Мир остановился.

Тишина была абсолютной, звенящей, оглушительной, такой плотной, что я чувствовала, как она давит на грудь и не даёт вдохнуть.

Я не могла дышать. Не могла двигаться. Не могла думать.

Ребёнок.

Его ребёнок.

Метка на моём запястье вспыхнула ледяным ужасом, не моим, а его. Шок Оберона резал по венам острыми осколками и смешивался с моим собственным, пока я не могла различить, где кончаюсь я и начинается он.

Сиэлла смотрела на Оберона, и её фиалковые глаза блестели от влаги. Одна рука покоилась на едва заметном округлении живота – защитный жест, древний и инстинктивный. По её безупречным щекам текли дорожки, оставляя влажные следы на фарфоровой коже, но она хрупко и отчаянно улыбалась.

Будто вся её жизнь зависела от его реакции.

– Я узнала через месяц после твоего исчезновения, – сказала она тихо, и её голос срывался. – Целители подтвердили. Это мальчик, Оберон. Наш сын.

Она сделала шаг к нему и протянула свободную руку – умоляюще, нуждаясь в прикосновении.

– Он… он растёт сильным, здоровым. Целители говорят, что у него твоя сила, твоя магия. Они чувствуют её: золото и солнечный свет, жар летнего полудня. Он будет похож на тебя.

Голос её сорвался на последних словах и превратился почти в всхлип.

– Я так боялась, что ты никогда не узнаешь о нём. Что наш малыш вырастет, не зная своего отца. Что я буду растить его одна, и каждый раз, глядя в его глаза, я буду видеть тебя и помнить…

Она закрыла лицо рукой, и плечи её затряслись.

– Но Древние милостивы, – выдохнула она сквозь рыдания. – Они вернули тебя. Они дали нам шанс быть семьёй.

Аэлиана теперь плакала открыто и прижала обе руки к лицу. Её корона сверкала в утреннем свете, но величественная королева исчезла – осталась только мать, которая впервые за тысячу лет услышала слово «внук».

– Наследник, – произнесла она сквозь пальцы, и в её голосе была такая боль, такая надежда, что даже я почувствовала укол сочувствия. – Наконец-то. После стольких веков пустоты. После стольких молитв Древним. У Летнего Двора будет законный наследник. Сын Короля Лета и дочери Дома Шиповника. О, благословенные Древние…

Она опустила руки, и её лицо сияло: радость, улыбка, абсолютное счастье.

– Это чудо, Оберон. Разве ты не понимаешь? Чудо, которого мы ждали тысячелетие!

Элдрик встал так резко, что его стул скрипнул по мрамору. Его лицо было бледным, почти серым, но он улыбался искренне и радостно.

– Это… это невероятная новость, – сказал он, и его голос вибрировал от эмоций. – Брат, я… я поздравляю. От всего сердца.

Он двинулся к Оберону и протянул руку для объятия.

Алистор откинулся на своём стуле и изучал сцену с нечитаемым выражением лица. Его серебряные глаза скользнули от Сиэллы к Оберону, от королевы к Элдрику, и на секунду, всего на мгновение, метнулись ко мне.

Острый взгляд и понимающий.

Он заметил меня. Понял, как я стою у стены, забытая и невидимая для всех остальных. Увидел, как что-то внутри меня умирает.

Уголок его губ дрогнул – то ли в усмешке, то ли в чём-то похожем на сочувствие.

– Какой спектакль, – протянул он с ухмылкой и откинулся на спинку стула. – Драма, рыдания, благословение Древних. Всё по классике. Менестрели будут в восторге.

Оберон же стоял, точно превратился в статую из золота и мрамора: застывший, безжизненный. Его лицо было мертвенно-бледным, скулы резко обозначены, губы сжаты в тонкую линию. Глаза расширены и уставились на Сиэллу, но я не была уверена, что он вообще её видит.

Воздух вокруг него вибрировал – слабое эхо золота, почти невидимое, словно его магия пыталась вырваться сквозь Печати, но не могла.

– Это… – его голос был хриплым, будто он не использовал его целую вечность. – Это невозможно.

Слова упали между ними, тяжёлые, как камни.

Сиэлла дёрнулась, словно он ударил её.

– Оберон…

– Невозможно, – повторил он, и теперь его голос был громче, резче. Он отступил на шаг, когда она попыталась приблизиться. – Я… я не могу иметь детей. Ты знаешь это. Все это знают. Магия фейри, моя сущность… для зачатия наследника нужен ритуал, намерение, магический союз, который длится месяцами, годами. Одна ночь, даже три дня, даже с полной магией – это не…

– Древние благословили вас! – яростно перебила Королева-мать и вскочила с места. Её голос звенел и отражался от сводов галереи. – Разве ты не понимаешь, Оберон? Это не просто зачатие. Это чудо! Дар Древних за тысячу лет твоего правления. Они благословили союз с Сиэллой, потому что она достойна. Потому что Дом Шиповника всегда был верен. Потому что…

– Потому что это невозможно, – оборвал Оберон, и его голос прозвучал с такой силой, что воздух будто содрогнулся. Все отшатнулись – даже Аэлиана.

Золотой узор на моём запястье взорвался болью. Его ярость, его паника, его абсолютное отрицание хлестали по моей коже и жгли вены изнутри. Я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть.

– Я знаю свою магию, – сказал Оберон, и каждое слово было сталью. – Я знаю своё тело. Я правил тысячу лет. Я брал любовниц, наложниц, фейри, которые молились Древним о моём семени. Ритуалы, жертвоприношения, магические союзы, которые длились десятилетиями.

Он приблизился к Сиэлле, и она попятилась от ярости в его взгляде.

– И ни разу, ни единого раза за тысячу лет, ни одна из них не зачала. Потому что Летний Двор проклят. Потому что моя магия слишком сильна, слишком жестока, чтобы позволить новой жизни зародиться. Фейри Летнего Двора не зачинают легко. Это требует ритуала, который связывает души.

Его голос упал до опасного шёпота.

– Три дня с тобой не могли создать ребёнка, Сиэлла. Даже если бы я хотел этого. Даже если бы молился Древним. Это так не работает.

– Любовь, – едва слышно произнесла Сиэлла, и её голос ломался на каждом слоге. Влага лилась по её лицу непрерывным потоком. – Любовь делает невозможное возможным, Оберон. Целители говорят… когда два существа соединяются душами, когда их магия сплетается в единое целое, когда чувства настолько сильны, что Древние благословляют союз…

Она прижала обе руки к животу и защищала то, что росло внутри.

– Я любила тебя. Люблю до сих пор. Всем сердцем, всей душой. И когда мы были вместе, я чувствовала… я чувствовала, как наши магии переплетаются. Как что-то большее, чем мы, благословляет нас. Я знала… Даже тогда я знала, что это особенное.

– Я не любил тебя.

Слова вырвались из Оберона – жестокие, безжалостные, абсолютные.

Они разорвали воздух между ними, и я наблюдала, как Сиэлла физически согнулась, словно он вонзил ей в грудь нож.

– Прости, Сиэлла, – продолжил он, и связь пульсировала его болью, не от того, что он сказал, а от необходимости это сказать. – Но это правда. Я не любил тебя тогда. Ты была приятной компанией, да. Прекрасной, остроумной. Я наслаждался нашими днями вместе. Но любви не было. Не той любви, о которой ты говоришь. Не той, что создаёт жизнь.

Узы между нами трепетали: золото, смешанное с чем-то отчаянным, хаотичным. Его эмоции разливались по моим венам – паника, ярость, замешательство.

– Моя магия не сплеталась с твоей. Я не призывал благословение Древних. Это был просто секс, Сиэлла. Приятный, да. Но не священный.

Аэлиана вскрикнула от возмущения и прижала руку к груди.

– Оберон! Как ты смеешь говорить такое! Перед всем двором, перед матерью своего ребёнка…

– Я смею говорить правду, – он повернулся к ней, и его взгляд был твёрдым. – И правда в том, что это дитя не может быть моим.

Тишина упала, как топор.

Сиэлла покачнулась, и Элдрик рванулся к ней, подхватывая за локоть, прежде чем она упала. Её лицо было белым, как мел, губы подрагивали, но она не издала ни звука.

Она просто смотрела на Оберона, и в её взгляде было столько боли, столько разбитой надежды, что даже я почувствовала, как что-то сжимается в груди.

Королева-мать дышала тяжело, и её руки сжались в кулаки.

– Ты обвиняешь её во лжи? – процедила королева. – Дочь Дома Шиповника, одного из старейших и благороднейших родов? Ты обвиняешь целителей Летнего Двора, фейри, которые служили нашей семье тысячелетиями, в обмане?

