубы, голос прозвучал хрипло, но твёрдо, – то зря тратишь время. У меня есть дела поважнее, чем слушать бред ревнивой самки.

Улыбка Сиэллы не дрогнула. Но что-то в её глазах изменилось – вспыхнуло и погасло так быстро, что можно было принять за игру света.

– Дерзость, – произнесла она мягко, почти с одобрением. – Да, это в тебе есть. Оберон всегда любил тех, кто не боится огрызаться. Это… – она замолчала, облизала губы, – развлекает его, но ненадолго.

Она сделала шаг ближе к решётке, подняла светящийся шар выше, чтобы свет упал мне прямо в лицо. Я прищурилась, но не отвела взгляда.

– Но дерзость – это всё, что у тебя есть, смертная. Ты слабая… Жалкая… Ты проживёшь, что? Ещё пятьдесят, шестьдесят лет, если повезёт? А потом умрёшь и сгниёшь в земле. А Оберон будет жить вечно. И через сто лет он даже не вспомнит твоё имя.

– Зато ты его точно запомнишь, – выплюнула я, и слова были ядом на языке. – Когда он бросит тебя ради следующей игрушки. Или ты думаешь, что ребёнок изменит что-то? Что он женится на тебе и будет верным мужем?

Сиэлла замерла. Улыбка сползла с её лица, как маска, обнажив что-то тёмное, холодное.

– Осторожнее, смертная, – прошипела она, и в голосе появилась сталь. – Ты не знаешь, с кем разговариваешь.

– Я знаю, – ответила я, и моё лицо исказила усмешка. – Ты – та, что беременна от мужчины, который даже не любит тебя. Та, что решила похитить меня, потому что не смогла удержать его по-другому. Жалкая, отчаявшаяся сука, которая хватается за соломинку.

Тишина повисла, между нами, тяжёлая и звенящая.

А потом Сиэлла рассмеялась.

Это был не истеричный смех, не визг ярости. Это был низкий, мелодичный смех, полный искреннего веселья.

– О, дорогая, – произнесла она, вытирая уголок глаза. – Ты действительно думаешь, что я похитила тебя из-за ревности? Что я… – она снова рассмеялась, и звук отразился от каменных стен, множась, заполняя пространство, – хватаюсь за соломинку?

Она шагнула ещё ближе, почти прижалась к решётке. Свет от шара упал на её лицо, и я увидела её глаза – холодные, расчётливые, полные торжества.

– Глупая смертная девчонка, – прошептала она. – Я похитила тебя не потому, что боюсь тебя. Я похитила тебя, потому что ты – самое ценное, что есть у Оберона. Единственное, что он не может потерять, не сломавшись.

Сердце пропустило удар.

– Не понимаю… – выдохнула я, и голос прозвучал чужим и далёким.

Сиэлла улыбнулась – и в этой улыбке было что-то хищное, торжествующее.

– А тут и нечего понимать, – произнесла она почти ласково.

И взмахнула рукой.

Воздух вокруг неё задрожал, исказился, словно я смотрела сквозь волны горячего воздуха над асфальтом. Серебряные волосы потемнели, потускнели, превратились в седые, спутанные пряди. Гладкая кожа покрылась морщинами – глубокими, изрезавшими лицо, как шрамы. Фиалковые глаза потускнели, стали мутными, водянистыми. Стройная фигура сгорбилась, ссохлась, платье из серебристого шёлка превратилось в грубую тёмную ткань, залатанную и рваную.

Старуха.

Согбенная, изуродованная временем или магией. С костлявыми руками, покрытыми пятнами, и лицом, на котором когда-то могла быть красота, но теперь осталась только гниль.

Ведьма из Белфаста.

– Морриган? – Имя сорвалось с губ, прежде чем я успела сдержаться. Голос прозвучал задушенным, неверящим.

Я отшатнулась от решётки, и спина врезалась в каменную стену с такой силой, что боль пронзила плечо острой вспышкой. Но я не почувствовала. Только холод. Только ужас, ползущий по позвоночнику, забирающийся под кожу.

Это невозможно.

Ведьма из мира смертных, что помогла нам, та ведьма, что сказала, где искать артефакты и сулила помощь…

И Сиэлла, идеально красивая фейри из Дома Шиповника, с серебряными волосами и фиалковыми глазами…

Один и тот же человек.

Морриган – или то существо, что стояло передо мной – рассмеялась. Хриплый, рваный смех, что царапал слух, как ржавые гвозди по стеклу.

– Вот теперь ты понимаешь, – прохрипела она, и голос был совсем другим – древним, полным злобы и боли. – Вот теперь видишь, смертная девчонка.

Она подняла костлявую руку, провела кривыми пальцами по лицу, по морщинам, по обвисшей коже.

– Что ожидать от немощной старухи в мире смертных? – продолжила она, и в голосе зазвучала издёвка.

– Никто не видит. Никто не подозревает. Жалкая ведьма, торгующая дешёвыми предсказаниями за грош в захудалой лавке в смертном мире. – Она усмехнулась, обнажив жёлтые, кривые зубы. – А я, между прочим, вынашивала план мести столетиями. Набиралась опыта, сил, знаний. Чтобы в конце концов уничтожить Оберона так же, как он уничтожил меня.

Её голос дрожал – не от старости, не от слабости. От ярости. Древней, выжженной в душу, спрессованной веками в алмазную твёрдость ненависти.

Мои мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья непонимания.

Мутные глаза впились в меня – и в их глубине я увидела что-то, от чего кожа покрылась мурашками. Боль, ярость, безумие.

– Хочешь спросить, что он сделал? – Голос был тихим, почти нежным, но в нём звучала насмешка.

– Сначала – ничего плохого. – Она сделала шаг ближе к решётке, костлявые пальцы обхватили прутья. – Он соблазнил меня. Обещал мне то, что обещают все влюблённые. Я была молодой, глупой, влюблённой до безумия. Не из знатного дома, не из благородных семей. Простая фейри. Но красивая. Достаточно красивая, чтобы он выбрал меня.

Голос её дрожал, срывался на хрип.

