Чёрный «Ягуар» Маркуса блестел даже в тусклом свете доков – кожаный салон пах так дорого, что у меня заслезились глаза. Или это была аллергия на роскошь. Я плюхнулась на заднее сиденье. Оберон сел рядом, его бедро прижалось к моему.

Я не отстранилась. Что само по себе было тревожным сигналом.

Маркус завёл мотор – движок мурлыкнул, как довольный кот, пожравший канарейку.

Я быстро накатала сообщение Лекси:

«Всё ок. Едем к осведомителю. Жди или вали домой. Напишу позже».

Ответ пришёл мгновенно:

«Детка, ты едешь ночью с двумя фейри в неизвестном направлении. Это противозаконно "ок". Но ладно. Звони, если надо будет вытаскивать твой труп».

Я фыркнула. Лекси всегда умела поднять настроение.

Город проплывал за окнами – тёмный, мокрый, огни размазывались жёлтыми кляксами по стеклу, как будто кто-то пролил неон и забыл вытереть. Белфаст ночью сбрасывал маску благопристойности и показывал настоящее лицо – мрачное, с синяками под глазами и привкусом опасности на губах.

Романтично, блядь.

Я нахмурилась, повернулась к Маркусу.

– Квартал Теней. Звучит как плохой фэнтези-роман. Что это?

Маркус не обернулся, но я видела, как дёрнулся уголок его губ в зеркале заднего вида.

– Карман реальности. Между вашим миром и Подгорьем.

– Типа чистилища?

– Типа помойки, – поправил он. – Для тех, кому не рады ни там, ни тут.

– Отбросы, значит.

Он свернул на узкую улицу, ведущую к промзоне.

– Если хочешь так назвать существ, которые могут сожрать тебя на ужин – твоё право.

Я прищурилась.

– Мне удобнее знать, кто может попытаться меня сожрать. Так что да, отбросы подойдёт.

Маркус притормозил перед мостом – серым, обшарпанным, с граффити, которое выглядело как предсмертная записка урбанистики.

Я посмотрела на Оберона. Он смотрел в окно, лицо застыло, как высеченное из мрамора, но пальцы вцепились в колено так, что костяшки побелели. Челюсть напряглась. Ноздри раздулись, будто он учуял что-то знакомое и ненавистное одновременно.

– Ты знаешь это место? – спросила я тихо.

Он покачал головой – медленно, напряжённо.

– Слышал. Никогда не был.

– Почему?

Золотые глаза метнулись ко мне – быстро, остро, как удар ножом.

– Короли не посещают помойки.

Я прищурилась.

– А бывшие короли?

Его челюсть напряглась ещё сильнее. Скулы обозначились резче, будто кожа натянулась на кость.

– Бывшие короли делают то, что должны.

В его тоне не было высокомерия. Только что-то глухое, болезненное – как незажившая рана, которую постоянно задевают.

Я открыла рот, чтобы спросить, но Маркус заглушил мотор.

– Мы здесь.

Отлично. Потому что мне так не хватало приключений сегодня на задницу.

Мы вышли из машины. Мост выглядел как декорация из фильма ужасов категории Б – бетон, ржавчина, тёмная вода внизу, которая булькала так, будто переваривала трупы. Ветер выл в балках, как умирающий.

Уютненько.

Но когда я подошла к перилам, воздух изменился.

Покалывание на коже – как тысяча иголок. Головокружение накатило волной. Тошнота поднялась к горлу.

Воздух стал плотнее, вязким, будто я шагнула в патоку. Дышать было трудно – каждый вдох давался с усилием, как будто лёгкие забыли, как это делается.

Оберон сделал шаг ближе – не прикоснулся, но я почувствовала жар его тела у себя за спиной. Его дыхание стало медленнее, глубже. Напряжённее.

– Барьер, – произнёс он низко. – Чувствуешь?

– Чувствую, что меня сейчас стошнит, – пробормотала я. – Это считается?

– Считается.

Я посмотрела вниз и сосредоточилась – как в особняке, когда Осколок пел мне свою сладкую, ядовитую песню.

Мерцание. Лёгкое, дрожащее, как жар над асфальтом в полдень. Складки реальности сплетались, расплетались, дёргались, точно паутина, которую треплет ветер.

И там, в глубине… свет. Не жёлтый. Не белый. Другой – серебристо-зелёный, болезненный, как свечение гнилушек в лесу.

– Вижу, – выдохнула я.

Маркус начал спускаться по узкой, скользкой тропке.

– Видящие всегда видят. Идёмте. И старайтесь не упасть. Барьер не любит, когда его тревожат.

– А что он сделает? Укусит?

Маркус не ответил.

Что, конечно, было охрененно обнадёживающе.

Под мостом было темнее, холоднее, воздух пах сыростью, ржавчиной и чем-то сладковато-приторным – как переспелые фрукты, которые сгнили, но никто не удосужился их выбросить.

В животе всё сжалось.

И там, в углу, за бетонной колонной, висела дверь.

Просто висела. В воздухе. Без стен. Без рамы. Без чего-либо, на чём она могла бы держаться.

Деревянная, старая, испещрённая светящимися рунами – они пульсировали, мерцали, точно сердце, выложенное на блюдо и продолжающее биться.

– Какого хрена, – выдохнула я.

– Врата, – сказал Маркус. – В Квартал Теней.

– Ага. Магическая дверь в никуда. Совершенно нормально. Я, видимо, слишком мало выпила сегодня.

Маркус повернулся к нам, и его лицо стало серьёзным – настолько, что по спине пробежал холодок.

– За этой дверью – другие правила. Не трогайте ничего. Не смотрите долго в глаза. Не вступайте в сделки. – Его взгляд впился в меня. – И не показывай, что ты Видящая. Это сделает тебя мишенью.

– Мишенью для чего? – уточнила я. – Для фейри? Для демонов? Для налоговой?

Маркус не улыбнулся.

– Для тех, кто захочет купить, продать или использовать твой дар. Видящие там ценятся на вес золота. А некоторые существа не спрашивают разрешения. Они просто берут.

Меня пронзило холодом – острым, ледяным, будто кто-то провёл ножом вдоль позвоночника.

Оберон шагнул вперёд – так резко, что я вздрогнула. Его рука легла мне на поясницу – не мягко, не нежно. Жёстко. Собственнически. Пальцы впились в ткань рубашки, сжали так, что я почувствовала жар его ладони сквозь все слои одежды, как клеймо.

Он развернул меня к себе – одним движением, быстро, почти грубо. Его лицо было в дюйме от моего, золотые глаза горели, в них мелькнуло что-то дикое, хищное, первобытное.

– Ты не отходишь от меня, – произнёс он, и голос был тихим, но в нём прозвучало рычание – низкое, утробное. – Ни на шаг. Ни на дюйм. – Его дыхание коснулось моих губ, обожгло. – Если кто-то попытается тебя тронуть, я разорву его на части. Медленно. По кускам. И получу от этого удовольствие.

У меня перехватило дыхание.

Не от страха.

От чего-то другого – тёмного, жаркого, свернувшегося узлом внизу живота и пульсирующего в такт сердцебиению.

Обычно я бы огрызнулась. Оттолкнула его. Сказала, что не нуждаюсь в защите. Что сама справлюсь. Что не его собственность.