– Я не обвиняю никого, – сказал Оберон устало. – Я просто говорю, что этот ребёнок не может быть моим. Физически, магически невозможно.

– Тогда объясни, – вмешался Элдрик тихо, всё ещё поддерживая Сиэллу. Его взгляд метнулся между братом и рыдающей фейри. – Объясни, как она могла забеременеть через месяц после того, как была с тобой, если не от тебя? Сиэлла не… она не из тех, кто…

Он не закончил, но все поняли.

Оберон провёл рукой по лицу, и я заметила, как его пальцы трясутся.

– Я не знаю, – сказал он, и золотой знак транслировал его отчаяние, его замешательство. – Но это не я.

– Не ты, – повторила Аэлиана, и её голос был ядом. – Конечно. Как удобно. Наследник наконец появляется после тысячелетия ожидания, и ты отрекаешься от него. От своего сына. От своей крови.

Она сделала движение к нему, и в её глазах горел огонь.

– Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Ты думаешь, я слепа? Эта смертная отравила твой разум! Эта… эта наёмница с её дерзостью и претензиями заставила тебя забыть, кто ты есть!

Её взгляд метнулся ко мне – острый, полный ненависти.

– Она стоит здесь, в стенах моего дворца, на семейном завтраке, словно имеет право находиться рядом с тобой, и ты отрекаешься от своего законного наследника ради этой смертной девки!

– Это не из-за неё, – начал Оберон, но Аэлиана не слушала.

– Сиэлла благородна! Она чиста! Она достойна быть королевой Летнего Двора! А ты выбираешь смертную шлюху…

– ХВАТИТ.

Рык Оберона сотряс галерею. Он рванулся вперёд, и даже без магии, даже с Печатями на спине, его присутствие обрушилось на всех, как удар. Воздух сгустился, и все замерли.

– Никогда, – процедил он, и его голос был смертельно тихим, – никогда не говори о ней так. Никогда!

Знак пылал на моём запястье – его ярость, его защита, его абсолютная готовность уничтожить любого, кто посмеет оскорбить меня.

И это… это было хуже всего.

Потому что он защищал меня. Отстаивал моё место рядом с ним.

Но это не меняло фактов.

Я стояла у стены, невидимая для всех, кроме Алистора, и смотрела на эту сцену. Смотрела, как Сиэлла плачет и прижимает руки к животу, где рос ребёнок. Видела, как лицо Аэлианы искажается от гнева и отчаяния. Наблюдала, как Оберон стоит один против всех, его аура пылает яростным золотом, но в его глазах – растерянность, страх, сомнение.

И что-то внутри меня, что-то хрупкое, что я даже не знала, что существует, что я старалась не замечать все эти дни, треснуло и рассыпалось в пыль.

Потому что даже если он отрицал, даже если не верил, даже если его магия кричала «невозможно», факт оставался фактом. Он был с ней четыре месяца назад. Три дня и три ночи в его постели, в его объятиях. А теперь она носила под сердцем ребёнка.

Его или нет – какая разница? Двор поверит. Королева поверит. Все поверят. Потому что фейри верят в чудеса, в благословения Древних, в силу любви, способную преодолеть законы магии.

А я? Я была никем. Смертной наёмницей с временной сделкой и ещё более эфемерным местом в его постели. Девушкой, что влюбилась, когда не должна была. Той, что поверила, что метка на запястье означает нечто большее. Той, что забыла главное правило выживания: никогда не отдавай сердце тому, кто способен его уничтожить.

Золото дёрнулось на запястье – слабый импульс, словно он почувствовал сдвиг в моих мыслях. Словно связь между нами натянулась, как тетива перед выстрелом, и предупреждала.

Я развернулась и вышла из галереи. Шаги были беззвучны на мраморе – лёгкие, призрачные, отточенные годами работы в тенях. Никто не обернулся. Никто не окликнул.

Оберон спорил с матерью, и его голос переходил на рык. Сиэлла плакала в объятиях Элдрика. Алистор наблюдал за разворачивающейся драмой с непроницаемым лицом. А я просто исчезла – как и положено смертной в жизни бессмертных.

Связь пульсировала всё слабее, пока я удалялась по коридору: золото угасало под кожей и оставляло лишь пустоту и холод. Я не оглянулась. Ни разу.

***

Я не помнила, как добралась до своих комнат.

Коридоры дворца проносились мимо – бесконечная роскошь из мрамора и золота, гобелены, изображающие битвы и пиры, высокие окна, сквозь которые лился утренний свет. Всё это размывалось в единое пятно, пока я шла быстрее, быстрее, почти бежала.

Метка на запястье больше не пылала.

Она затихла до слабого, едва ощутимого пульса – словно связь между нами истончилась, растянулась на пределе прочности. Я чувствовала его где-то далеко, в галерее, чувствовала хаос его эмоций – ярость, отчаяние, замешательство – но всё это было приглушённым, отдалённым.

Будто я уже уходила из его жизни.

Дверь моих покоев захлопнулась за мной с глухим стуком, и я прислонилась к ней спиной, закрывая глаза и дышала. Просто дышала, пока сердце не перестало бешено колотиться в груди.

– Соберись, Кейт, – пробормотала я в тишину комнаты. – Соберись, блядь.

Но голос дрожал.

Руки тоже.

Я разжала пальцы, которые сами сжались в кулаки, и посмотрела на метку.

Золотой узор на запястье мерцал тускло – всё ещё красивый, всё ещё сложный, но больше не пылающий той яростной энергией, что была раньше. Линии переплетались, образуя символы, которые я не понимала, но чувствовала.

Претензия… Связь… Обещание…

Какое, к чёрту, обещание?

Я провела пальцем по узору, и метка дёрнулась в ответ – слабо, почти неощутимо. Где-то в глубинах дворца Оберон почувствовал моё прикосновение. Я знала это так же точно, как знала своё имя.

Но он не пришёл.

– Конечно, не пришёл, – сказала я вслух, и смешок вырвался из горла – резкий и горький. – У него дела поважнее. Беременная бывшая любовница. Наследник, которого он отрицает. Королева-мать, которая хочет его женить.

Я оттолкнулась от двери и прошла в центр комнаты, оглядываясь.

Роскошные покои. Огромная кровать с балдахином из золотого шёлка. Мебель из резного дерева. Гобелены на стенах. Всё кричало о богатстве Летнего Двора – и о том, как мало я сюда вписывалась.

Не думай об этом.

Гардероб, полный платьев, которые я не выбирала. Туалетный столик с зеркалом в золочёной раме. Высокие окна с видом на сады Летнего Двора – бесконечная зелень, цветы, фонтаны, красота, которая должна была вызывать восторг.

Всё это было клеткой.

Красивой, роскошной клеткой, но клеткой.

И я застряла в ней.

– Нет, – сказала я твёрдо. – Нет, не застряла.

Я подошла к шкафу и распахнула дверцы. Платья… Десятки чёртовых платьев – шёлк, бархат, кружево, каждое дороже, чем я зарабатывала за год хакерства. Я отодвинула их в сторону, роясь в глубине.

Ничего.

Моей одежды не было. Джинсов, футболки, кожаной куртки, ботинок – всего того, что делало меня собой, а не чьей-то наряженной куклой.

Только платья. Десятки платьев, которые я не выбирала.

– К чёрту это, – прошипела я, продолжая рыться.

В самом углу, за слоями шёлка и парчи, я нашла что-то приемлемое. Простую тунику из тёмно-зелёной ткани – мягкой, но прочной. Штаны из плотного льна, явно мужские, слишком длинные для меня, но с завязками на поясе. Мягкие сапоги из замши.

Не моя одежда. Не то, что я выбрала бы. Но лучше, чем эти проклятые платья.

Я стащила платье – бледную ткань, которая шелестела с каждым движением, напоминая мне, что я не принадлежу этому миру. Шёлк упал на пол мягкой кучей, и я пнула его ногой, чувствуя дикое удовлетворение.

Туника, штаны, Сапоги.

Я натягивала их быстро, механически. Штаны пришлось подвернуть несколько раз, туника сидела мешковато, но с каждым движением я чувствовала, как возвращается контроль. Не броня. Не моя настоящая одежда. Но ближе к тому, кем я была.

Хакер, наёмница, выжившая.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале.

Рыжие волосы растрепались, зелёные глаза блестели слишком ярко – на грани слёз, которые я не собиралась проливать. Бледное лицо, сжатые губы, метка на запястье, выглядывающая из-под рукава туники.

– Хорошо, – сказала я своему отражению. – Теперь ты хотя бы не выглядишь как украшение.

Но куда?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный.

Я застряла в Подгорье. В мире фейри, где каждый шаг мог быть ловушкой, каждое слово – сделкой, каждая встреча – смертельной. У меня не было союзников, кроме Оберона. Не было денег. Не было плана, кроме сделки, которую мы заключили.