– Я отдала ему всё. Своё сердце. Свою душу. Каждый вздох. Я думала… – она замолчала, сглотнула, и звук был мокрым, болезненным. – Я думала, что мы будем вечно вместе. Что наша любовь особенная. А потом… – губы дрогнули, исказились в гримасе боли, – потом я забеременела.

Она замолчала. В камере повисла тишина, тяжёлая, как надгробная плита.

– Я сказала ему, – продолжила Морриган, и в голосе зазвучало что-то надломленное, почти нежное. – Я была так счастлива. Думала, он тоже обрадуется. Но он… он испугался. Я видела это в его глазах. Он был молод тогда, безрассуден, не готов к такому. Но сказал, что позаботится обо мне. Что всё будет хорошо. Я поверила.

Слёзы блеснули в мутных глазах.

– Три месяца он навещал меня. Реже, чем раньше. Но приходил. Спрашивал, как я. Я видела, что он старается. Что пытается быть рядом. Но также я видела, как он смотрит на других. Как его взгляд скользит мимо меня, ищет новизны, свободы. Он не хотел быть в клетке. Я это понимала даже тогда. Но я надеялась… – голос сорвался, – я так надеялась, что ребёнок всё изменит.

Она провела костлявой рукой по лицу, смахивая слёзы.

– А потом я потеряла его. Нашего ребёнка. Выкидыш… Кровь… Боль… Пустота внутри, словно кто-то вырвал часть души и оставил дыру, которая никогда не заживёт.

Голос дрогнул, стал тише, почти шёпотом.

– Я лежала в постели, истекая кровью, и звала его. Он пришёл один раз. Постоял у двери, посмотрел на меня… и я увидела это в его глазах. Облегчение. Он пытался скрыть, но я видела. Он был свободен. Больше никаких обязательств. Никаких цепей. Он прислал лучшего целителя. Велел позаботиться обо мне. Но сам… – она сглотнула, и звук был мокрым, болезненным, – сам больше не вернулся.

В её голосе не было обвинения. Только боль. Глубокая, выжигающая, превратившая любовь в яд.

– Я слышала его смех из других покоев. Видела, как он гуляет с другими. Жизнь шла дальше. Для него. Но не для меня. Я звала его, приходила. Умоляла просто поговорить, просто вспомнить то, что было между нами, нашего ребёнка, который так и не родился. А он… – слеза скатилась по морщинистой щеке, – он смотрел на меня, как на незнакомку. Как на назойливую тень из прошлого. Сказал, что сожалеет. Что между нами было хорошо, но теперь пора двигаться дальше. Что я должна отпустить.

Голос её стал глухим, мёртвым.

– Отпустить… Словно ребёнка можно отпустить. Словно любовь, что сожрала меня целиком, можно просто выбросить, как старое платье. Я не могла. Я не хотела. Я продолжала приходить. И тогда он велел стражам не пускать меня. Сказал, что это нездоровая одержимость. Что мне нужна помощь. Но я не хотела помощи. Я хотела его. Только его.

Она замолчала, прижала руку к груди, туда, где когда-то билось сердце, полное любви.

– Меня выставили из дворца. Я потеряла всё. Разум, надежду, красоту. Магия внутри меня начала гнить, отравленная болью и ненавистью. Я превратилась в это. – Она провела рукой по морщинистому лицу, по согбенному телу. – В чудовище, пожираемое изнутри памятью о том, что потеряла.

В её глазах плясали тени безумия.

– Я скиталась столетиями. И с каждым годом любовь внутри меня не угасала. Она тлела, превращалась в ярость, в ненависть, но не исчезала. Я всё ещё вижу его лицо каждую ночь. Слышу его голос. Чувствую его прикосновения. Семьсот лет, а я всё ещё люблю его и ненавижу одновременно. До безумия, до того, что хочу видеть его сломленным так же, как сломлена я.

Она подняла голову, и фиалковые глаза, проступившие сквозь гламур старухи, горели лихорадочным блеском.

– Он не виноват, понимаешь? – прошептала она, и в голосе звучала страшная нежность. – Он просто был собой. Свободным, диким, королём, который никому не принадлежит. Но это не делает боль меньше. Не возвращает того, что я потеряла. И если я не могу быть с ним… – голос оборвался, стал жёстче, – то пусть он почувствует хоть каплю того, что чувствовала я все эти годы.

Она отпустила решётку, сделала шаг назад. Воздух вокруг неё снова задрожал, и старуха начала меняться. Кожа разгладилась, волосы посветлели, спина выпрямилась. Сиэлла снова стояла передо мной – идеальная, прекрасная, смертоносная.

– Я вернулась в его жизнь, – произнесла она мягко, почти мечтательно. – Под гламуром. Под личиной. Но это не просто иллюзия, не обычная магия фейри, что рассеивается при прикосновении к железу или воле королей.

Она подняла руку, и воздух вокруг её пальцев задрожал, исказился. Тени сгустились, потемнели, превратились в нечто живое, ползучее.

– Это магия другого порядка, – прошептала она, и в голосе зазвучало благоговение, граничащее с безумием. – Дарованная мне Мёртвым Господином. Тем, кто скоро возродится из Бездны Забвения и захватит власть в Подгорье. Тем, чьё имя нельзя произносить вслух, чтобы не привлечь его внимание раньше времени.

Холод пополз по позвоночнику. Бездна Забвения. Что за херня?!

– Место между мирами. Глубже Подгорья. Темнее ночи. Там, где заточены те, кого сами фейри боятся называть по именам. Древние… Проклятые… Те, кто правил до Дворов, до королей, до того, как мир разделился на свет и тьму.

– Бездна Забвения, – прошептала я, и слова обожгли язык, словно я произнесла проклятие.

Морриган – Сиэлла – улыбнулась, и улыбка была полна торжества.

– Да, дорогая. Место, куда не ступает нога смертных и фейри. Где правят Забытые Боги и Мёртвые Лорды. Я нашла путь туда. Столетия поисков жертв и крови. Я отдала им всё, что осталось от моей души, в обмен на силу. Силу, что превосходит магию королей. Что обманывает их чувства, их инстинкты, саму их суть.