Но сейчас…

Сейчас его прикосновение было единственным, что удерживало меня от того, чтобы развернуться и сбежать к чёртовой матери.

Я сглотнула.

– Понятно, – выдавила я, и голос прозвучал хрипло.

Его взгляд задержался на моих губах – на секунду, может, меньше. Ноздри раздулись. Пальцы на моей пояснице сжались ещё сильнее, большой палец медленно провёл дугу по коже – вверх, к рёбрам, и что-то горячее, жидкое разлилось по венам.

Я должна была отстраниться. Оттолкнуть его руку. Сделать шаг назад.

Вместо этого я застыла.

И возненавидела себя за это.

Маркус достал бронзовый ключ, покрытый рунами. Вставил в замок. Повернул.

Щелчок эхом разнёсся под мостом.

Дверь открылась.

И за ней…

Свет. Звуки. Запахи. Хаос.

Узкая улочка, вымощенная булыжником, тянулась вдаль в тумане. Здания – старые, перекошенные, с покосившимися крышами и светящимися окнами. Вывески на непонятных языках. Символы, от которых глаза слезились.

Существа двигались по улице – фигуры в плащах, с капюшонами. Некоторые явно не человеческие – слишком высокие, слишком тонкие, с лишними конечностями. Светящиеся глаза в темноте.

Музыка доносилась откуда-то – странная, гипнотическая.

Воздух был густым, пропитанным магией. Я почувствовала её вкус – горький, пряный.

– Святое дерьмо, – прошептала я.

Маркус усмехнулся, шагнув через порог.

– Добро пожаловать в Квартал Теней. – Он обернулся. – Постарайся не умереть. Мой осведомитель не любит трупов в своём заведении. Плохо для бизнеса.

Я сглотнула, посмотрела на Оберона.

Он смотрел на улицу – настороженно, с напряжением в плечах. Рука на моей спине сжалась крепче.

– Держись рядом, – прошептал он.

И мы шагнули в другой мир.

Первое, что ударило по чувствам – запах.

Не просто запах. Симфония ароматов, каждый из которых боролся за доминирование. Жареное мясо – но не курица или говядина, что-то более экзотическое, с пряностями, которые я не могла опознать. Благовония – сладкие, дурманящие, заставляющие голову кружиться после первого же вдоха. Сырость старого камня. Металл. Кровь. И под всем этим – что-то цветочное, медовое, одновременно притягивающее и тревожное.

Второе – звуки.

Голоса на десятке языков. Смех – слишком высокий, слишком мелодичный. Музыка из какого-то заведения слева – струнные инструменты, играющие мелодию, от которой кожа покрывалась мурашками. Топот копыт по булыжнику. Скрип вывесок на ветру.

Третье – ощущение магии.

Она была везде. Плотная, как туман, осязаемая, как шёлк на коже. Покалывала на языке, вибрировала в костях, заставляла сердце биться чуть быстрее. Каждый вдох был насыщен ею – древней, дикой, опасной.

Я застыла на пороге, не в силах двигаться, просто впитывая всё одновременно.

– Кейт. – Голос Оберона у моего уха, тёплый и настойчивый. – Дыши. Не застревай.

Я моргнула, заставляя лёгкие работать. Шагнула вперёд полностью, и дверь за спиной захлопнулась – беззвучно, окончательно.

Когда я обернулась – её уже не было. Только старая кирпичная стена, покрытая светящимся мхом.

– Как мы вернёмся? – Голос прозвучал выше, чем хотелось.

– Через другие врата, – ответил Маркус, уже идя по улице. – Их несколько по периметру Квартала. – Он обернулся, и в его улыбке читалось понимание. – Не беспокойся. Я вас выведу. – Пауза. – Живыми.

«Живыми» прозвучало не слишком обнадёживающе.

Я двинулась следом, чувствуя Оберона рядом – так близко, что наши плечи касались при каждом шаге. Его рука легла на мою поясницу – не грубо, но крепко, собственнически. Жар его пальцев прожигал ткань рубашки, отпечатывался на коже, пульсировал в такт моему сердцебиению. Каждый раз, когда я делала шаг, его прикосновение смещалось – дюйм вниз, к изгибу бедра, и что-то тёплое, жидкое сворачивалось внизу живота.

Якорь в этом безумии. Или цепь. Я уже не была уверена, в чём разница.

Улица петляла, сужалась, расширялась снова. Здания наклонялись друг к другу, словно заговорщики, шепчущие секреты. Некоторые окна светились изнутри тёплым золотым светом. Другие были тёмными, пустыми, как глазницы черепа.

Мы прошли мимо лавки с висящими травами и сушёными… частями животных? Или не животных. Когти, зубы, что-то, похожее на крылья летучей мыши, но слишком большие.

Мимо кузницы, где за открытой дверью гремел молот по наковальне, и искры вспыхивали синим, зелёным, фиолетовым.

Мимо таверны, из которой доносился хохот и звон кружек. Вывеска над дверью гласила: «Утопленная Русалка». На ней была нарисована женщина с хвостом, держащая в руках отрубленную голову.

– Уютно, – пробормотала я.

У входа в таверну столпились фигуры – фейри, но не такие, как Оберон. Эти были слишком утончёнными, слишком острыми, будто их вырезали из лунного света ножом. Кожа мерцала серебром, волосы струились, как жидкий металл. Красивые. Смертельно красивые – как яд в хрустальном бокале.

Один из них повернул голову, когда мы проходили мимо.

И я застыла.

У него не было глаз.

Только пустые глазницы, из которых сочился серебряный дым – густой, медленный, как кровь.

Он улыбнулся. Слишком широко. Слишком много зубов – острых, как осколки стекла, неровных, будто кто-то вбивал их в дёсны наугад.

И кивнул мне.

Как старому знакомому.

Меня пронзил холод – острый, ледяной, будто я проглотила жидкий азот.

Оберон замер. Полностью. Его рука на моей пояснице сжалась так сильно, что я почувствовала каждый сустав, каждую кость. Он развернул меня одним резким движением – быстро, почти грубо, прижал к себе спиной, загородив собой.

Его дыхание стало медленнее. Глубже. Напряжённее. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается у меня за спиной, как бьётся его сердце – ровно, жёстко, контролируемо.

Но в его голосе, когда он заговорил, прозвучало рычание – низкое, утробное, хищное.

– Не. Смотри. На. Них.

Каждое слово – удар. Приказ. Угроза.

Его пальцы впились в мою кожу – через ткань куртки, болезненно, предупреждающе.

– Слепые фейри питаются страхом. Если задержишь взгляд слишком долго – они запомнят тебя. – Его губы коснулись моего уха, и я вздрогнула. – И будут сниться. Каждую. Ночь.

Я сглотнула.

– Спасибо. Мне как раз не хватало новых фобий.

Его рука медленно, неохотно разжалась. Скользнула вниз, вернулась на поясницу – но теперь держала крепче, ближе, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в тумане, если отпустит хоть на секунду.

Я посмотрела на него через плечо – быстро, украдкой.

Его лицо было напряжённым, челюсть стиснута, скулы обозначились резче. Ноздри раздулись, будто он учуял знакомый запах – и этот запах был ядом. Золотые глаза сузились, в них мелькнуло что-то тёмное, болезненное – как старая рана, которую растравили.