Три артефакта в обмен на золото и его помощь вернуться в мир смертных.

Два из трёх мы уже достали. Осколок Ночного Стекла. Клинок Рассечённой Тени.

Оставалась только Корона.

А потом… потом он должен был снять с себя Печати Изгнания, вернуть свою магию и отправить меня домой.

Это была сделка.

И сделка всё ещё в силе, даже если между нами всё разваливается на куски.

– Значит, ты застряла, – пробормотала я, садясь на край кровати. – Застряла здесь, пока не выполнишь свою часть. Пока не достанешь последний артефакт. А потом…

Потом я уйду.

Вернусь в свой мир, в свою квартиру, к своим компьютерам и заказам. К жизни, где фейри были мифами, а короли – персонажами сказок.

К жизни без него.

Метка на запястье дёрнулась резко и болезненно. Я вскрикнула, прижав руку к груди.

Он почувствовал моё решение. Сквозь расстояние, сквозь стены дворца, он почувствовал, как я начинаю отпускать.

И метка взбунтовалась.

Боль прокатилась по венам – не физическая, но такая же острая. Как будто кто-то взял мою душу и начал медленно отрывать кусочки. Я задыхалась, сжимая запястье, пока боль не отступила, оставив после себя только тупую пульсацию.

– Заткнись, – прошипела я золотому узору. – Ты всего лишь магия. Всего лишь метка. Ты не решаешь, что я чувствую.

Но метка пульсировала упрямо – настойчиво, требовательно – напоминая мне, что она была не просто магией.

Она была связью.

А связи не обрывались просто так.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я замерла, глядя на массивные створки, и на секунду моё сердце забилось быстрее. Он пришёл. Он почувствовал моё решение уйти, и он пришёл, чтобы…

Дверь распахнулась без моего разрешения.

Я вскочила на ноги, инстинктивно принимая оборонительную стойку, но расслабилась – лишь немного – когда увидела, кто вошёл.

Алистор.

Король Света стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк с той ленивой грацией, что была его второй натурой. Серебряные глаза скользнули по мне – по растрепанным волосам, мешковатой тунике, подвёрнутым штанам – и его губы изогнулись в усмешке.

– Как мило, – протянул он, входя внутрь и закрывая за собой дверь. – Королевская любовница переодевается в конюха. Это новая мода при Летнем Дворе?

Я скрестила руки на груди, глядя на него с подозрением.

– Что ты здесь делаешь, Алистор?

Он прошёл в комнату, оглядел роскошный интерьер, увидел скомканное золотое платье на полу, и его усмешка стала шире.

– Проверяю, не собирается ли самая интересная гостья сделать что-нибудь глупое.

Его взгляд метнулся к окну, потом обратно ко мне.

– Например, сбежать.

Я застыла.

– Откуда ты…

– Я видел твоё лицо, – перебил он мягко, поворачиваясь ко мне. – В галерее. Когда Сиэлла объявила о ребёнке. Я видел, как ты уходишь. Никто больше не заметил.

Его взгляд стал острым.

– Я видел, как что-то внутри тебя сломалось. И я знаю этот взгляд, милая. Это взгляд человека, который собирается бежать.

Я сглотнула, отводя взгляд.

– Может, мне есть от чего бежать.

– О, безусловно, – согласился Алистор, подходя ближе. Он остановился у окна, глядя на сады внизу, залитые солнечным светом. – Беременная фейри, которая любит твоего мужчину. Королева-мать, которая хочет тебя уничтожить. Весь двор, который скоро начнет считать тебя узурпаторшей. И сам Оберон, который слишком занят, чтобы прийти к тебе и объяснить, что, к демонам, происходит.

Каждое слово было ножом, точным и беспощадным.

– Да, – продолжил он, поворачиваясь ко мне, – я бы тоже захотел сбежать.

– Тогда почему ты здесь? – спросила я устало. – Чтобы посмеяться? Поиграть в свои игры? Или просто посмотреть, как я разваливаюсь на куски?

Алистор наклонил голову, изучая меня с тем нечитаемым выражением, что так раздражало.

– Я здесь, – сказал он медленно, – потому что мне нравится хаос, но я не люблю, когда кто-то умирает от собственной глупости. А ты, дорогая, умрёшь, если попытаешься сбежать.

Я выпрямилась, встречая его взгляд.

– Я выживала и в худших местах.

– В мире смертных, – поправил он, и его голос стал жёстче. – Где худшее, что может случиться – пуля или нож. Здесь, в Подгорье, худшее – это когда тебя разорвут на части живьём и будут исцелять снова и снова, чтобы повторить процесс. Или продадут на Тёмном рынке тому, кто коллекционирует смертных для своих экспериментов. Или…

Он шагнул ближе, наклоняясь, и его золотые глаза горели.

– Или узнают о метке на твоём запястье.

Холод пробежал по моей спине.

– Что?

Алистор выпрямился, скрестив руки на груди.

– Ты думаешь, никто не заметил? Метки не прячутся, дорогая. Рано или поздно кто-нибудь увидит – служанка, стража, придворный. И тогда слухи разлетятся по дворцу за несколько часов. А по всему Летнему Двору – за день.

Его взгляд стал острым.

– Метка претензии Короля Лета – это не украшение. Это заявление. Объявление всему миру, что ты под его защитой, под его властью. Что любой, кто тронет тебя, будет иметь дело с ним.

– Он не король, – огрызнулась я. – У него нет магии. Нет власти. Его метка ничего не значит.

– Его метка значит всё, – возразил Алистор, и холодный огонь вспыхнул в его глазах – буквально, серебряные языки пламени заплясали в радужках. – Потому что фейри помнят. Они помнят Короля Лета, который правил тысячу лет. Который сжигал целые армии одним взмахом руки. Который мог раскалить воздух до такой степени, что плоть слетала с костей.

Он подошёл ближе, его голос упал до опасного шёпота.

– И они боятся, что однажды он вернёт свою силу. Вот почему твоя метка – это и защита, и мишень. Одни будут бояться тронуть тебя. Другие увидят в тебе способ ударить по нему, пока он слаб. Способ заставить его страдать, захватив то, что он пометил как своё.

Тишина повисла между нами, тяжёлая и удушающая.

– Если ты сбежишь, – продолжил Алистор тише, – и кто-то узнает о метке… последствия будут катастрофическими. Для тебя… Для него… Для всех, кто связан с этим.

Я сглотнула, обхватывая себя руками.

– Значит, я узница.

– Значит, ты умная девушка, которая понимает, что иногда клетка лучше, чем свобода, ведущая к смерти, – поправил он.

Я отвернулась, подойдя к окну. Солнце поднялось выше, заливая сады золотым светом. Фейри гуляли по дорожкам – изящные, прекрасные, смертоносные.

– Он не пришёл, – сказала я тихо, не оборачиваясь.

За спиной я услышала тихий смешок— не насмешливый, но горький.

– Он хотел. Верь мне, твой падший король отчаянно хотел прийти. Но королева-мать немедленно созвала совет. Все лорды Летнего Двора, все советники, все, кто имеет хоть каплю влияния. Она требует признания ребёнка. Требует, чтобы Оберон женился на Сиэлле незамедлительно. Требует…

Он замолчал.

– Что? – спросила я, оборачиваясь. – Чего ещё она требует?

Алистор встретил мой взгляд, и в его золотых глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Она требует, чтобы он прогнал тебя из дворца. Разорвал сделку, выплатил положенное золото и отослал обратно в мир смертных. Публично. Чтобы все поняли: смертная наёмница – это было недоразумением, не более.

Слова ударили как пощёчина.

Метка на запястье пульсировала – один раз, резко и болезненно.

– Понятно, – сказала я ровно, хотя голос дрожал.

– Он отказался, – сказал Алистор тихо.

Я замерла.

– Что?

– Оберон отказался, – повторил он, подходя ближе. – Сказал Аэлиане, что ты останешься, пока сделка не будет выполнена. Что он не предаст союзника, который рисковал жизнью, чтобы помочь ему. Сказал, что скорее отречётся от трона, чем унизит тебя публично.

Его губы изогнулись.

– Аэлиана в ярости. Половина совета шокирована. Элдрик поддержал брата, что только усугубило ситуацию.

Что-то сжалось в груди – тёплое, болезненное, почти невыносимое.

– Это ничего не меняет, – прошептала я.

– Нет, – согласился Алистор. – Не меняет.

Он прошёлся по комнате, его пальцы скользили по спинке стула, по краю туалетного столика – лёгкие, ленивые движения, но я видела напряжение в его плечах.

– Но если тебе интересно, – сказал он небрежно, слишком небрежно, – в этой истории с ребёнком что-то не сходится.