Она сжала кулак, и тени вокруг её руки сгустились, превратились в чёрную дымку, что пожирала свет.

– Гламур фейри – это иллюзия, наложенная на реальность. Король видит сквозь неё, потому что его магия сильнее. Но магия Бездны… – она замолчала, провела языком по губам, – она не создаёт иллюзию. Она переписывает реальность. Меняет саму ткань бытия. Когда я стою перед Обероном в облике Сиэллы, я не притворяюсь ей. Я становлюсь ей полностью. До последней клетки. До последнего вздоха. Их магия, их инстинкты, их королевская сущность – всё скажет им, что перед ними та, кем я кажусь. Потому что в этот момент я и есть она.

Желудок свело. Тошнота подступила к горлу.

– Это невозможно, – выдавила я. – Такой магии не существует.

– Не существовало, – поправила Морриган, и в голосе зазвучала гордость. – До тех пор, пока Мёртвый Господин не даровал её мне. В обмен на услугу, которую я окажу, когда он вернётся. А он вернётся. Скоро…. Печати, что держат его в Бездне, ослабевают. Мир фейри погряз в хаосе – Король Лета изгнан, Двор Света возродился из пепла под властью плута и трикстера, королева-мать плетёт интриги, самозванка сидит на снежном троне, а новый король тьмы не может совладать с магией его нового двора. Это идеальное время для его возвращения.

Она шагнула ближе к решётке, и свет от фейри-огня упал на её лицо, обнажив фанатичный блеск в фиалковых глазах.

– И когда он придёт, когда возьмёт власть над Подгорьем, я буду рядом с ним. Его жрица. Его правая рука. Награждённая за столетия служения. А Оберон… – улыбка исказила её губы, – Оберон будет лежать в пыли, сломленный, разрушенный, лишённый всего. Как я когда-то.

В камере воцарилась тишина, душная и тяжёлая.

Я смотрела на неё – на эту женщину, что когда-то любила так сильно, что любовь превратилась в яд, разъевший душу изнутри. Что отдала себя чему-то настолько тёмному, настолько древнему, что даже фейри шептались об этом с ужасом.

– Ты продала душу демону, – прошептала я. – Ради мести. Ради мужчины, который давно забыл твоё имя.

Морриган замерла.

– Он не забыл, – процедила она сквозь зубы. – Он просто не знает, что я та самая. Но он вспомнит. О, он вспомнит. Когда я буду стоять над твоим телом, когда твоя кровь будет стекать по моим рукам, когда он упадёт на колени и взмолится о пощаде – я сброшу гламур. И он увидит меня. Настоящую. Ту, что любила его столетиями. Ту, что любит до сих пор. Даже сейчас. Даже ненавидя.

Голос её дрогнул, сорвался на хрип.

– И тогда он поймёт, что потерял, что уничтожил, что мог иметь, если бы только… – она замолчала, отвернулась. – Если бы только посмотрел на меня так, как смотрит на тебя.

Она стояла спиной ко мне, плечи дрожали от сдерживаемых рыданий или ярости, я не могла понять.

Мысли закружились в голове, пытаясь найти зацепку, слабое место в её плане. И вдруг – как вспышка молнии.

– А как же настоящая Сиэлла? Если проверят… не может быть всё так гладко. Они не дураки. Королева-мать, Элдрик, придворные – они знают её. Знают её семью, её прошлое. Рано или поздно кто-то заметит. Кто-то усомнится.

Морриган медленно обернулась. На лице играла улыбка – холодная, торжествующая.

– Ты права, смертная, – произнесла она мягко. – Они не дураки. Поэтому я позаботилась об этом заранее.

Холод пополз по позвоночнику.

– Что ты сделала? – прошептала я.

– Настоящая Сиэлла из Дома Шиповника, – Морриган провела языком по губам, словно смакуя каждое слово, – умерла три месяца назад. Тихо и незаметно. В её поместье на границе Летнего Двора, куда она уединилась после ссоры с семьёй. Никто не знал. Никто не видел. Я позаботилась об этом.

Желудок свело.

– Ты убила её, – выдавила я.

– Я освободила её, – поправила Морриган, и в голосе не было ни капли раскаяния. – От жизни, что была бы потрачена впустую. Она была никем. Красивой пустышкой из благородного дома, что мечтала о короле, но никогда бы не получила его. Я дала её существованию смысл. Цель.

Ужас сжал горло.

– А беременность? – прошептала я. – Твоя мнимая беременность.

Морриган рассмеялась – низко, мелодично, и звук отразился от каменных стен, множась.

– О, дорогая. Ты думаешь, я не предусмотрела это? – Она прижала руку к животу, и улыбка стала шире. – Магия Бездны творит чудеса. Мой живот растёт. Моё тело меняется. Любой целитель, проверяющий меня, почувствует жизнь внутри. Сердцебиение. Магическую ауру ребёнка. Потому что магия переписывает реальность, помнишь? Я не притворяюсь беременной. Я беременна. Во всех смыслах, что имеют значение для фейри.

Она замолчала, наклонила голову, и в глазах вспыхнуло что-то безумное.

– Конечно, когда магия Мёртвого Господина больше не будет мне нужна, когда он вернётся и заберёт свой дар обратно… иллюзия рассеется. Но к тому моменту… – она усмехнулась, – Оберон будет уже мёртв или сломлен. А мне плевать, что подумают остальные. Их мир будет лежать в руинах.

Я прижалась спиной к стене, пытаясь переварить услышанное. Мысли метались, складывались в картину, ужасающую в своей завершённости.

И тут до меня стало медленно доходить. Как ростки, пробивающиеся сквозь мёрзлую землю – по одному, болезненно, оставляя трещины в понимании реальности.

Печати на спине Оберона. Выжженные, древние, пульсирующие тёмной магией.

Изгнание. Три месяца в коме в мире смертных.

Морриган в Белфасте. Гримы… Пророчество… Артефакты…

Всё это – не случайность. Не стечение обстоятельств.

Всё это – она.