– Что такое? – спросила я тихо.

Он медленно выдохнул – долго, с усилием, будто выталкивал что-то из груди.

– Это место пахнет Подгорьем, – произнёс он низко, хрипло. – Но не чистым. Не таким, каким я помню. Это… – Он замолчал, подбирая слова. – Как смотреть на своё отражение в разбитом зеркале. Узнаёшь черты, но всё искажено. Неправильно.

Я прикусила губу.

– Это плохо?

Его взгляд метнулся ко мне – острый, жёсткий, как удар.

– Это опасно.

Отлично. Добавим в копилку.

– Если вдруг когда-нибудь я соберусь в Подгорье, – пробормотала я, – отговори меня, пожалуйста. Или просто выруби. Потому что в здравом уме туда не поедет даже самоубийца.

Губы Оберона дёрнулись – почти улыбка, но без веселья.

– Запомню.

– Хотя, – добавила я, оглядываясь на перекошенные здания и светящийся мох, – учитывая, что я сейчас стою в магическом гетто с существами, у которых нет глаз, здравомыслие явно не моя сильная сторона.

– Заметил, – сухо произнёс Оберон.

Я фыркнула.

– Рада, что ты наслаждаешься моими жизненными решениями.

Его пальцы на моей пояснице сжались – не больно, но ощутимо. Тепло его ладони прожгло ткань, отпечаталось на коже.

– Я наслаждаюсь тем, что ты всё ещё жива, чтобы принимать идиотские решения, – произнёс он низко. – Постарайся сохранить эту тенденцию.

– Романтик, – пробормотала я. – Прямо сердце тает.

Но внутри что-то дрогнуло – тёплое, жидкое, опасное.

Я отвела взгляд.

Потому что если я посмотрю на него сейчас – если увижу, как он смотрит на меня этими золотыми глазами, полными чего-то тёмного и жаркого…

Я сделаю ещё одно идиотское решение.

И это будет самым опасным из всех.

Мы шли дальше. Напряжение росло с каждым шагом – будто воздух сгущался, наливался тяжестью, давил на плечи. Холодок пробежал по позвоночнику.

Маркус свернул в узкий переулок – ещё более тёмный, ещё более тесный. Стены почти соприкасались над головой, превращая пространство в туннель.

И там, в конце переулка, я увидела его.

Здание. Трёхэтажное, перекошенное, словно оно медленно оседало в землю. Крыша покрыта чёрной черепицей, которая переливалась в свете фонарей. Окна – узкие, затянутые пыльными шторами.

Вывеска над дверью – железная, массивная, покрытая ржавчиной и рунами – гласила:

«Железный Гвоздь»

Под ней, мелким шрифтом:

«Информация. Артефакты. Дискреция гарантирована. Дураки не обслуживаются».

Маркус остановился перед дверью, повернулся к нам.

– Это место Элдара, – произнёс он серьёзно. – Он полукровка. Наполовину фейри, наполовину… что-то ещё. Никто точно не знает. – Пауза. – Он торгует информацией. Знает о каждом артефакте, который проходит через Квартал. Если кто-то видел Клинок Рассечённой Тени – это он.

– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – заметила я.

– Потому что у него есть цена, – Маркус усмехнулся. – Элдар не берёт деньги. Он берёт истории. Секреты. Воспоминания. То, что имеет ценность для него лично. – Его взгляд впился в меня. – Так что думай, прежде чем говорить. Каждое слово может стать валютой.

Оберон напрягся рядом.

– Если он попытается взять что-то от неё силой…

– Он не будет, – оборвал Маркус. – Элдар играет честно. Всегда. Это его правило. – Он толкнул дверь. – Но он хитёр. Очень хитёр. Так что держите ухо востро.

Дверь открылась с протяжным скрипом, и мы вошли.

***

Внутри «Железного Гвоздя» было теплее, чем ожидалось. Камин потрескивал у дальней стены, отбрасывая оранжевые блики на деревянные балки потолка. Воздух пах старой бумагой, воском свечей и чем-то пряным – корицей, кардамоном, может, мускатным орехом.

Помещение было заполнено полками – от пола до потолка, вдоль каждой стены. Книги, свитки, коробки, склянки, предметы, которые я не могла опознать. Некоторые светились тусклым светом. Другие были закрыты стеклом, за печатями с рунами.

Посреди комнаты стоял стол – массивный, из тёмного дерева, покрытый картами, пергаментами, чашками с остывшим чаем.

И за столом сидел мужчина.

Первое впечатление – красивый.

Не просто красивый. Захватывающе дух красивый – той красотой, что обещала удовольствие и боль в равных долях. Слишком красивый для смертного. Слишком совершенный.

Высокий – даже сидя это было видно. Широкие плечи под тёмной рубашкой, расстёгнутой у ворота, открывающей точёную ключицу и намёк на мускулистую грудь. Волосы – чёрные, длинные, собранные в небрежный хвост на затылке, с несколькими прядями, обрамляющими лицо. Скулы, будто вырезанные из мрамора острым клинком. Линия челюсти резкая, безжалостная. Губы полные, изогнутые в лёгкой усмешке – той усмешке, что говорила, что он знает каждую мою тайну и найдёт способ использовать их против меня.

Глаза – серые, как грозовое небо. Холодные. Оценивающие. Изучающие меня с тем же интересом, с каким учёный изучает редкое насекомое перед тем, как пришпилить его к доске.

И уши. Заострённые. Не скрытые гламуром.

Красивый. Смертельный. И абсолютно не заслуживающий доверия.

Он поднял взгляд от книги, которую читал, и улыбка стала шире.

– Маркус, – голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом. – Какая неожиданность. И ты привёл гостей. – Серые глаза скользнули по нам – сначала на Оберона, задержались, изучая. Затем на меня.

И застыли.

Что-то изменилось в его выражении. Усмешка исчезла. Взгляд стал острее, пристальнее.

Он медленно закрыл книгу, отложил в сторону. Поднялся из-за стола – плавно, грациозно, каждое движение было отточено.

– Видящая, – прошептал он, и слово прозвучало почти благоговейно. – Здесь. В моём заведении. – Он рассмеялся – тихо, недоверчиво. – Какой подарок судьбы.

Оберон сделал шаг вперёд – не просто вперёд, а между мной и Элдаром, загораживая меня полностью. Плечи напряглись под рубашкой, каждая мышца готова к атаке. Рука скользнула с поясницы на бедро – требовательно, собственнически.

– Смотри на меня, – прорычал он Элдару тихо, смертельно. – Не на неё.

В его голосе звучало что-то первобытное. Животное. Король, защищающий то, что принадлежит ему.

И самое страшное – мне это понравилось. Тёмная, жадная часть меня развернулась под его прикосновением, мурлыкая от удовлетворения.

Какого чёрта со мной не так?

Элдар поднял руки в примирительном жесте, но улыбка осталась – лёгкая, насмешливая, будто он видел мои мысли и находил их восхитительно забавными.

– Конечно. Я джентльмен. Никогда не трогаю гостей без приглашения. – Его взгляд снова скользнул на меня – быстро, оценивающе, прежде чем вернуться к Оберону. – Хотя должен признать, юная леди, вы редкость. Последний раз Видящую я встречал… – Он задумался. – …семьдесят лет назад? Может, восемьдесят. Время здесь течёт странно.