Моё сердце забилось быстрее.

– Что ты имеешь в виду?

Алистор остановился, повернувшись ко мне. Серебряные глаза изучали моё лицо с той хищной внимательностью, что напоминала – он не просто король. Он был трикстером. Лисом, который видел то, что другие упускали.

– Я имею в виду, – сказал он медленно, – что Оберон прав. Фейри Летнего Двора не зачинают просто так. Для этого нужна магия, ритуал, намерение. Я знаю – я был свидетелем достаточно попыток за триста лет своего существования.

Триста лет.

Слова ударили в грудь, выбив дыхание.

Триста лет пустует колыбель.

Голос Фейри Забытых Слов эхом прокатился в памяти – мягкий, древний, полный скорби.

У тебя другое имя. Кто-то оплакивает тебя.

Я замерла, уставившись на Алистора.

– Что ты сказал?

Он нахмурился, изучая моё лицо с любопытством хищника, почувствовавшего добычу.

– Триста лет? – Его серебряные глаза сузились. – Почему это число тебя так задело, Кейт?

Я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Сердце колотилось где-то в горле.

– Ничего, – выдавила я. – Просто… совпадение.

– Совпадение, – протянул он медленно, явно не веря ни единому слову. Шагнул ближе, склонив голову набок – жест, слишком звериный. – Знаешь, что я заметил за свою долгую жизнь? Совпадений не бывает. Особенно когда речь идёт о фейри, магии и смертных с глазами Видящей.

– Я не…

– Ты Видящая, – перебил он мягко, но в его голосе прозвучала сталь. – Ты видишь сквозь гламур. Чувствуешь магию. Ломаешь чары одним прикосновением. – Пауза. – И теперь ты замираешь, услышав число «триста». Что ты знаешь, Кейт? Что тебе сказали?

Я отступила на шаг, но спиной уткнулась в стену. Алистор не двигался, но его присутствие давило – серебро и хаос, огонь и хитрость.

И в тот же момент – тепло.

Слабое, едва различимое, но невероятно знакомое. Оно вспыхнуло где-то в глубине груди – тонкая невидимая нить, потянувшаяся к нему. К Алистору, стоящему в нескольких шагах от меня.

Снова это чувство – то самое, что накрыло меня в повозке, когда я увидела осенний лес за окном. Когда каждая клетка кричала прыгай, беги, это дом. Когда я почти сорвалась с места, чтобы броситься к деревьям, к золоту листвы, к запаху дыма и спелых яблок.

К нему.

Я застыла, уставившись на Алистора.

Он нахмурился, изучая моё лицо с острым любопытством, смешанным с напряжением – словно пытался разгадать загадку, которую сам не ожидал найти.

– Что?

– Ничего, – выдавила я, отводя взгляд и пытаясь разорвать эту проклятую невидимую связь. – Просто… продолжай.

Пауза затянулась. Я чувствовала его взгляд – тяжёлый, пронзительный, видящий слишком много. Трикстер. Лис, который чувствовал ложь за версту.

Но он не стал давить.

Вместо этого медленно кивнул и отвернулся.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Тогда вернёмся к Сиэлле.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение медленно отпускает. Тепло в груди затихло, но не исчезло – тлело где-то под рёбрами, напоминая о себе слабым пульсом.

– Три дня с Сиэллой, даже полные страсти, не могли создать ребёнка, – сказал Алистор, глядя в окно на летний сад. – Не без помощи.

Холод пробежал по моей спине.

– Ты думаешь, это ловушка.

Он обернулся, и его глаза встретились с моими.

– Я думаю, что это слишком удобно. Оберон исчезает. Сиэлла беременеет ровно в тот момент, когда это нужно. Он возвращается без магии, уязвимый, и внезапно у него появляется наследник, которого он не может отрицать, не выглядя чудовищем.

Я сглотнула, вцепившись в край стола.

– Значит, ты не веришь, что ребёнок его?

Алистор медленно покачал головой, не сводя с меня взгляда.

– Я верю, что кто-то очень хочет, чтобы все так думали.

– Королева, – прошептала я.

– Возможно, – согласился Алистор. – Аэлиана отчаянно хотела внука. Тысячу лет она молилась Древним. Она достаточно могущественна, чтобы подстроить беременность, если использовать правильную магию и правильные ритуалы.

Он замолчал, его взгляд стал задумчивым.

– Но может быть и кто-то другой. Кто-то, кто выиграет от хаоса. От раскола между Обероном и его двором. От конфликта, который ослабит Летний Двор изнутри.

Он усмехнулся.

– Политика фейри, дорогая. Всегда есть кто-то, кто выигрывает от чужих страданий.

Я сглотнула, обхватывая себя руками.

– Что мне делать?

Алистор наклонил голову, изучая меня с острой внимательностью хищника. Потом его губы изогнулись в медленной, ленивой улыбке.

– Ничего.

Я моргнула.

– Что?

– Расслабься, – сказал он, пожимая плечами. – Получи удовольствие. Как бы ни повернулась жизнь, нельзя грустить и печалиться. Жизнь слишком коротка, чтобы переживать из-за каждой мелочи.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

– И это мне говорит бессмертный фейри?

Алистор обернулся, его серебряные глаза сверкнули весельем.

– Ну, бессмертие… – Он помахал рукой небрежно. – Оно относительно. Нас могут убить, отравить, заколдовать, превратить в…

Он замолчал на секунду, и что-то промелькнуло в его взгляде – тёмное, острое.

– …сделать рабом, – закончил он тише, и напряжение мелькнуло в его плечах.

Потом он моргнул, и маска беззаботности вернулась на место.

– И вообще, – продолжил он легко, снова улыбаясь, – есть сотни способов скоропостижной смерти для фейри. Так что мы не так уж бессмертны, как кажется. А вот от старости… – Он усмехнулся. – От старости мы не умираем. Это правда.

Он замолчал на секунду, и что-то промелькнуло в его взгляде – древнее, почти меланхоличное.

– Мы просто уходим сами, когда понимаем, что пришло время. Когда устаём. Когда жизнь теряет вкус, а мир вокруг становится слишком знакомым, слишком предсказуемым. Фейри не умирают от дряхлости. Мы растворяемся, когда больше не хотим оставаться.

Его губы изогнулись в странной, почти грустной улыбке.

– Так что время, дорогая, – это иллюзия даже для бессмертных. Важно только то, что ты делаешь с ним, пока оно у тебя есть.

Он подошёл ближе, остановившись в шаге от меня.

– Так что поверь мне. Триста лет научили меня одному – беспокойство не меняет исход. Оно только крадёт радость из настоящего момента.

Его взгляд смягчился – едва заметно, но достаточно, чтобы я почувствовала.

– Так что ты можешь либо сидеть здесь и разваливаться на куски, переживая о том, что будет…

Он протянул мне руку, и его улыбка стала шире – озорной, почти мальчишеской.

– Либо можешь пойти со мной на прогулку и отвлечься от всего этого дерьма хотя бы на пару часов.

Я смотрела на его протянутую руку, потом на его лицо.

– Прогулку? – повторила я скептически. – Просто так?

– Просто так, – подтвердил он. – Без интриг, без планов, без политики. Я покажу тебе кое-что интересное. Что-то, что не увидит ни один придворный. Что-то…

Он наклонил голову, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое.

– Что-то, что заставит тебя вспомнить, почему стоит жить. Даже когда всё идёт в бездну.

В груди дёрнулось тепло – та самая невидимая нить, связывающая меня с ним.

Я посмотрела на его руку. На серебряные глаза, полные искреннего приглашения.

И медленно положила свою ладонь в его.

– Хорошо, – сказала я тихо. – Покажи мне что-то интересное.

Алистор сжал мои пальцы – осторожно, почти нежно – и улыбнулся.

– Вот и умница.

Мир взорвался светом.

Не успела я моргнуть, как пол исчез из-под ног, стены комнаты размылись в единое золотое пятно, и меня швырнуло в пустоту.

Я задохнулась, вцепившись в руку Алистора – единственную твёрдую вещь в этом хаосе.

Магия.

Она обрушилась на меня волной – горячая, живая, пульсирующая. Не как магия Оберона, которая была огнём и яростью. Это было что-то другое – солнечный свет и хаос, осенний ветер и золото листвы, смех и безумие, сплетённые воедино.

Алистор.

Его магия была им – непредсказуемой, дикой, опьяняющей.

И потом – так же внезапно, как началось – всё закончилось.

Твёрдая земля под ногами. Прохладный воздух на лице. Запах…

Я открыла глаза и замерла.

***

Мы стояли на вершине холма.

Высоко. Так высоко, что мир распахивался подо мной во всех направлениях – бесконечный, захватывающий дух, невероятный.

Леса.