– Подожди, – выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, задушенно. – Так это ты… это ты выжгла на его спине Печати?

Морриган замерла. Обернулась, и пальцы скользнули по холодным прутьям решётки с почти ласковой медлительностью. На лице играла улыбка.

– А ты не такая глупая, как я думала, – произнесла она мягко, с одобрением. – Да, дорогая. Конечно, я.

Она рассмеялась – тихо, почти нежно.

– Я долго следила за Обероном. Годы… Десятилетия… Ждала подходящего момента. И вот он настал. – Голос её стал жёстче, наполнился злорадством. – Оберон в своей вспыльчивости, в своей жажде мести, в своей гордыне делал глупость за глупостью. Стычка с Королём Зимы. Нарушение древних договоров. Он сам вырыл себе яму, а я просто… подтолкнула.

Холод пополз по позвоночнику.

– Когда он был ослаблен после битвы, когда его магия истощилась, я пришла. Под гламуром. Он даже не понял, что произошло. Я выжгла Печати Изгнания на его спине – древнюю магию Бездны, что запечатывает силу фейри, превращает их в смертных. А потом… – она усмехнулась, – я выкинула в мир людей. В леса Северной Ирландии, где его нашли люди, изрезанного, без сознания, без прошлого.

Морриган шагнула ещё ближе, почти прижалась лицом к решётке. Фиалковые глаза горели лихорадочным блеском.

– Видишь ли, существует забытая легенда. Древняя, старше Дворов, старше королей. – Голос её стал тише, почти благоговейным. – Легенда о половинках душ. О том, что когда мир был молод, Древние – те, кто правили до фейри – благословляли избранных. Связывали их души невидимыми нитями. Две половинки одного целого. Разделённые временем, пространством, мирами. Но всегда тянущиеся друг к другу. Всегда ищущие. И когда они встречаются… – она замолчала, и улыбка стала шире, – связь становится неразрывной. Сильнее любой магии. Сильнее смерти.

Дыхание перехватило.

– Большинство фейри считают это сказкой. Красивой выдумкой для влюблённых. Но я знала правду. Я изучала древние тексты. Читала запретные манускрипты в библиотеках Бездны. И я узнала, как найти эту половинку. – Она подняла руку, и тени сгустились вокруг её пальцев, превратились в чёрную дымку. – Не без помощи моей магии, конечно. Я использовала кровь Оберона. Его сущность. И магия показала мне тебя.

Она наклонила голову, разглядывая меня, как экспонат в музее.

– Кейт. Хакер из Белфаста. Двадцать пять лет. Циничная. Остроумная. Видящая, хотя ты сама этого не понимала. Его половинка души. Та, ради которой он готов умереть. – Голос её дрогнул от едва сдерживаемой ярости. – Я понимала, что не прогадала, когда его магия – даже запечатанная, даже сломленная – оставила на тебе метку претензии. Заметь, запечатанная магия. Настолько слабая, что не должна была проявиться вообще. Но она проявилась. Потому что ты его половинка. Его проклятая, благословлённая Древними вторая половина.

Слёзы жгли глаза. Я моргнула, заставляя их отступить.

– И ты решила… что? – прошептала я. – Свести нас вместе? Чтобы он полюбил меня, а потом ты могла забрать это?

Морриган рассмеялась – и звук был полон торжества.

– Именно! О, дорогая, ты наконец понимаешь. – Она прижала руку к груди, словно пытаясь сдержать переполняющую её радость. – Я поняла: ты разрушишь его лучше, чем я могла мечтать. Не я, не моя месть, а ты. Потеря тебя сломает его так, как столетия мучений не смогли бы.

Голос её стал мягче, почти нежным.

– Поэтому я направила вас друг к другу. Подстроила встречу в больнице. Шептала подсказки, толкала вас вместе. Каждое приключение. Каждая опасность. Каждый момент, когда вы полагались друг на друга. Всё это – укрепляло вашу связь. Делало её глубже, сильнее, неразрывнее.

Она замолчала, и улыбка превратилась в оскал.

– А артефакты… – я выдавила слова сквозь сжатое горло, – зачем? Зачем ты помогла? Сказала, где найти их? Чтобы снять с него Печати?

Морриган покачала головой, и из её горла вырвался безумный, истеричный смех.

– О, нет, дорогая. Всё гораздо проще. – Она вытерла слезинку с уголка глаза. – Артефакты – это единственные вещи, способные снять Печати Изгнания. Единственный способ вернуть Оберону его силу. Древние, могущественные, пропитанные магией старше Дворов. И вы… – голос её стал сладким, ядовитым, – вы просто принесли их мне. Сами. Добровольно. Собрали по одному, рискуя жизнями, укрепляя свою связь с каждым шагом, и дали мне возможность их уничтожить.

Холод разлился по венам, заморозил кровь.

– И я уничтожу их, – прошептала Морриган, и в голосе звучало торжество. – Один за другим. Осколок Ночного Стекла. Клинок Рассечённой Тени. Корона Повелителя Лета. Все три. И тогда Оберон останется запечатанным до конца своих дней. Будет гнить в смертном теле, съедаемый немощностью, старостью, болезнями. Король, ставший нищим. Бессмертный, обречённый на жалкую человеческую жизнь.

Она замолчала, прижала руку к губам, словно сдерживая рыдания или смех.

– А потом, когда он будет совсем слаб, совсем сломлен, когда твоя смерть разорвёт его душу на части… я приду к нему. Сброшу гламур. И скажу: "Помнишь меня? Помнишь ту девушку, что любила тебя столетия назад? Вот что ты получил за то, что уничтожил меня."

Я стояла, прижавшись к стене, и не могла дышать. Не могла думать. Только холод. Только ужас, ползущий по коже, забирающийся под рёбра, сжимающий сердце.

Это было гениально. Чудовищно, безумно, но гениально.

Каждый шаг. Каждая деталь. Всё – ловушка.

И я… я была центральной частью этой ловушки.

– Ты сумасшедшая, – прошептала я, и голос сорвался, превратился в хрип. – Полностью, безумная на всю голову.