Я сглотнула, заставляя голос звучать ровно, игнорируя тепло руки Оберона на моём бедре, которое превращалось в жар, растекающийся по венам.

– Рада быть развлечением. Но мы здесь по делу.

– Конечно, конечно, – Элдар жестом пригласил нас к столу. – Садитесь. Чай? Вино? У меня есть восхитительное эльфийское вино, которому три столетия…

– Нет, – отрезал Оберон. – Информация. Быстро.

Элдар посмотрел на него – долго, изучающе. В серых глазах промелькнуло узнавание. Интерес.

– Вы… знакомы, – произнёс он медленно. – Я не могу вспомнить откуда, но ваше присутствие… оно знакомо. – Он прищурился. – Вы из Подгорья. Высокого ранга. Очень высокого.

Оберон не ответил. Просто стоял, скрестив руки, взгляд ледяной.

Элдар усмехнулся, махнул рукой.

– Ладно, ладно. Секреты – ваше право. – Он опустился на стул, откинулся назад. – Итак, что вы ищете?

– Клинок Рассечённой Тени, – сказала я, садясь напротив. Оберон остался стоять позади меня, рука легла на спинку моего стула – собственнически, предупреждающе.

Элдар поднял бровь.

– Клинок. Интересно. – Он постучал пальцем по столу. – Редкий артефакт. Опасный. Способен резать не плоть, а саму магию. – Взгляд переместился на Оберона. – Полагаю, вы ищете его не для коллекции.

– Не для коллекции, – подтвердила я. – Нам нужно знать, где он. Кто владеет. Как получить.

Элдар наклонил голову, изучая меня.

– Информация такого рода имеет цену.

– Какую? – спросила я прямо.

Он улыбнулся – медленно, хищно.

– Историю, – произнёс он мягко. – Настоящую. Твою. – Серые глаза впились в мои. – Расскажи мне, как Видящая оказалась в компании фейри высокого ранга. Как вы встретились. Что связывает вас. – Пауза. – Всю правду. Без лжи. Без умолчаний.

Моё сердце пропустило удар, забилось быстрее.

Оберон напрягся за моей спиной. Его рука сжалась на спинке стула – так крепко, что я услышала скрип дерева.

– Это личное, – произнёс он холодно.

– Всё личное имеет ценность, – парировал Элдар. – Особенно истории о Видящих и падших королях.

В воздухе повисла, тяжёлая, звенящая, тишина.

Падших королях. Он знает.

Я посмотрела на Оберона – быстро, с раздражением.

Серьёзно, блядь, что? Любая тварь из мира фейри, с которой мы сталкиваемся, сразу его вычисляет. Каждый. Без исключения.

Маркус – узнал.

Элдар – считал с первого взгляда.

Может, у него на лбу написано «Бывший король, не беспокоить»? Или у фейри есть какой-то внутренний радар на упавшую власть? Типа: «О, смотрите, вот идёт тот, кто раньше правил целым двором, а теперь не может даже магией чайник вскипятить».

Он же смертный. Без магии. Без короны. Без армии. Чёртов беженец в человеческом мире.

Но нет.

Он стоял рядом со мной – спина прямая, как палка в заднице у аристократа, подбородок поднят, будто ему до сих пор все вокруг должны. Даже сейчас, когда мы в магической помойке, окружённые существами, которые с радостью сожрут нас на ужин, он умудрялся выглядеть так, будто это они должны нервничать.

Власть. Она прилипла к нему, как второй слой кожи. Въелась в кости. В то, как он двигался. Как смотрел. Как дышал.

И это, блядь, было проблемой.

Потому что если каждый встречный фейри сразу видит в нём короля – значит, и те, кто хочет его убить, увидят тоже.

Прекрасно. Просто ошеломительно.

Мы ходячая мишень. С неоновой вывеской «Убейте нас, пожалуйста».

Я посмотрела на Маркуса. Он стоял у двери, наблюдая. Не вмешиваясь.

Затем на Оберона. Его лицо было каменным, челюсть сжата. В золотых глазах плескалась ярость – на Элдара, на ситуацию, на невозможность отказаться.

– Твоё решение, – прошептал он мне тихо. – Но знай – что бы ты ни рассказала, эта информация останется с ним. И может быть продана.

Элдар цокнул языком.

– Я обижен. Я не продаю истории, которые даны мне добровольно. – Он положил руку на сердце. – Клятва торговца. Я храню секреты. Это моя репутация.

– И она стоит столько, сколько ты захочешь, – буркнула я.

– Именно, – он улыбнулся. – Так что? Согласна?

Я посмотрела на Элдара. На серые глаза, полные любопытства и расчёта. На лёгкую усмешку, которая обещала, что он получит больше, чем даю.

Потом на свои руки. На запястье, где под рукавом скрывалась золотая метка – и она пульсировала сейчас, тёплая, живая, откликаясь на близость Оберона.

Варианты крутились в голове. Отказаться? Мы застрянем без информации о Клинке. Согласиться? Наша история станет товаром.

Но другого пути нет.

Я выдохнула, встречаясь с взглядом Элдара.

– Хорошо, – произнесла я ровно. – Я расскажу. Но с условием.

– Которое?

– Ты не передаёшь эту информацию никому. Никогда. Ни за какую цену. – Мой взгляд стал жёстче. – Если я узнаю, что ты нарушил – я вернусь. И ты пожалеешь.

Оберон усмехнулся за моей спиной – довольно, хищно.

Элдар рассмеялся – искренне, с теплотой.

– Мне нравится ваша дерзость, юная леди. Хорошо. Принимаю условие. – Он протянул руку через стол. – Клятва торговца. Твоя история останется только моей. Навсегда.

Я взяла его руку. Сжала.

Лёгкая вспышка – серебряная, холодная. Клятва запечаталась.

Он отпустил мою руку, откинулся назад, скрестив пальцы.

– Итак, – произнёс он мягко, и в серых глазах плясало предвкушение. – Начинай. И не торопись. Я люблю хорошие истории.

Я сделала глубокий вдох. Посмотрела на Оберона – он кивнул, молча давая разрешение.

И начала рассказывать.

О том, как встретила его в больничном коридоре. О том, как схватила за член и оценила на семь из десяти. Элдар расхохотался – громко, от души.

О том, как гримы ворвались в палату. Как я ударила одного огнетушителем. Как Оберон дрался, даже будучи смертным.

О побеге. О ведьме Морриган. О Печатях Изгнания, которые лишили его магии.

О первом артефакте – Осколке Ночного Стекла. О краже с маскарада.

О метке на моём запястье, появившейся после ночи вместе – я не упомянула детали, но Элдар посмотрел на меня так, будто увидел каждую. Жар залил щёки, и я прокляла собственное тело за предательство.

Элдар слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза светились – жадные, впитывающие каждое слово.

Когда я закончила, тишина легла тяжёлым одеялом.

Элдар выдохнул медленно, откинувшись в кресле.

– Боги, – прошептал он. – Какая история. – Он посмотрел на Оберона с новым уважением. – Король Лета. Изгнанный. Лишённый силы. И теперь ищущий способ вернуться. – Усмешка. – Это… впечатляет. И безумно.