Целое море лесов, раскинувшихся до самого горизонта.

Но не одного цвета – нет. Это был калейдоскоп осени. Золотые рощи сменялись багряными зарослями, оранжевые кроны переходили в тёмно-красные, а между ними вспыхивали последние островки зелени. Словно кто-то взял все краски осени и расплескал их по земле гигантской кистью.

Солнце висело низко над горизонтом, окрашивая небо в оттенки розового, оранжевого и золотого. Лучи пробивались сквозь облака, превращая воздух в жидкое золото.

Ветер трепал мои волосы, принося запахи дыма, спелых яблок, опавшей листвы и чего-то сладкого – мёда, корицы, осенних ягод.

Я не могла дышать.

Не от телепортации. От красоты.

– Граница между Двором Света и Осенним Двором, – сказал Алистор тихо, остановившись рядом со мной. – Самая высокая точка в этой части Подгорья.

Он кивнул на леса внизу.

– Всё, что ты видишь слева – владения Короля Осени. Самые древние леса Подгорья, старше любого из живущих фейри. Там магия густая, как мёд, и опасная, как яд.

Его взгляд переместился вправо.

– А справа – мои земли. Двор Света. Молодой, дикий, хаотичный, но свободный.

Я медленно обернулась, пытаясь охватить взглядом всё сразу. Леса, горы вдалеке, реку, серебряной лентой вьющуюся между деревьями. И над всем этим – небо, полыхающее рассветом.

Что-то сжалось в груди.

Не метка. Не связь с Обероном, пульсирующая где-то на краю сознания.

Что-то другое.

Теплое, жгучее, всепоглощающее, почти болезненное. Оно вспыхнуло где-то под рёбрами и разлилось по всему телу горячей волной, заставившей меня задохнуться.

Это…

Вот оно…

То самое чувство, что преследовало меня с момента пересечения границы между мирами. Когда каждая клетка кричала прыгай, беги, это дом – хотя я никогда здесь не была.

Но здесь, на вершине этого холма, с миром, раскинувшимся у моих ног, оно было в сто раз сильнее.

Словно что-то внутри меня узнавало это место.

Словно я принадлежала ему.

– Кейт.

Голос Алистора прорезался мягкий и осторожный.

Я моргнула, осознав, что по моим щекам текут слёзы.

– Я… – Голос сорвался. Я провела рукой по лицу, смазывая влагу. – Извини. Это просто…

– Красиво? – подсказал он тихо.

Я покачала головой.

И тут всё рухнуло.

Всё, что я держала внутри с того момента, как Сиэлла появилась на завтраке. Всё, что я давила, запирала, прятала за язвительными шутками и ледяным спокойствием.

Это прорвалось наружу – обжигающей волной, разрушительной и невыносимой.

Я не могла дышать. Грудь сжалась в тисках. Ноги подкосились. Слёзы хлынули потоком – горячие, неостановимые.

– Кейт…

Алистор шагнул ко мне, но я подняла руку, останавливая его.

– Не надо, – выдавила я сквозь слёзы. – Я просто… мне нужно…

Но я не знала, что мне нужно.

Я не знала, как остановить эту боль, разрывающую меня изнутри.

Оберон.

Его имя эхом прокатилось в голове, и новая волна слёз накрыла меня с головой.

Я видела его. В больнице. Раненого, смертного, высокомерного. Того, кто смотрел на меня, как будто я была единственной реальной вещью в его мире.

Я видела Квартал Теней – пространство между мирами, где магия пульсировала в воздухе. Как он держал меня за руку, проводя через толпу фейри. Как его пальцы сжимались крепче, когда кто-то смотрел на меня слишком долго. Как он шёл рядом, словно щит между мной и этим миром.

Я видела доки. Старый склад, запах моря и ржавчины. Как он прижал меня к стене после встречи с Маркусом, его глаза горели ревностью и яростью. "Он смотрел на тебя", – прорычал он. И поцеловал меня так, будто хотел стереть любой след чужого взгляда. Его руки на моей талии, его дыхание на моей коже, его тело, прижимающее меня к холодному кирпичу. Страсть, которая сжигала всё вокруг.

Я видела портал в Подгорье. Как мы провалились сквозь магию, и мир изменился. Как Оберон замер, глядя на летний лес, и на его лице отразился шок. Потом – счастье. Чистое, неподдельное счастье. Он был дома. Впервые после изгнания. И он взял мою руку, сплёл наши пальцы, словно говоря: ты здесь со мной, ты часть этого.

Я видела площадь в Элтариане. Грубые руки, толкающие меня на помост. Голоса, торгующиеся за меня, как за товар. Страх, холодный и парализующий. И его лицо в толпе – искажённое яростью и бессилием. Он не мог ничего сделать. Не мог спасти меня. Потому что он был никем. Бывшим королём в смертном теле.

Я видела Алистора, выкупившего нас. Золото, брошенное небрежно. И облегчение в глазах Оберона – такое глубокое, что оно причиняло боль.

Я видела вчерашний вечер. Как он ворвался в мои покои между заседаниями совета. Десять минут. Только десять чёртовых минут. Он прижал меня к двери, его лоб касался моего, его дыхание было неровным. "Я скучал", – прошептал он. "Каждую секунду на этом проклятом совете я скучал по тебе". И поцеловал меня – отчаянно, голодно, словно эти десять минут были всем, что у нас осталось.

Я видела метку на моём запястье – его претензию, его связь, его обещание.

А потом…

Потом я видела её.

Сиэллу.

На завтраке. С округлившимся животом. С триумфом в глазах.

"Я несу наследника Летнего Двора. Я ждала Оберона, чтобы сообщить ему эту новость".

Слова, которые вонзились в меня, как ножи.

Я видела его лицо – шок, отрицание, ярость. Он не знал. Он не помнил.

Но это не имело значения.

Потому что она была беременна от него. Его ребёнок рос в её утробе.

А кто я на фоне этого?

Хакер из трущоб Белфаста. Смертная девчонка, которая позволила себе поверить в сказку.

Я была никем.

Метка на запястье пульсировала, напоминая мне о связи, которая больше ничего не значила.

– Кейт.

Голос Алистора – совсем близко.

Я подняла взгляд, размытый слезами, и увидела его.

Он стоял передо мной, его золотые глаза были полны чего-то, чего я не могла распознать. Не жалости. Не сочувствия.

Понимания.

– Я не знаю, кто я, – прошептала я, мой голос дрожал. – Я не знаю, что со мной происходит. Я не знаю, почему я здесь. Почему этот мир чувствуется как дом. Почему Оберон… почему он…

Голос сорвался.

– Почему он выбрал меня, если я ничего не значу?

Алистор шагнул ближе, его рука медленно поднялась, касаясь моей щеки – лёгкое, осторожное прикосновение.

– Ты не ничего, – сказал он тихо, его голос был твёрдым, убедительным. – Ты всё, Кейт. Даже если ты этого не видишь. Даже если они пытаются заставить тебя поверить в обратное.

Слёзы хлынули сильнее.

– Я не могу… я не могу больше…

И тут я сломалась.

Окончательно.

Полностью.

Я шагнула к нему, не думая, не планируя, просто нуждаясь в чём-то твёрдом, во что можно вцепиться.

Алистор поймал меня.

Его руки обвились вокруг меня крепко, уверенно, надёжно. Он притянул меня к себе, одна рука легла на мою спину, другая – на затылок, прижимая моё лицо к его груди.

И я разрыдалась.

Не тихо. Не сдержанно.

Я рыдала так, будто мир рушился. Будто всё, что я держала внутри – весь страх, вся боль, вся ярость – наконец вырвалось наружу.

Я плакала о матери, которую потеряла, когда была ребёнком. О детстве, которого у меня никогда не было. О годах на улицах, когда я училась выживать, не доверять, не надеяться.

Я плакала об Обероне. О том, как он вошёл в мою жизнь и перевернул всё. О том, как я позволила себе почувствовать что-то к нему. О том, как я влюбилась, несмотря на все мои клятвы никогда этого не делать.

Я плакала о Сиэлле. О её животе, о ребёнке, который рос в ней. О том, что она была частью его прошлого, которое я никогда не смогу стереть.

Я плакала о метке на запястье – этой золотой цепи, которая связывала меня с королём, у которого была другая. Которая несла его наследника.

Я плакала о страхе. О том, что я окажусь одна. Что меня предадут. Что я никогда не узнаю, кто я на самом деле.

И Алистор держал меня.

Он не говорил. Не пытался успокоить, не шептал утешительные слова.

Он просто держал.

Одна его рука медленно гладила мои волосы – ритмично, успокаивающе. Другая крепко держала меня, не давая упасть.

Его дыхание было ровным, его сердцебиение медленным и уверенным.

Он был твёрдым, надёжным, настоящим.