Морриган улыбнулась, и в этой улыбке было столько боли, столько ярости, столько искажённой, выжженной любви, что сердце пропустило удар.

– Может быть, – согласилась она тихо. – Но я получу то, чего хочу. Даже если придётся сжечь этот мир дотла.

Она развернулась, готовясь уйти. Свет от фейри-огня начал удаляться, тени сгущались, наползали на меня со всех сторон.

Морриган остановилась на пороге камеры. Повернулась, и на лице играла улыбка – холодная, торжествующая, полная злорадства.

– Кстати, – произнесла она мягко, почти нежно, словно делилась секретом с подругой, – через три дня наша свадьба. Жаль будет, если ты пропустишь этот момент.

Она щёлкнула пальцами.

По камере разлетелся резкий звук, как треск ломающихся костей.

Воздух дрогнул и исказился. Магия накатила волной – густая, маслянистая, пропитанная чем-то древним и гнилым. Запах ударил в нос – плесень, могильная земля, что-то сладковато-тошнотворное, от чего желудок свело судорогой.

Тени в углу камеры сгустились, закрутились в воронку и материализовались. Превратились в нечто твёрдое, отражающее.

Зеркало.

Высокое, в полный рост, в резной раме из чёрного дерева. Руны покрывали раму – острые, угловатые, пульсирующие тусклым зеленоватым светом, что заставлял глаза слезиться, если смотреть слишком долго. Поверхность стекла была матовой, непрозрачной – не отражение, а пустота, что, казалось, высасывала свет из комнаты.

Я отшатнулась, прижалась спиной к влажной каменной стене. Холод просочился сквозь тонкую ткань туники, пополз по позвоночнику.

– Наслаждайся, – прошептала Морриган, и голос её был полон яда, смакующего каждый слог. – Через три дня я вернусь сюда королевой Летнего двора. В короне, в славе. Мой бывший возлюбленный… – она замолчала, облизала губы, и в глазах вспыхнул лихорадочный блеск, – займёт камеру рядом с тобой. Вы будете умирать вместе. Медленно и мучительно. Я буду приходить каждый день, истязать тебя на его глазах, смотреть и наслаждаться каждым вздохом, каждой слезинкой, каждым стоном. Это будет… прекрасно.

Она сделала шаг назад, тени уже начали обвиваться вокруг её ног, готовые поглотить.

– И да, Кейт, – добавила она, почти извиняющимся тоном, наклонив голову, – ничего личного. Ты просто оказалась пешкой в моей игре. Не в том месте, не в то время. Связанная волей богов не с тем мужчиной.

Ярость вспыхнула во мне – яркая, ослепляющая, выжигающая остатки страха изнутри.

Кровь забурлила в венах. Сердце заколотилось так сильно, что рёбра заболели. Руки задрожали – не от страха, а от необходимости действовать, разрушить, уничтожить эту довольную ухмылку.

Я сорвалась с места.

Бросилась к решётке. Рука метнулась сквозь прутья, пытаясь достать её, схватить за горло, вырвать эту проклятую жизнь из её тела голыми руками.

Морриган отпрянула – легко, изящно, словно исполняя танцевальный па. Ни капли страха. Только насмешка.

Она подняла палец, погрозила им – медленно, игриво, как непослушному ребёнку, что пытается украсть сладость.

– Ааа-ааа, – протянула она, и голос прозвучал сладко, ядовито. – Не стоит так злиться, дорогая. Это не пойдёт тебе на пользу. Только испортишь цвет лица.

– Оберон схватится моей пропажи! – выкрикнула я, и голос сорвался, стал хриплым от ярости и отчаяния. – Он почувствует! Связь… метка… Он придёт! Он разорвёт тебя на части! Он…

Слова застряли в горле.

Воспоминание ударило в голову – яркое, острое, как осколок стекла, вонзившийся в висок.

Коридор, а потом – тени.

Они сорвались со стен, как живые твари. Обвили руки, ноги, горло.

Мешок накинули на голову раньше, чем я успела закричать. Грубая ткань, пропитанная запахом затхлости и крови, вдавилась в лицо.

Паника, невозможность дышать, невозможность видеть.

Я попыталась закричать – и услышала только приглушённый, задушенный звук.

А потом…

Потом я услышала голос.

Мой голос.

Спокойный. Небрежный. Чуть рассеянный.

– Я здесь, Оберон! Со мной всё в порядке.

– Ты, – прошептала я, и голос дрожал, ломался на каждом слоге. – Это была ты. В коридоре. Когда меня схватили. Ты… ты говорила моим голосом. Отвечала ему. Он… он думает, что я осталась во дворце. Что я…

Морриган улыбнулась.

Широко, торжествующе, победно.

– Наконец-то доходит, – произнесла она мягко, почти с одобрением. – Да, дорогая. Конечно, это была я. Магия Бездны даёт не только силу переписывать реальность. Она даёт возможность быть кем угодно. Где угодно. Когда угодно.

Она щёлкнула пальцами – небрежно, почти лениво. Звук эхом отразился от стен, резкий и пронзительный. Руны на раме зеркала ожили мгновенно, забегали по металлу извивающимися змеями.

– Наслаждайся, – прошептала она, и исчезла.

По поверхности зеркала прошла рябь – медленная, тягучая, словно кто-то бросил камень в воду, покрытую тонкой плёнкой льда.

Тьма начала рассеиваться, светлеть, обретать формы и постепенно стала проявляться картина, сначала нечёткая, размытая, но с каждой секундой всё яснее.

Я замерла, не дыша.

И увидела…

***

Коридор Летнего Дворца.

Высокие окна, солнечный свет льётся на мраморный пол золотыми квадратами. Гобелены на стенах изображают летние празднества: танцующие фейри, цветущие поля, смеющиеся лица.

Всё выглядело мирным идеальным.

Но что-то было не так.

Фальшивая я стояла у стены, прислонившись к ней. Туника цвета хаки, та самая, что до сих пор на мне. Тёмные штаны, высокие сапоги. Волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и обрамляли лицо.

Она выглядела усталой, слегка растрёпанной, словно только что вернулась с прогулки.