Оберон не ответил. Просто смотрел – холодно, предупреждающе.

Элдар повернулся ко мне, и в его взгляде сверкнуло что-то похожее на зависть.

– А ты, юная Видящая, носишь его метку. Претензию короля. – Он покачал головой. – Вы либо самая смелая женщина, которую я встречал, либо самая безрассудная.

– Третий вариант – у меня не было выбора, – буркнула я.

– Всегда есть выбор. Ты могла уйти. Могла оттолкнуть. – Взгляд скользнул на Оберона, затем обратно на меня, и усмешка стала шире, острее. – Но ты приняла его метку. Его прикосновения. Его претензию на тебя. – Пауза, тяжёлая. – Некоторые назвали бы это слабостью. Я называю это… интригующим.

Что-то горячее и неприятное свернулось в груди. Он прав. И это бесило.

– Хватит, – прорычал Оберон. Его рука соскользнула со спинки стула на моё плечо – крепко, собственнически, пальцы впились в кожу сквозь ткань.

Элдар засмеялся, поднял руку.

– Прости, прости. Не хотел задевать. – Усмешка стала ещё шире. – Хотя, судя по реакции, я попал в точку.

Оберон угрожающе шагнул вперёд.

Я положила руку на его запястье.

– Мы закончили с историей, – произнесла я ровно, глядя на Элдара. – Теперь твоя очередь. Клинок. Где он?

Элдар выдохнул, подошёл к одной из полок. Достал свиток – старый, пожелтевший, перевязанный чёрной лентой. Вернулся к столу, развернул.

– Клинок Рассечённой Тени, – произнёс он, указывая на рисунок. – Выкован в Подгорье до падения Светлого и Тёмного Дворов. Материал – не сталь, не железо. Что-то, взятое из Разлома между мирами. – Он провёл пальцем по тексту под рисунком. – Способен резать магию. Разрывать путы. Снимать печати.

– Где он? – прорычал Оберон.

Элдар свернул свиток, откинулся в кресле, скрестив пальцы.

– Последний раз его видели на подпольном аукционе. Три недели назад. В Дублине. – Он постучал пальцем по столу. – Аукцион был… скажем так, для избранных. Смертные коллекционеры, торгующие артефактами, о происхождении которых лучше не спрашивать. – Усмешка. – Клинок выставили под видом "антикварного церемониального кинжала XIV века". Торги шли жаркие. Цена поднялась до четверти миллиона евро.

Я присвистнула.

– Неплохо для "церемониального кинжала".

– А потом, – Элдар сделал паузу, серые глаза блеснули, – в самый разгар торгов начался пожар. Паника. Хаос. Эвакуация, к утру аукционный дом сгорел дотла. Все записи уничтожены. Все лоты превратились в пепел. – Он усмехнулся. – В кавычках "все", конечно. Потому что когда разгребли пепелище…

– Клинка там не было, – медленно произнесла я.

– Бинго. – Элдар откинулся на спинку стула. – Клинок исчез. Вместе с добрым десятком других артефактов. Самых ценных. Тех, что действительно имели силу.

Я посмотрела на него. На слишком спокойное лицо. На усмешку, которая не исчезла. На серые глаза, в которых плескалось что-то знающее.

– Ты не выглядишь расстроенным, – медленно сказала я.

– Потому что я не расстроен, – парировал он. – Я знаю, кто это сделал.

Оберон шагнул вперёд – резко, угрожающе.

– Кто?

Элдар поднял руку, останавливая его жестом.

– Спокойно, ваше величество. – Он скрестил руки на груди. – Организация. Фейри, действующие в мире смертных. Они следят за балансом. Конфискуют опасные артефакты, которые попадают не в те руки. Ловят преступников из Подгорья. Стирают память свидетелям. – Пауза. – По сути, полиция нравов. Но с неограниченными полномочиями.

Я нахмурилась.

– Полиция нравов? Серьёзно? У фейри есть… что, ФБР?

– Что-то вроде того, – согласился Элдар с усмешкой. – Только без судов, адвокатов и права хранить молчание. Они сами судьи, присяжные и палачи. – Он наклонился вперёд. – Это они устроили пожар. Забрали Клинок и всё остальное, что представляло опасность.

Холодок пробежал по позвоночнику.

– И где теперь Клинок? – спросила я.

– Спрятали в своём хранилище.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение медленно покидает плечи.

– Ладно, – выдохнула я. – Значит, не всё потеряно. Мы можем… не знаю, попробовать договориться? Объяснить ситуацию? Попросить одолжить артефакт на пару дней?

Элдар рассмеялся. Громко. От души.

Я нахмурилась.

– Что смешного?

– Ты, юная Видящая, – он вытер слезинку, выступившую в уголке глаза. – Договориться. С ними. – Ещё один смешок. – Они не договариваются. Они арестовывают. Допрашивают. И если ты не понравишься – стирают память и отправляют обратно в мир смертных, даже не вспомнив твоё имя.

Оберон прорычал что-то на эльфийском – низко, опасно.

Элдар поднял руки в примирительном жесте.

– Я не говорю, что это невозможно. Я говорю, что это… сложно. – Он постучал пальцем по столу. – Их главная база в Дублине. Замаскирована под архивы Национальной библиотеки. Подземные уровни – хранилище артефактов. Клинок там. Уровень минус три. Секция "Забытых вещей".

Я моргнула.

– Откуда ты знаешь?

– У меня есть… источники, – уклончиво ответил Элдар. – Люди, которые за правильную цену готовы шептать секреты.

Оберон наклонился вперёд – угрожающе.

– Если ты продашь эту информацию…

– Я дал клятву торговца, – оборвал Элдар, и голос стал жёстче. – Твоя история останется со мной. Навсегда. – Он посмотрел на меня. – Но будьте осторожны. Проникнуть в хранилище почти невозможно. Магические печати. Ловушки. Патрули.

Я сжала кулаки, чувствуя, как холод ползёт по венам.

– Значит, нужно украсть Клинок у… фейри-полиции. – Я рассмеялась – коротко, истерично. – Охренеть. Просто охренеть.

Оберон положил руку мне на плечо – тяжёлую, тёплую.

– Мы справимся, – произнёс он тихо.

Я посмотрела на него. На золотые глаза, полные уверенности, которую я не чувствовала.

– Ты уверен?

– Нет, – честно ответил он. – Но выбора нет.

Элдар поднялся, протягивая мне карточку – тонкую, чёрную, с серебряными буквами.

«Национальная библиотека Ирландии. Килдэр-стрит, Дублин

Я взяла карточку, изучая.

– И что мне с этим делать?

– Найти вход, – ответил Элдар. – Подземные уровни. Там есть охрана – но не смертная. Фейри. Под гламуром. – Он посмотрел на меня. – Но ты Видящая. Ты увидишь их раньше, чем они увидят тебя.

Оберон резко обернулся ко мне.

– Погоди, – медленно произнесла я, и в голове начали складываться обрывки воспоминаний. – Фейри. Под гламуром. В мире смертных. – Пауза. – Помнишь лучника?

Оберон замер. Абсолютно.

Его лицо стало каменным. Челюсть сжалась.

– Да.