Я не знала, сколько времени прошло. Минуты? Часы?

Постепенно рыдания стихли. Слёзы продолжали течь, но тише, медленнее.

Я прижалась к его груди, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань туники. Запах осенних листьев, мёда и чего-то дымного, успокаивающего.

– Прости, – прошептала я наконец, мой голос был хриплым, разбитым.

– Не за что, – ответил он тихо, его рука продолжала гладить мои волосы.

– Я испачкала твою тунику слезами и соплями.

Я почувствовала, как его грудь дрогнула от тихого смеха.

– Дорогая, я видел и худшее. Поверь мне.

Я всхлипнула, что-то среднее между смехом и рыданием.

Алистор слегка отстранился, его руки переместились на мои плечи. Он посмотрел мне в глаза – долго, внимательно.

– Лучше? – спросил он мягко.

Я кивнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

– Немного.

– Хорошо.

Он отпустил меня, но не отошёл. Вместо этого он взял мою руку – ту, на которой была метка – и сжал её.

– Ты не одна, Кейт, – сказал он тихо, его серебристые глаза были серьёзными. – Даже если тебе так кажется. Даже если весь этот чёртов двор пытается заставить тебя в это поверить. Ты не одна.

Его пальцы сжались крепче.

– И ты не ничего. Что бы ни говорила Сиэлла, что бы ни думала королева-мать, что бы ни шептали придворные. Ты важна. Ты имеешь значение.

Слёзы снова наполнили мои глаза.

– Откуда ты знаешь?

Алистор улыбнулся – грустно, тепло.

– Потому что я вижу тебя. Настоящую. Не смертную, не игрушку короля, не чужестранку в нашем мире.

Он коснулся моей щеки, его прикосновение было нежным.

– Я вижу девушку, которая выжила на улицах, когда мир пытался её сломать. Которая стоит перед лицом фейри и не сгибается. Которая чувствует этот мир так глубоко, что это причиняет боль.

Его голос стал тише.

– Я вижу кого-то, кто принадлежит этому месту больше, чем половина тех, кто называет себя фейри.

В груди вспыхнуло тепло – ярко, болезненно.

Та невидимая нить, связывающая нас, пульсировала между нами – сильнее, чем когда-либо.

Я не понимала, что это было.

Но в этот момент это не имело значения.

– Спасибо, – прошептала я.

Алистор кивнул, отпуская мою руку.

– Подожди здесь, – сказал он, отступая на шаг. – Минуту. Не больше.

Я нахмурилась, но он уже исчез в белой вспышке света.

Я осталась одна на вершине холма, ветер трепал мои волосы, и я чувствовала себя… легче.

Всё ещё разбитой. Всё ещё потерянной.

Но немного легче.

Словно, выплакав всё, я освободила место для чего-то нового.

Мир снова вспыхнул белым.

Алистор материализовался рядом со мной, держа в руках плетёную корзину и сложенный плед тёмно-зелёного цвета.

Я моргнула, несмотря на красные опухшие глаза.

– Ты… серьёзно?

Он ухмыльнулся, направляясь к краю холма, где несколько плоских камней образовывали естественную площадку с видом на леса.

– Абсолютно серьёзно. – Он развернул плед и расстелил его с аккуратностью, которая казалась неуместной для трикстера. – Понимаешь, я подумал: раз завтрак у нас не задался…

Он опустился на плед, скрестив ноги, и похлопал по месту рядом с собой.

– …и мы сразу получили десерт в лице прекрасной Сиэллы и её драматичных откровений о беременности, то логично хотя бы нормально пообедать. Драма драмой, дорогая, а желудок требует своего.

Он открыл корзину, начиная выкладывать содержимое с видом человека, чрезвычайно довольного собой.

– К тому же, – продолжил он, не поднимая взгляда, – я вообще не привык отказываться от еды. Даже в самые щепетильные моменты. Однажды я ел жареную курицу, пока один фейри-лорд угрожал сжечь меня дотла. Отличная курица, кстати. Жаль, что лорда пришлось…

Он замолчал, его губы изогнулись в хищной усмешке.

– Ну, скажем так, он больше не угрожает никому.

Я фыркнула, несмотря на слёзы на щеках – первый звук, похожий на смех, за весь этот чёртов день.

Я подошла и опустилась рядом с ним, подворачивая ноги под себя. Плед был мягким и тёплым, а вид… вид захватывал дух.

Алистор продолжал выкладывать еду из корзины, его движения были быстрыми и уверенными.

Хлеб – золотистый, ещё тёплый, пахнущий пряностями. Сыр – несколько сортов, от мягкого сливочного до острого с плесенью. Виноград – гроздья тёмных ягод, лоснящихся на солнце. Маленькие пирожки с яблоками, источающие запах корицы. Фляга с вином. Холодное мясо, нарезанное тонкими ломтиками.

– Ты ограбил кухню?

– Одолжил, – поправил он, откидывая прядь рыжих волос со лба. – В интересах поддержания морального духа подданного дружественного двора. Это называется дипломатия, дорогая.

Он протянул мне кусок хлеба и сыра.

– Ешь. Ты бледная, как призрак, и если упадёшь в обморок от голода, Оберон меня убьёт. Что неудобно, потому что я только начал получать удовольствие от этого бардака.

Я взяла хлеб, разламывая его. Тёплый, мягкий, с хрустящей корочкой. Запах заставил мой желудок заурчать.

Я откусила, и вкус взорвался во рту – пряный, насыщенный, невероятно вкусный.

Алистор наблюдал за мной, его золотые глаза сверкали довольством. Потом взял виноградину, подбросил в воздух и поймал ртом с ловкостью фокусника.

– Видишь? – сказал он, жуя. – Уже лучше. Цвет возвращается в щёки. Ещё немного, и ты снова будешь готова грызть глотки придворным.

Я фыркнула, прикрывая рот рукой, чтобы не подавиться.

– Ты невозможен.

– Это моё основное качество, – согласился он весело. – Я работал над ним веками.

Мы ели в тишине несколько минут. Алистор откинулся назад, опираясь на одну руку, его взгляд устремлён на леса внизу. Ветер трепал его белую тунику, рыжие волосы падали на лицо, и он небрежно отбрасывал их назад. Без короны, без королевских регалий, он выглядел моложе. Свободнее.

Словно он был просто… собой.

– Знаешь, – сказал он внезапно, не отрывая взгляда от лесов, – в первый раз, когда я украл королевскую корону, мне было сто двадцать три года.

Я моргнула, поворачиваясь к нему.

– Что?

Он усмехнулся, бросая ещё одну виноградину в рот.

– Корону Весеннего Двора. Изумруды размером с кулак, золото старше любого из ныне живущих фейри. Королева Весны носила её на каждом официальном приёме, выставляя напоказ своё богатство.

Его глаза сверкнули озорством.

– Я украл её прямо с её головы. Во время бала. Она даже не заметила, пока не вернулась в свои покои.

Я уставилась на него.

– Как?

Алистор пожал плечами, откусывая кусок сыра.

– Гламур, ловкость рук и абсолютная наглость. Плюс тот факт, что королева была слегка пьяна от вина и внимания молодого лорда, который не был молодым лордом, а был мной под гламуром.

Он ухмыльнулся.

Я покачала головой, не в силах сдержать улыбку.

– Ты неисправим.

– Абсолютно, – согласился он. – Но скучно не было.

Он откинулся на спину, глядя на небо. Руки за головой, одна нога согнута в колене. Полная картина расслабленности.

– Хочешь ещё историю? – спросил он лениво.

– Зависит от того, насколько она криминальна.

– О, очень. – Он повернул голову, встречая мой взгляд, его губы изогнулись в хищной улыбке. – Однажды я переспал с невестой одного лорда Зимнего Двора. Прямо перед свадьбой. Буквально за час до церемонии.

Я подавилась вином.

– Что?!

Алистор рассмеялся – искренне, от души.

– Лорд был… скажем так, староват для неё. Ей было восемьдесят лет, что для фейри практически младенчество. Ему – больше четыреста. Брак был политическим, конечно. Она ненавидела его. Он был холодным ублюдком, который покупал себе молодую жену, как безделушку.

Он сел, подперев подбородок рукой, его глаза сверкали воспоминаниями.

– Я проник во дворец под гламуром. Планировал украсть свадебные подарки – там были неплохие вещи. Но наткнулся на неё в её покоях. Она плакала. Красивая девушка с серебряными волосами и глазами цвета льда, рыдающая над тем, что её жизнь закончена, не успев начаться.

Его голос стал мягче.

– Я не планировал. Но она посмотрела на меня… и попросила. Сказала, что если это её последняя ночь свободы, она хочет хоть раз выбрать сама. Хоть раз почувствовать что-то настоящее.