Но движения были слишком плавными. Слишком изящными.

Я так не стою. Я сутулюсь, переминаюсь с ноги на ногу, верчу в руках что-нибудь, когда нервничаю.

А эта версия меня стояла как статуя. Идеально и контролируемо.

Из-за угла вырвался Оберон.

Сердце ёкнуло и забилось быстрее, болезненно, отчаянно.

Он мчался по коридору почти бегом, сшибая на ходу слугу с подносом. Хрустальный графин упал и разбился о пол с громким звоном. Вода разлилась, смешиваясь с осколками, сверкающими на солнце как алмазы.

Но Оберон даже не заметил.

Лицо было искажено паникой, глаза дикие и безумные. Волосы растрёпаны, словно он бежал сквозь ветер. Рубашка расстёгнута наполовину, рукава закатаны до локтей. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания.

Он выглядел разрушенным.

– КЕЙТ!

Крик разорвал тишину дворца и эхом разлетелся по коридору, отразившись от стен и высоких потолков.

В голосе была такая боль, такой ужас, что холод пронзил меня насквозь.

Я шагнула ближе к зеркалу, не отрывая взгляда от картинки. Пальцы сжали холодную раму так сильно, что костяшки побелели.

Он увидел фальшивку и резко замер, словно врезался в невидимую стену.

Остановился в нескольких метрах от неё. Грудь вздымалась, руки дрожали, а глаза, обычно такие холодные и контролируемые, горели лихорадочным блеском, полным паники и облегчения.

Фальшивая Кейт повернула голову. Медленно и плавно.

Посмотрела на него спокойно, почти безразлично.

– Я здесь, Оберон, – произнесла она моим голосом.

Звук пронзил меня как удар в солнечное сплетение.

Мой голос. Каждая интонация, каждый изгиб. Даже лёгкая хрипотца, что появляется, когда я устала.

– Со мной всё в порядке.

Оберон сделал шаг вперёд и остановился. Смотрел на неё жадно, отчаянно, словно пытался убедиться, что она настоящая. Что она здесь. Что она в безопасности.

– Что случилось? – Голос прозвучал хрипло, сорвано. – Я почувствовал… связь оборвалась. Метка…

Он замолчал и резко опустил взгляд на её запястье.

Лицо исказилось от непонимания, от шока.

– Где метка?

Фальшивая Кейт медленно подняла руку и показала запястье.

Голое.

Золотой метки претензии не было. Кожа была чистой и бледной, словно метка никогда не существовала.

Холод разлился по моим венам.

Нет. Нет, нет, нет.

Оберон побледнел. Цвет ушёл из лица так быстро, словно кто-то выпустил из него всю кровь. Губы приоткрылись, дыхание сбилось и стало рваным, прерывистым.

– Как? – Слово вырвалось резко, почти яростно. – Как ты сняла метку?

Он шагнул вперёд и схватил её за руку, поднял запястье к свету, словно не веря глазам. Пальцы дрожали, когда касались её кожи, проводили по месту, где должна была быть метка.

– Только я могу её снять. Только тот, кто поставил. Это невозможно. Ты… что ты сделала? Что случилось?

Голос дрожал от паники, от ужаса, от непонимания.

Фальшивая Кейт вырвала руку из его хватки резко и раздражённо.

– Я попросила Алистора снять, – произнесла она холодно.

Тишина сгустилась абсолютная и давящая, словно вся тяжесть подземелья обрушилась на плечи.

Оберон застыл. Его лицо окаменело. Губы приоткрылись, но звука не было. Глаза расширились от шока, от непонимания, а потом…

Боль.

Такая глубокая, такая всепоглощающая, что дышать стало невозможно.

– Что? – прошептал он, и слово прозвучало хрипло, словно кто-то сжал его горло.– Алистора, – повторила она чётко, по слогам, словно объясняла ребёнку простую истину. – Короля Света. Оказывается, король другого двора может снять метку претензии насильно. Алистор рассказывал, что ты предлагал некой смертной заменить метки Зимнего Короля на свои…

– Но те метки не были метками претензии! – голос Оберона сорвался, стал хриплым и отчаянным. – Это были метки рабства, контроля. Совсем другое!

Фальшивая Кейт пожала плечами небрежно, словно речь шла о смене украшения.

Оберон шагнул назад медленно, неверяще, словно земля под ногами превратилась в зыбучий песок, и он проваливался, тонул.

– Он… – голос сорвался и стал хриплым. – Он бы не посмел… боги, Кейт, ты понимаешь, что ты наделала?

Руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони до крови. Капли упали на мрамор яркими и алыми.

– Это нарушение всех законов Подгорья! Это объявление войны!

Голос сломался на последних словах.

Фальшивая Кейт скрестила руки на груди холодно и равнодушно.

– Алистор ни в чём не виноват, – произнесла она резко, и в голосе прозвучала защита. – Не надо его сюда приплетать. Я сама попросила.

Оберон замер и смотрел на неё долго и пристально. В его глазах что-то умирало медленно и болезненно.

– Ты… попросила? – повторил он медленно, и каждое слово давалось с трудом, словно он выплёвывал осколки стекла.

– Да, – подтвердила фальшивка твёрдо. – Ты же сам сказал, что снимешь метку, как обретёшь свои силы. – Она усмехнулась холодно, язвительно. – Я просто нашла способ быстрее. Меньше хлопот. Как ты и хотел, разве нет?

Оберон качнулся, словно она ударила его. Рука метнулась к стене инстинктивно, ища опоры.

– И да, давай без драмы, – продолжила она, отворачиваясь. – Пожалуйста.

Голос стал холоднее, жёстче.

– Я всегда говорила, что между нами, просто секс. И ничего большего.

Я задохнулась.

Нет. Нет, нет, нет.

Грудь сжалась, словно кто-то обвил её железными цепями и затягивал, медленно выдавливая воздух из лёгких.

Оберон стоял неподвижно. Лицо было бледным, мертвенно-бледным, как у покойника. Губы дрожали, дыхание стало прерывистым и рваным.