– Тот, который спас нас от адских псов, – продолжила я, и сердце забилось быстрее. – Ты тогда сказал… он из этой организации. Он один из них.

Молчание. Тяжёлое. Давящее.

Элдар прищурился, переводя взгляд с меня на Оберона.

– Вы встречали одного из них? В Белфасте?

– Да, – выдавил Оберон. – Он… помог. Убил охотников. А потом попытался стереть нам память.

– И отпустил? – Элдар откинулся назад, и усмешка стала шире. – Интересно.

– Что интересного? – спросила я, и голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала себя внутри.

– Если он вас отпустил… значит, либо он не понял, кто вы, либо… – Элдар сделал паузу, и серые глаза потемнели, – …решил подождать. Посмотреть, что вы задумали. Они так действуют. Наблюдают. Собирают информацию. А потом бьют наверняка.

Что-то холодное и тяжёлое легло на грудь.

– То есть, – медленно произнесла я, – он может знать, что мы ищем артефакты?

– Не может. Подозревает, – поправил Элдар. – Если вы привлекли его внимание в Белфасте… и теперь поедете в Дублин, в их главную базу… – он щёлкнул пальцами, – …он сложит два и два. И будет ждать.

Оберон прорычал что-то низкое, опасное – на языке фейри, резком, как лязг клинков.

Я моргнула.

Потому что поняла каждое слово.

«Мы в дерьме».

Я посмотрела на него.

– Согласна, – пробормотала я на том же языке, и слова слетели с губ легко, естественно, будто я говорила на нём всю жизнь.

Оберон замер. Повернулся ко мне медленно, золотые глаза сузились – не от удивления. От понимания.

– Твой дар растёт, – произнёс он тихо.

– Заметила, – сухо ответила я.

Элдар рассмеялся – низко, довольно.

– Видящая, которая понимает язык Подгорья. Как восхитительно. Твоя сила развивается быстрее, чем у большинства.

Я сжала кулаки, игнорируя то, как внутри всё сжалось от его слов.

– Ситуация действительно дерьмовая, – продолжил Элдар. – Но если кто-то и может проникнуть в их хранилище… это вы двое. – Он посмотрел на Оберона. – Король Лета, даже лишённый силы, знает, как двигаться в тенях. – Потом на меня. – А Видящая видит сквозь любую магию. Любой гламур. Любую ловушку. – Усмешка. – Почти идеальная команда. Если не убьёте друг друга по дороге.

Я сжала карточку в руке.

– Спасибо за информацию, – выдавила я.

Элдар кивнул.

– Удовольствие было моим, юная Видящая. – Он обошёл стол, приблизился. – Один совет. Бесплатно.

Я подняла взгляд.

– Твой дар – он будет расти, – произнёс он тихо. – Чем больше времени проводишь рядом с фейри, тем сильнее становится. Скоро ты будешь видеть больше, чем гламуры и артефакты. Ты будешь видеть истинную природу вещей. Ложь. Правду. Намерения. – Пауза, тяжёлая. – Это дар. Но и проклятие. Потому что некоторые вещи лучше не знать.

Внутри что-то сжалось – неприятно, тревожно.

Элдар улыбнулся – грустно, почти сочувственно.

– Узнаешь сама. Когда придёт время.

Элдар поднял руки, разминая плечи – движение было ленивым, но в нём читалась кошачья грация хищника, который только притворяется расслабленным.

– Ну что ж, – произнёс он, и в голосе прозвучала лёгкая усмешка. – Раз вы собираетесь штурмовать хранилище фейри-полиции… думаю, вам понадобится кое-что поинтереснее, чем острый язык и королевское высокомерие.

Я подняла бровь.

– Оружие?

– Именно. – Он направился к дальней стене, где висела тяжёлая бархатная занавесь тёмно-бордового цвета. – У меня есть коллекция. Не всё легально. Не всё безопасно. Но всё – эффективно. – Он обернулся, серые глаза сверкнули. – Хотите взглянуть?

Оберон напрягся. Я почувствовала, как его рука на моей пояснице сжалась – лёгкое предупреждение, от которого что-то тёплое скользнуло вниз по позвоночнику.

– Какая цена? – спросил он холодно.

Элдар рассмеялся – коротко, с искренним весельем.

– Никакой. Считайте это… инвестицией. – Он откинул занавесь одним плавным движением. – Если вы выживете и достанете Клинок, я первым узнаю, как вам это удалось. А хорошие истории стоят больше золота.

За занавесью открылась дверь – узкая, обитая металлом, покрытая рунами, которые пульсировали тусклым красным светом.

– Оружейная, – пояснил Элдар, доставая связку ключей. – Маркус, ты ведь тоже хочешь посмотреть? У меня есть пара новинок с последнего чёрного аукциона в Праге.

Маркус оттолкнулся от стены, где он молча наблюдал всё это время, и кивнул.

– Всегда интересно, что ты выкопал на этот раз.

Элдар отпер дверь – замок щёлкнул с металлическим звуком, который эхом разнёсся по комнате. Он толкнул дверь, и оттуда потянуло холодом, пряностями и чем-то острым, металлическим – запахом старой крови и магии, впитавшейся в сталь.

Он обернулся к нам, жестом приглашая следовать.

Оберон медленно, неохотно отпустил мою поясницу. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. Он посмотрел на меня – долго, пристально, золотые глаза потемнели до цвета старого янтаря, в них мелькнуло что-то собственническое, предупреждающее, первобытное.

– Я скоро вернусь, – произнёс он тихо, и в голосе прозвучало обещание. – Не уходи. Никуда.

Не просьба.

Приказ.

От которого что-то сжалось внизу живота – острое, жаркое, неуместное.

Я закатила глаза, игнорируя то, как сердце ускорилось от его тона.

– Я не пятилетний ребёнок. Посижу тут, почитаю книжки. Может, найду что-нибудь про "Как выжить, когда твой спутник – бывший король с комплексом собственника".

Губы Оберона дёрнулись – почти улыбка, но глаза остались серьёзными.

– Кейт.

– Оберон.

Мы смотрели друг на друга – секунду, две. Между нами что-то потрескивало, натягивалось, как струна перед разрывом. Воздух стал плотнее, тяжелее, словно перед грозой.

Потом он выдохнул, резко развернулся и шагнул к двери.

– Пять минут, – бросил он через плечо, уже уходя за Элдаром и Маркусом.

Дверь закрылась за ними с глухим стуком.

Тишина обрушилась на комнату – тяжёлая, плотная, давящая на барабанные перепонки.

Я осталась одна.

Выдохнула медленно, откинулась на спинку стула, потёрла лицо руками. Кожа была горячей, пульс всё ещё бешено бился в висках.

Какого хрена я вообще делаю?

Еду в Квартал Теней. Слушаю полукровку, который торгует секретами. Планирую ограбление фейри-полиции. А рядом со мной – бывший король, который ставит на меня метки и рычит на каждого, кто смотрит в мою сторону дольше двух секунд.

Нормальная жизнь. Совершенно обычная.

Я встала, подошла к полкам. Начала изучать корешки книг – старые, потрёпанные, на языках, которые я не знала. Латынь. Что-то похожее на древнегреческий. Руны. Пахло старой бумагой, пылью, чем-то сладковатым – ванилью или сандалом.