Он замолчал, его взгляд стал отдалённым.

– Так что я согласился.

Я смотрела на него, затаив дыхание.

– И?

Алистор усмехнулся – на этот раз с тёмным весельем.

– И в самый… интересный момент лорд ворвался в покои. Видимо, решил проверить, готова ли его невеста. Застал нас. В очень компрометирующей позиции.

Его глаза сверкнули.

– Она даже не попыталась притвориться, что не понимает, что происходит. Хотя могла бы сказать, что я напал на неё, использовал магию, что угодно. Но она просто посмотрела на него… и улыбнулась.

Я прикрыла рот рукой, не зная, смеяться или ужасаться.

– Что случилось потом?

Алистор пожал плечами.

– Лорд попытался убить меня. Я телепортировался, прихватив с собой половину свадебных подарков. Свадьба была отменена. Лорд стал посмешищем всего Зимнего Двора. А невеста… – Он улыбнулся. – Невеста сбежала через две недели. Ушла в Осенний лес и стала одной из Диких Охотниц.

Его взгляд встретился с моим.

– Последний раз, когда я видел её, она поблагодарила меня. Сказала, что я дал ей выбор. Дал ей возможность разрушить клетку, прежде чем та захлопнулась навсегда.

Тишина.

Я смотрела на него, видя что-то новое в его глазах. Что-то, чего не видела раньше.

Он не был просто трикстером, создающим хаос ради развлечения.

Он был тем, кто давал людям выбор. Свободу… Даже если это означало разрушить всё вокруг.

– Ты хороший человек, – сказала я тихо.

Алистор фыркнул.

– Я фейри, дорогая. Мы не можем быть хорошими или плохими. Мы просто… делаем то, что должны.

Но я видела правду в его взгляде.

Тишина снова нас окутала. Я доела пирожок, взяла ещё один. Сладкий, с корицей, невероятный.

– У тебя есть семья? – спросила я внезапно, не зная, откуда взялся этот вопрос.

Алистор замер. Его взгляд остался устремлён на леса, но что-то изменилось в его позе, появилось едва заметное напряжение.

– Нет, – сказал он тихо. – С раннего детства один.

– А раньше? – Я не могла остановиться, даже чувствуя, что вторгаюсь в опасную территорию.

Он молчал долго. Слишком долго.

– Это сложно, – сказал он наконец, его голос был ровным, но я слышала напряжение под ним.

Он откинул прядь рыжих волос со лба, его движения были резкими.

– Семья… это непростая тема для фейри, дорогая. Особенно для тех, кто прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как всё рушится.

Его взгляд скользнул на меня – быстро, осторожно.

– А у тебя? Есть кто-то, кто ждёт тебя в мире смертных?

Я покачала головой.

– Никого. Была подруга – Лекси. Она единственная, кто… кто не бросил меня. Но семьи в традиционном смысле никогда не было.

– Родители?

Я сжала пальцы в кулаки.

– Мать умерла, когда мне было десять. Отца я не знала.

Алистор смотрел на меня долго, его серебряные глаза были мягче, чем обычно.

– Мне жаль.

Я пожала плечами, пытаясь изобразить равнодушие.

– Давно было. Я справилась.

– Справилась, – повторил он тихо. – Да. Ты хорошо справляешься, Кейт. Слишком хорошо, если честно.

Он протянул мне флягу с вином.

– Пей. Это помогает.

Я взяла флягу и сделала глоток. Вино было сладким, с привкусом мёда и яблок. Тёплое, успокаивающее.

Я сделала ещё глоток и вернула флягу.

Алистор выпил, его взгляд снова устремился на леса внизу.

– Знаешь, что самое странное? – сказал он тихо, больше самому себе, чем мне. – Иногда ты смотришь на кого-то и чувствуешь… связь. Будто ты знал этого человека раньше. Будто между вами есть что-то, чего ты не можешь объяснить.

Он повернул голову, встречая мой взгляд.

– Ты чувствуешь это?

В груди пульсировало тепло – сильнее, настойчивее.

Та невидимая нить, связывающая нас, дрожала между нами.

Я сглотнула.

– Да. Чувствую.

Алистор кивнул медленно, словно я подтвердила что-то, что он уже знал.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Значит, я не схожу с ума.

Тишина.

Только ветер, шелестящий в листве внизу, и наше дыхание.

Я не знала, что сказать. Не знала, как назвать то, что происходило между нами.

Но в этот момент это не имело значения.

Мы сидели рядом, глядя на леса, раскинувшиеся до горизонта, залитые полуденным солнцем.

И впервые за весь этот день я чувствовала… покой.

Алистор вновь откинулся на спину, руки за головой, глядя на небо. Облака плыли лениво, белые и пушистые.

– Расскажи мне о своей матери, – сказал он внезапно.

Я замерла, кусок хлеба застыл на полпути ко рту.

– Что?

– Твоя мать. – Он не отрывал взгляд от неба. – Ты сказала, она умерла, когда тебе было… сколько?

Я медленно опустила хлеб, глядя на него.

Никто никогда не спрашивал меня о матери. Никто не хотел знать.

Но Алистор… он просто лежал там, расслабленный, словно это был самый обычный вопрос в мире.

– Десять, – сказала я тихо. – Мне было десять лет.

Горло сжалось.

– Она болела. Сколько себя помню, она всегда была больна. Слабая, бледная. Но она… она всегда пыталась быть сильной для меня.

Слёзы наполнили глаза, но я продолжила.

– Она старалась скрыть, как плохо ей было. Улыбалась, обнимала меня, пела колыбельные, даже когда едва могла встать с кровати.

Я провела рукой по лицу, смахивая влагу.

– В последние месяцы было совсем плохо. Я сидела рядом с ней, держала её за руку. Боялась уснуть, потому что… потому что знала, что однажды проснусь, а её уже не будет.

Голос дрожал.

– И так и случилось. Однажды утром я проснулась, и она просто… ушла.

Тишина.

Алистор повернул голову, встречая мой взгляд. Его туманные глаза были полны понимания, которое причиняло боль.

– Как она выглядела? – спросил он тихо.

Я моргнула, удивлённая вопросом.

– Она была… красивая. Несмотря на болезнь. – Тёплое чувство разлилось в груди, вытесняя боль. – Белые волосы. Длинные, почти серебристые. Я всегда думала, что она похожа на ангела.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

– Большие серые глаза. Добрые. Даже когда ей было плохо, они оставались добрыми.

Я замолчала, вспоминая.

– Она пахла лавандой. Всегда. Не знаю почему – у нас не было денег на духи, на косметику. Но этот запах… он был везде, где она находилась.

Голос стал мягче.

– И она постоянно меня обнимала. Прижимала к себе, гладила волосы, шептала, что всё будет хорошо. Даже когда мы обе знали, что это неправда.

Слёзы потекли по щекам.

– Я скучаю по этим объятиям. Больше, чем по чему-либо ещё. По тому, как я чувствовала себя в безопасности в её руках. Как будто ничего плохого не могло случиться, пока она рядом.

Я всхлипнула.

– А потом она умерла. И я поняла, что безопасности не существует. Что мир жестокий и холодный. Что никто больше не обнимет меня так, как она.

Алистор долго молчал. Слишком долго.

Потом сел, скрестив ноги, его взгляд был серьёзным.

– Белые волосы, – повторил он тихо, словно проверяя что-то. – Серые глаза. Красивая.

Он нахмурился, глядя на меня.

– Странно.

– Что странно?

Он покачал головой.

– Ничего. Просто… некоторые черты очень… фейри.

Я замерла.

– Что ты имеешь в виду?

Алистор пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не могла распознать.

– Серебристые волосы, серые глаза – это не редкость среди Высшего Народа. Особенно среди тех, кто связан с магией старших линий.

Он замолчал, словно обдумывая что-то.

– Но это могло быть совпадение. Мир смертных полон странностей.

Тепло пульсировало в груди настойчивее и громче.

Я сжала кулаки, пытаясь его игнорировать.

– А ты? – спросила я, меняя тему. Я не хотела думать о том, что он намекал. Не хотела ещё одну загадку, ещё одну тайну. – Ты сказал, что с детства один. Что случилось?

Алистор замер.

Его лицо стало непроницаемым – впервые с тех пор, как мы оказались здесь.

Он молчал так долго, что я подумала, что он не ответит.

Потом вздохнул.

– Я не знал родителей, – сказал он тихо, его голос был ровным, но я слышала напряжение под ним. – Никогда не знал.

Он посмотрел на леса внизу, избегая моего взгляда.

– Меня подбросили. Младенцем. Кто-то оставил меня в корзине на пороге хижины старого фейри, который жил в лесу. Отшельника. Он не хотел детей, не хотел ответственности. Но…

Алистор замолчал, его пальцы сжались в кулаки.