В глазах что-то ломалось, разрушалось, рассыпалось на осколки.

– Ты хорош в постели, не спорю, – продолжила фальшивка равнодушно, рассматривая свои ногти. – Но это не значит, что я собираюсь провести остаток жизни в роли любовницы короля, пока он растит ребёнка с другой.

Оберон пошатнулся. Рука соскользнула со стены, колени подогнулись. Он схватился за край гобелена инстинктивно, отчаянно, но ткань не выдержала, оторвалась и упала на пол.

Оберон опустился на колени медленно, словно кто-то перерезал все нити, державшие его на ногах. Ладони упёрлись в холодный мрамор, пальцы расползлись, ища устойчивость там, где её не было.

Голова опущена. Волосы упали на лицо, закрывая глаза. Плечи задрожали мелко, едва заметно.

Он выглядел сломленным.

– Я смертная, Оберон, – продолжила фальшивка, и голос стал мягче, но в этой мягкости не было тепла, только холодная окончательность. – Хоть и Видящая, но мой срок короткий. Пятьдесят, может, семьдесят лет, если повезёт.

Она отвернулась и посмотрела в окно, где солнце заливало сады золотым светом.

– А ты бессмертен. Ты будешь жить тысячи лет. Править, любить других, рожать детей с другими. – Плечи дрогнули, словно от невидимого удара. – И я не хочу… я не хочу быть рядом и смотреть, как ты остаёшься молодым, пока я старею. Умираю… Это жестоко, для обоих.

Оберон не двигался.

Стоял на коленях, голова опущена, дыхание прерывистое и рваное. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух превратился в битое стекло.

– Кейт… – прошептал он наконец, и голос был таким хриплым, таким сломанным, что сердце разорвалось на части. – Прошу…

Но фальшивка не обернулась.

Достала из кармана туники что-то маленькое.

Стеклянный шарик размером с грецкий орех, наполненный мерцающей золотой дымкой, что вихрилась внутри, словно живая.

Портальный шар.

– Помнишь ведьму из Белфаста? – спросила она небрежно, подбрасывая шарик в руке. – Так вот, она тогда дала мне два таких шарика. На всякий случай. Главное, загадать место, где хочешь быть, и… – она щёлкнула пальцами свободной руки, – готово.

Оберон поднял голову медленно, словно каждое движение причиняло боль.

Увидел шарик и замер.

– Нет, – прошептал он, и в слове была мольба, отчаяние. – Кейт, не надо… прошу…

Фальшивая Кейт сжала шарик в ладони.

Золотая дымка внутри вспыхнула ярче и засветилась, как маленькое солнце. Воздух вокруг неё задрожал и исказился. Запахло озоном и чем-то древним, магическим.

Портал начал формироваться медленно, мерцающий и золотой, как расплавленное солнце.

Оберон рванулся вперёд, протянул руку, пытаясь схватить её, остановить.

– Нет! Кейт, стой! – Голос сорвался в крик, отчаянный и разрушенный. – Не делай этого! Поговори со мной! Скажи, что происходит!

Но ноги не слушались. Он пополз вперёд на коленях, волоча себя по полу, протягивая руку, словно мог дотянуться до неё через расстояние, через пропасть, что легла между ними.

– Прошу… – голос сломался полностью, превратился в хриплый шёпот. – Не уходи…

Фальшивая Кейт остановилась на пороге портала и обернулась. Посмотрела на него последний раз.

На короля, стоящего на коленях.

На мужчину с протянутой рукой, с лицом, искажённым болью.

На того, кто когда-то был гордым, высокомерным, непобедимым.

А теперь был просто… сломлен.

Она холодно усмехнулась.

– Прощай, Оберон, – произнесла она, и в голосе не было ни капли тепла. – Я возвращаюсь в мир смертных. Не ищи, не приходи, не присылай гонцов. – Голос стал тише, но жёстче. – Это всё было весёлым приключением. Не больше.

Она шагнула к порталу.

– И не обижай Алистора, – добавила она через плечо легко, небрежно. – Он классный.

Золотой свет вспыхнул ослепительно и заполнил коридор, отбрасывая длинные тени на стены.

Она шагнула внутрь.

– Кейт! – голос сорвался. – Я люблю тебя!

Слова вырвались сами, ярые и отчаянные, полные такой боли, что воздух задрожал.

Но портал уже схлопывался.

Золотой свет померк, сжался в точку и исчез, не оставив ничего, кроме золотых искр, медленно тающих в воздухе, словно пепел сгоревших надежд.

Оберон замер на коленях, рука всё ещё протянута вперёд, туда, где секунду назад была она.

Тишина.

Долгая, гнетущая, бесконечная.

Рука медленно, безвольно упала. Словно все силы покинули его.

Голова опустилась, подбородок коснулся груди. Золотые волосы закрыли лицо. Плечи задрожали и согнулись под невидимым грузом.

Он сидел на холодном мраморном полу среди осколков разбитого графина и капель крови, что стекали с его ладоней.

Один.

Покинутый.

Разрушенный.

Слуги замерли в отдалении, испуганные и не смеющие приблизиться. Стражники переглянулись, но никто не двинулся с места.

Король Лета стоял на коленях посреди коридора своего дворца.

И впервые за все столетия своего существования выглядел… человеком.

Смертным.

Сломленным болью, которую не залечить магией.

Грудь вздымалась судорожно, дыхание срывалось, превращалось в хриплые всхлипы, что он пытался подавить, но не мог.

– Я люблю тебя, – прошептал он снова в пустоту, и голос дрогнул, сломался окончательно, превратился в рыдание. – Я люблю тебя…

Слова повторялись снова и снова, как молитва, как заклинание, что должно было вернуть её, но возвращало только эхо.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони глубже, прорезая плоть. Кровь потекла ручейками, капала на пол, смешиваясь с осколками.

– Я люблю тебя, – ещё тише, ещё безнадёжнее. – Боги… я люблю тебя…

Тело содрогнулось, и он согнулся пополам, лоб коснулся холодного мрамора. Руки обхватили голову, пальцы впились в волосы, словно пытаясь вырвать боль, что разъедала изнутри.

Плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Я видела, как по его шее скатилась одна-единственная слеза, оставив мокрую дорожку на коже, блеснув в солнечном свете.

Одна слеза.

От того, кто никогда не плакал.

От короля, что правил огнём и летом, что сжигал врагов без колебаний, что носил корону как оружие.

А теперь рыдал на холодном полу, повторяя имя, что больше не вернётся.

– Кейт… – голос сломался в хрип. – Кейт, прошу… вернись…

Но никто не ответил.

Только солнце продолжало литься в окна, золотое и безразличное. Только слуги стояли неподвижно, не смея пошевелиться. Только тишина давила, густая и непроницаемая, как саван.

Стражник у стены шагнул вперёд, протянул руку, словно хотел помочь, поднять короля с пола.

Но остановился.

Отступил.

Потому что на лице Оберона, на том, что было видно сквозь золотые пряди волос, читалась такая боль, такое разрушение, что прикосновение казалось святотатством.

Словно к нему нельзя было притрагиваться.

Словно он должен был пережить это в одиночестве.

Оберон медленно поднял голову, и я увидела его лицо.

Губы дрожали, глаза покраснели, но слёз больше не было. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота, что заменила весь свет, всю жизнь, что когда-то горела в них.

Он посмотрел на место, где исчез портал. Смотрел долго, неотрывно, словно пытаясь силой воли вернуть её.

Но портала не было.

Только золотые искры, что догорали в воздухе.

– Я люблю тебя, – прошептал он последний раз, и голос был таким тихим, таким сломленным, что едва слышался. – Даже если ты меня… не любишь.

Последние слова провалились в тишину, растворились, исчезли.

Он медленно поднялся на ноги, шатаясь, словно раненый зверь. Ноги едва держали. Руки безвольно висели вдоль тела, кровь капала с пальцев на мрамор.

Посмотрел на слуг, на стражников, и лицо окаменело. Стало холодным, мёртвым, словно выбитая из камня маска.

– Уберите это, – произнёс он ровно, кивая на осколки и воду. – И никто… – голос дрогнул, но он сжал челюсть, – никто не смеет говорить о том, что видел.

Он обвёл взглядом замерших стражников у двери. Лицо – маска. Холодная, непроницаемая.

– И скажите моей матери, – добавил он тише, но каждое слово падало как удар молота, – я согласен. Нечего тянуть. Завтра объявим о помолвке. Через три дня – свадьба. Пусть готовится.

Тишина повисла, тяжёлая и звенящая.

Один из стражников – старший, – ударил кулаком в грудь.

– Как прикажете, Ваше Величество.

Оберон развернулся и пошёл прочь по коридору медленно, тяжело, волоча ноги, словно каждый шаг давался через силу.

Спина была прямой, плечи расправлены.

Но я видела.

Видела, как пальцы дрожат. Как голова слегка опущена. Как шаги неровные, словно он шёл сквозь густой туман, не видя дороги.

Видела короля, что уходил, оставляя за собой кровавые следы.

***

Картинка в зеркале потемнела.

Рябь прошла по поверхности, обратная и затягивающая, словно болотная вода, что втягивает жертву в бездонную глубину. Свет угас, формы растворились и размылись, превратились в серую пелену.

Зеркало снова стало матовым, тёмным и пустым.

Но руны на раме продолжали пульсировать медленно и мерно, как сердцебиение умирающего. Тусклый свет подрагивал, отбрасывая жуткие тени на стены камеры, что казались живыми, что тянулись ко мне костлявыми пальцами.

Холод исходил от зеркала, не обычный, а магический, древний. Он пополз по полу, коснулся моих ног и поднялся выше, обвился вокруг лодыжек, коленей, бёдер, словно живой, словно змея, что медленно душит добычу.

Запах… боги, запах.

Затхлость, плесень и что-то гниющее, разлагающееся, мёртвое. Словно зеркало стояло здесь тысячи лет, впитывая страдания тех, кто смотрел в него, питаясь их болью, их отчаянием.

Тошнота подкатила к горлу резко, жгуче. Желудок скрутился в болезненный узел, кислота обожгла пищевод.

Но я едва это замечала.

Я стояла в камере, вцепившись в раму закоченевшими пальцами, и не могла дышать.

Грудь сжалась так сильно, что рёбра затрещали, готовые сломаться. Воздух застрял в горле, превратился в битое стекло, что резало, жгло, душило. Сердце билось слишком быстро, слишком громко, слишком яростно, словно пыталось вырваться из груди и добраться до него, до Оберона, сквозь миры и расстояния.

Слёзы жгли глаза и застилали зрение, текли по щекам горячими ручьями, бесконтрольные и бесполезные. Капали на каменный пол, оставляя тёмные пятна, что расплывались, словно чернильные кляксы.

– Оберон, – прошептала я в пустоту камеры, и голос сорвался в рыдание, захлёбывающееся и отчаянное. – Оберон, прости… это была не я… это была не я…

Слова застряли в горле, задушенные слезами, что не хотели останавливаться.

Я прижалась лбом к холодной поверхности зеркала, и всё тело затряслось мелко и судорожно, словно меня лихорадило.

Колени подогнулись, и я медленно сползла на пол, не отпуская рамы. Пальцы сжимали дерево так сильно, что кости заныли, но я не могла отпустить.

Не могла.

Потому что если отпущу, то потеряю последнюю связь с ним.

Я видела его лицо. Видела боль. Видела, как он стоял на коленях, как тянулся к ней, как рыдал.

Видела, как губы шевельнулись, произнося те слова, что разбили меня окончательно.

«Я люблю тебя».

Он сказал это.

Наконец-то сказал.

И я слышала. Слышала каждое слово, каждую интонацию, каждый изгиб боли в его голосе.

– Я люблю тебя, – прошептала я в темноту камеры, и голос эхом отразился от каменных стен. – Я люблю тебя, Оберон… я люблю тебя так сильно, что это разрывает меня… я тебя люблю… И я обещаю, что не сдамся. Что не сломаюсь. Что найду способ вернуться, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.