Потом взгляд упал на свитки – аккуратно сложенные, перевязанные лентами.

И склянки. Десятки склянок – с жидкостями, порошками, чем-то, что светилось изнутри.

Любопытство заело.

Я потянулась к одной – маленькой, с серебристой жидкостью внутри…

И услышала пение.

Тихое.

Мелодичное.

Доносящееся откуда-то из глубины туманного переулка.

Женский голос – низкий, бархатный, наполненный теплом и печалью одновременно.

«Спи,

Моё дитя из янтаря…

Спи,

Дитя туманного царя…»

Мир перевернулся.

Воздух вышиб из лёгких – резко, жёстко, словно кто-то ударил меня в солнечное сплетение. Комната закружилась. Сердце рвануло вперёд, застучало так громко, что я слышала его в ушах, в горле, в кончиках пальцев – а потом замерло.

Полностью.

Безжалостно.

Словно кто-то сжал его ледяной рукой.

Нет.

Этого не может быть.

Но я знала эту песню.

Боже, как же я знала эту песню.

Каждое слово. Каждую ноту. Каждый изгиб мелодии, который врезался в память так глубоко, что я чувствовала его костями, кожей, чем-то глубже – там, где живут воспоминания, которые не умирают.

«Пусть твой сон баюкает дождём,

Пусть твой путь сияет огоньком…»

Пальцы разжались сами собой. Склянка выскользнула, упала на пол – не разбилась, только тихо звякнула.

Я шагнула к двери. Потом ещё один. Ещё.

Медленно. Неосознанно. Словно меня тянула невидимая нить, обмотанная вокруг рёбер, вокруг сердца, тянущая, тянущая, тянущая…

Дверь распахнулась под моими руками.

Холод ударил в лицо – влажный, пронизывающий, пахнущий дождём и чем-то древним, забытым.

Туман сгущался в переулке, клубился у земли, поднимался выше, закручивался, словно живой.

А голос продолжал звучать – тихо, проникновенно, разрывая что-то внутри меня на куски:

«Я ладонью прячу ветер злющий,

Шёпотом сплетаю тебе лучик…

Капли на ресницах – мой обет,

Чуждой сказке хода в сердце нет…»

Воспоминание обрушилось волной.

Не постепенно. Не мягко.

Как цунами.

Резко. Жёстко. Вырывая землю из-под ног, утаскивая вниз, под воду, туда, где не хватает воздуха.

Четыре года. Может, пять.

Я лежу на диване, укрытая пледом, который мама вязала сама – серым, мягким, пахнущим мятой и чем-то сладким. Ванилью, наверное. Или мёдом.

Мама сидит рядом.

Её рука гладит меня по волосам – медленно, нежно, пальцы скользят сквозь пряди, массируют кожу головы, и это так успокаивает, что я чувствую, как веки тяжелеют.

Она поёт.

Тихо. Только для меня.

«Спи,

Моё дитя из янтаря…

Я твой берег,

Ты моя заря…»

Её голос дрожит.

Я слышу. Даже в полусне. Слышу, как что-то ломается в нём на последнем слове. Как он становится хриплым, надтреснутым.

– Мама, – шепчу я сонно, зарываясь лицом в подушку, – а кто такой туманный царь?

Она замирает.

Рука на моих волосах останавливается – на секунду, на две, на вечность.

Я чувствую, как её пальцы напрягаются, сжимаются, потом медленно расслабляются.

Она снова гладит меня по голове – осторожно, словно боится, что я сломаюсь. Словно я сделана из стекла, из тумана, из чего-то хрупкого, что может исчезнуть.

– Тот, кого ты никогда не встретишь, солнышко.

Голос тихий. Твёрдый. Окончательный.

– Почему?

Молчание.

Долгое.

Тяжёлое.

Я слышу, как она дышит – неровно, прерывисто, словно задерживает слёзы.

Потом её губы касаются моего лба – тёплые, мягкие, дрожащие.

– Потому что я не позволю.

Она продолжает петь, но голос уже ломается:

«Если фейри манят в хоровод,

То мой голос – твой обратный ход…»

Я засыпаю под эту песню.

Медленно. Безопасно.

Чувствуя, как слёзы мамы падают на мои волосы – тихо, одна за одной.

Тёплые.

Солёные.

Отчаянные.

***

Я вынырнула из воспоминания, задыхаясь. Воздух не шёл в лёгкие. Горло сдавило. Слёзы жгли глаза, застилали зрение.

Мама. Боже. Мама.

Она пела это каждую ночь. До самой смерти. Каждую чёртову ночь, пока рак не забрал у неё голос, силы, последний вздох. А сейчас кто-то другой пел ту же песню. Здесь. В Белфасте. В переулке, полном фейри-магии.

Я шагнула в туман. Ещё шаг. Ещё. Холод обволакивал, пробирался под одежду, под кожу, в кости. Пах дождём, землёй, чем-то древним – запахом старого леса, мокрых листьев, забытых могил.

Голос доносился всё ближе – тихий, проникновенный, разрывающий что-то глубоко внутри:

«Под моим крылом земля дышит,

Старый лес твой шёпот слышит…

Я тебя оберегу ото всех дверей,

От дорог, что ведут к тронным залам фей…»

Силуэт. Высокий. Неподвижный. Фигура в тёмном плаще с капюшоном стояла в глубине переулка – спиной ко мне, окутанная туманом, словно сотканная из него.

Она продолжала петь:

«Слышишь,

Как дрожит за мглой трава…

Там их смех,

Колючая молва…

Сладкий мёд и тени у ворот,

Я не отпущу тебя в их лёд…»

– Стой. – Голос вырвался хрипло, резко, словно кто-то сжал мне горло.

Женщина замерла. Песня оборвалась. Тишина упала, как лезвие.

Медленно – слишком медленно, неестественно, словно время замедлилось – она обернулась. Я ахнула.

У неё не было лица. Совсем. Вместо черт – гладкая поверхность, словно туман застыл и принял форму. Только намёки – едва различимые контуры скул, изгиб губ, закрытые глаза, которые не были глазами. Пустота. Белая. Гладкая. Безликая.

Но волосы… волосы были живыми. Длинные, струящиеся, цвета пепла и лунного света, они двигались сами по себе – медленно, плавно, словно под водой, словно ветер дул там, где его не было.

И от неё исходил холод. Не зимний. Не леденящий. Холод забвения. Того, что стирает края воспоминаний, превращает их в сны, в туман, в ничто. Я почувствовала его на коже – липкий, влажный, проникающий. Почувствовала, как он ползёт по рукам, по шее, забирается в волосы, и там, где он касался, что-то… стиралось. Не больно. Просто исчезало – как будто кто-то проводил ластиком по рисунку, оставляя белые пятна.

Женщина склонила голову – медленно, почти по-птичьи. И заговорила. Голос был тем же – бархатным, тёплым, но теперь в нём звучало эхо. Словно говорили сразу несколько голосов, наложенных друг на друга – молодой и старый, мужской и женский, живой и мёртвый.

– Ты слышишь, – прошептала она, и эхо разнеслось по переулку, отразилось от стен. – Слышишь слова, что спрятаны глубоко. Слова, которые кто-то пел тебе. Давно. Так давно, что ты забыла, когда именно.