– Но он взял меня. Не знаю почему. Может, из жалости. Может, от одиночества. Он никогда не говорил.

Его голос стал тише.

– Он назвал меня Лис. Сказал, что я был хитрым, даже младенцем. Что я всегда находил способ получить то, что хотел – еду, внимание, тепло.

Улыбка мелькнула на его губах, но она была грустной.

– Он научил меня выживать. Охотиться, красть, скрываться. Он не был добрым – фейри редко бывают. Но он заботился обо мне. По-своему.

Алистор замолчал, его взгляд стал отдалённым.

– Он прожил недолго. В фейри-годах, конечно – ему было больше сотни лет, когда он умер. Но для меня… мне было семь лет, когда он ушёл.

Голос дрогнул – едва заметно, но я услышала.

– Проснулся однажды утром, и его не было. Просто… исчез. Растворился в свете, как это делают фейри, когда решают, что их время заканчивается.

Он сглотнул.

– Я остался один. В хижине посреди леса. Ребёнок, который едва умел говорить, окружённый дикой магией и хищниками.

Тишина была тяжёлой, болезненной.

– Как ты выжил? – прошептала я.

Алистор усмехнулся – тёмно, без веселья.

– Научился быть тем, кем назвал меня мой воспитатель. Лисом. Хитрым, быстрым, тихим. Я крал еду у путников, прятался от хищников, использовал магию, которая пробуждалась во мне.

Он повернулся ко мне, его бездонные глаза сверкали воспоминаниями.

– Я вырос один. Научился не доверять, не надеяться. Научился быть тем, кто наносит удар первым, прежде чем ударят тебя.

Его пальцы сжались крепче.

– Хижина до сих пор стоит. В глубине дикого леса. Я возвращаюсь туда иногда, когда мне нужно… побыть одному. Это единственное место, которое я могу назвать домом.

Горло сжалось. Боль в его голосе была слишком знакомой.

Я протянула руку, накрыв его пальцы, и он вздрогнул, словно от удара.– Мне жаль, – прошептала я.

Алистор покачал головой.

– Не надо. Это было давно. Я справился.

Но я видела боль в его глазах. Боль, которую он прятал за усмешками и шутками.

Боль одинокого ребёнка, который потерял единственного человека, что заботился о нём.

Я сжала его руку крепче.

– Ты не один. Сейчас, ты не один.

Алистор замер, глядя на меня долго, внимательно.

Потом что-то в его глазах смягчилось.

– Спасибо, – сказал он тихо.

Мы сидели, держась за руки, глядя на леса внизу.

Два потерянных существа, которые выросли в одиночестве, научились не доверять, не надеяться.

И которые нашли что-то похожее на понимание на вершине холма между двумя мирами.

– Знаешь, что самое странное? – сказал Алистор внезапно, его голос был легче, почти игривым.

– Что?

– Оберон убьёт меня, когда узнает, что я держу тебя за руку.

Я рассмеялась – первый настоящий смех за весь день.

– Он и так хочет тебя убить.

– Справедливо, – согласился Алистор, ухмыльнувшись. – Но это добавит пикантности.

Он поднялся на ноги, потягиваясь, его тело грациозно изогнулось.

– Думаю, пора возвращаться. Совет, вероятно, закончился, и Оберон наверняка рвёт и мечет, не зная, где ты.

Метка на запястье дёрнулась, словно подтверждая его слова.

Я посмотрела на неё – золотой узор, мерцающий на моей коже.

Оберон.

Он где-то там, ищет меня. Беспокоится.

И Сиэлла тоже там. С животом. С его ребёнком.

Боль кольнула в груди, но уже не такая острая, как раньше.

Я встала, отряхивая штаны.

– Да… Пора…

Алистор начал собирать остатки еды обратно в корзину, его движения были быстрыми и эффективными.

– Кстати, – сказал он, не поднимая взгляда, – если тебе понадобится сбежать снова… ты знаешь, где меня найти.

Я улыбнулась.

– На кухне? Крадущим еду?

– Именно, – согласился он весело, складывая плед. – Или здесь. На этом холме. Это моё любимое место. Никто не знает о нём, кроме меня.

Он повернулся ко мне, его золотые глаза сверкали.

– И теперь тебя.

– Спасибо, – сказала я тихо. – За всё.

Алистор пожал плечами, но в его взгляде было что-то мягкое.

– Не за что, дорогая. Что такое король, если он не может устроить пикник для расстроенной леди?

Он протянул мне руку.

– Готова вернуться в логово драконов?

Я взяла его руку, сжимая пальцы.

– Настолько, насколько могу быть.

– Этого достаточно.

Мир взорвался золотым светом, и магия унесла нас прочь от холма, от лесов, от момента покоя.

Обратно в хаос Летнего Двора.

***

Мы материализовались в коридоре недалеко от моих покоев. Алистор отпустил мою руку, отступая на шаг.

– Попытайся не убить никого до ужина, – сказал он с усмешкой. – У меня есть ставки на то, кто первым сорвётся – ты или Оберон.

Я закатила глаза.

– Ставлю на Оберона.

– Умная девочка.

Он исчез в белой вспышке, оставив меня одну в коридоре.

Я стояла, глядя на место, где он только что был, и чувствовала… благодарность.

За то, что он дал мне время, пространство, понимание.

За то, что он держал меня, пока я разваливалась на куски.

За то, что он не осуждал, не жалел. Просто был рядом.

Метка на запястье дёрнулась снова – сильнее, настойчивее.

Оберон.

Он близко.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с силами.

Пора встретиться лицом к лицу с королём, его беременной бывшей любовницей и всем этим чёртовым бардаком.

Я выпрямила плечи и направилась к своим покоям.

Время показать двору, что смертная девчонка из Белфаста не так легко ломается.

Коридор был пуст. Слишком пуст для дворца, где обычно сновали слуги, придворные, стражники.

Странно.

Я замедлила шаг, инстинкты, отточенные годами на улицах, вспыхнули тревогой.

Что-то было не так.

Воздух… он был слишком тихим. Слишком неподвижным.

Метка на запястье пульсировала – сильнее, настойчивее. Оберон искал меня. Я чувствовала его беспокойство через связь, острое и жгучее.

Я ускорила шаг, направляясь к повороту коридора.

Ещё несколько метров до моих покоев.

Я завернула за угол и мир взорвался.

Что-то грубое и тяжёлое обрушилось на мою голову, блокируя свет, воздух, всё.

Мешок.

Грубая ткань впилась в кожу лица, запах затхлости и чего-то сладковато-горького ударил в нос.

Я открыла рот, чтобы закричать, но чья-то рука зажала мне рот сквозь ткань, давя так сильно, что я задохнулась.

Сильные руки схватили меня – одна обвилась вокруг талии, другая сжала мои запястья за спиной, скручивая их с болезненной силой.

Я дёргалась, пыталась вырваться, но их было слишком много.

Двое. Трое. Больше?

Я не могла видеть.

Паника взорвалась в груди, горячая и ослепляющая.

Холодный металл сомкнулся на моём запястье – там, где пульсировала метка.

Щелчок.

Связь с Обероном мгновенно оборвалась. Словно кто-то перерезал нить, связывающую нас. Пустота хлынула на её место – ледяная, абсолютная, невыносимая.

Руки потащили меня назад, волоча по полу словно тряпичную куклу. Я дёргалась, брыкалась изо всех сил – мой локоть с глухим стуком врезался во что-то твёрдое, и один из похитителей сдавленно выругался.

– Быстрее, – прошипел женский голос, холодный и властный. – Он почувствовал.

Воздух вокруг изменился – стал плотнее, тяжелее, насыщенным магией. Резкий запах озона смешался с чем-то древним, первобытным, от чего инстинкты завыли в панике.

Портал.

Нет.

Вдали, сквозь оглушающий шум крови в ушах и собственного бешеного сердцебиения, я услышала голос.

– КЕЙТ!

Отчаянный крик разорвал тишину дворца. Разбитый, полный такого ужаса, что сердце сжалось в болезненный комок.

Оберон.

Он бежал ко мне, я чувствовала это каждой клеткой.

Но было слишком поздно.

Ледяной холод магии портала обрушился на меня волной, затягивая в пустоту между мирами. И в последний момент перед провалом я услышала…

– Я здесь, Оберон! Со мной всё в порядке.

Голос идеально имитировал мои интонации – даже лёгкую хрипотцу после слёз. Гламур. Кто-то принял мой облик.

Ужас пронзил острее любого ножа.

Он поверит. Он подумает, что это я. Что со мной всё в порядке.

А когда поймёт…

Удар в висок оборвал мысль.

Боль взорвалась в голове белой вспышкой, и мир рухнул во тьму.