Сердце колотилось о рёбра – яростно, отчаянно, словно пыталось вырваться. Дыхание сбилось. Руки дрожали.

– Откуда… – Голос сорвался, превратился в хрип. – Откуда ты знаешь эту песню?

Безликая голова наклонилась в другую сторону – медленно, изучающе.

– Я не знаю, – ответила она мягко, почти ласково. – Ты знаешь. Я только пою то, что спрятано в твоём сердце. То, что ты боишься вспомнить.

Холод пронзил насквозь – острый, как ледяной клинок между рёбер.

– Что… – Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. – Что ты такое?

Женщина шагнула ближе. Один шаг. Туман закрутился вокруг неё, поднялся выше, сгустился. Я попятилась, спина ударилась о холодную стену.

– Я – Фейри Забытых Слов, – произнесла она тихо, и голос прозвучал как шёпот ветра, как эхо в пустом доме. – Я пою то, что потеряно. То, что стёрто. То, что спрятано так глубоко, что даже сам человек забывает.

Дыхание перехватило.

– Ты… читаешь мысли?

– Нет, – женщина покачала головой, и пепельные волосы заструились живыми змеями. – Я читаю сердце. Я слышу эхо тех слов, что были сказаны тебе. Тех песен, что ты слышала. Даже если твой разум их забыл.

Слёзы жгли глаза – горячие, злые, предательские. Я зажмурилась, пытаясь их остановить. Не вышло.

– Моя мать… – Голос сломался. – Она пела мне это.

– Да, – мягко подтвердила женщина, и в её голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. – Она пела. С любовью. С болью. С обетом, который ты не понимаешь.

Я открыла глаза, посмотрела на безликое лицо.

– Каким обетом? – Слова вырвались яростно, отчаянно. – Что это значит?!

Женщина замерла. Потом медленно – так медленно, что я видела каждое движение – подняла руку. Тонкую. Полупрозрачную. Сотканную из тумана и лунного света. Коснулась моей щеки.

Боже. Прикосновение было холодным. Не просто холодным. Ледяным. Как зимний ручей. Как первый снег. Как смерть. Невесомым – словно туман, словно дыхание, словно ничто. Но там, где её пальцы коснулись кожи, осталось ощущение пустоты. Не физической боли. Чего-то худшего.

– Она пела, чтобы спрятать тебя, – прошептала Фейри Забытых Слов, и её голос стал ещё тише, интимнее, словно она говорила только для меня. – Чтобы стереть следы. Чтобы никто не нашёл. Но слова остались. Внутри тебя. Ждали.

Дыхание перехватило. Сердце билось так сильно, что я чувствовала пульс в висках, в шее, в кончиках пальцев.

– Спрятать от кого? – Голос дрожал. – От кого она меня прятала?!

– В твоих венах течёт то, чего не должно быть, – произнесла она, и я почувствовала, как воздух сгущается, становится плотнее. – Но ты не знаешь, что искать.

Она шагнула ближе – ещё один шаг, последний, её безликое лицо оказалось совсем близко.

– Ты – мост, дитя. Между тем, что было, и тем, что будет. Между двумя мирами, которые забыли, как говорить друг с другом.

Я покачала головой – резко, отрицая, не веря. Холод забирался под кожу, в кости, в самую сердцевину.

– Хватит загадок! – Голос сорвался на крик, эхом разнёсся по переулку. – Говори прямо, чёрт возьми! Что ты знаешь?!

– Я пою только то, что слышу в твоём сердце, – ответила она, и в голосе не было насмешки, только печальная правда. – Но есть слова, которые даже сердце боится произнести. Есть имена, которые оно забыло, чтобы выжить.

– Какие имена? – Я шагнула вперёд, схватилась за её плащ – пальцы прошли сквозь ткань, словно сквозь дым. – Скажи мне!

Женщина замерла. В тумане, где должны были быть глаза, вспыхнули два серебряных огонька – холодные, как далёкие звёзды.

– Дверь работает в обе стороны, Видящая, – прошептала она. – Ты видишь сквозь магию. Но когда-нибудь магия увидит сквозь тебя. И тогда они придут.

Сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах.

– Кто?! Кто придёт?!

– Те, кто потерял тебя, – ответила она тихо. – Те, кто оплакивает пустую колыбель триста лет. Те, чьё сердце разбито, но всё ещё ждёт.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног. Стены закружились. Триста лет. Триста. Лет.

– Триста… – Я задохнулась, схватилась за стену – холодную, шершавую, единственное, что держало меня. – Мне двадцать пять! Ты не… это невозможно! Это бред!

Фейри Забытых Слов замерла – полностью, абсолютно, словно статуя.

– Сердце не лжёт, – прошептала она, и в голосе не было сочувствия, только правда – холодная, безжалостная, абсолютная. – Оно помнит то, что разум забыл. Оно знает, сколько ему лет. Сколько раз оно билось. Сколько времени прошло.

Нет. Нет-нет-нет. Это невозможно. Я родилась в больнице. В Лондоне. Летом. Мама показывала мне свидетельство о рождении – жёлтое, потрёпанное, с печатью. Мне двадцать пять. Двадцать. Пять. Лет.

Но… боже. Почему моё сердце не отрицает? Почему что-то глубоко внутри – там, где не достают слова, где живёт инстинкт, правда, страх – молчит? Словно знает. Словно всегда знало.

Ноги подкосились. Я упала на колени – резко, болезненно, камни впились в кожу сквозь джинсы, острые, жёсткие, но я не чувствовала. Не чувствовала ничего, кроме этого холода, этой песни, этих слов, разрывающих что-то внутри меня на части.

– Это безумие. – Слова вырвались хрипло, отчаянно. – Ты… ты говоришь чушь! Бред! Это невозможно!

– Я пою то, что слышу, – ответила она. – А твоё сердце поёт о потерянном времени. О прыжке, который не должен был случиться. О двух, ставших одной.

– О каких двух? – Голос сорвался. – Что ты имеешь в виду?!

– Ты не одна, дитя, – прошептала фейри. – Ты никогда не была одна. Но кто-то забыл. Кто-то потерял. Кто-то остался. И когда время замкнётся, когда дороги пересекутся – тот, кто пел эту песню до твоей матери, увидит тебя. И узнает.

Я попыталась встать – ноги не слушались, дрожали, подгибались. Схватилась за стену – холодную, мокрую от тумана, шершавую под пальцами.

– Подожди! Пожалуйста! – Отчаяние прорвалось сквозь ярость, сквозь страх, сквозь всё. – Я не понимаю! Помоги мне понять! Скажи мне, кто я!

Фейри Забытых Слов склонила голову – последний раз.

– Падающие листья помнят своих детей, – прошептала она. – Даже тех, кто забыл, что принадлежит им.

И начала петь – тихо, последний раз:

«Если назовут тебя по имени,

Шепчут сказку в тонкой паутине…

Ты не верь,

Ко мне прижмись сильней…

Сердце громче всех волшебных флейт…

Если манят в звёздный хоровод,

Я – твой щит, твой берег и оплот…

Пусть устанут крылья знатных фей,

Ты расти в сиянии земных огней…»

Голос становился тише. Её контуры начали размываться – медленно, неумолимо, растворяясь в тумане, превращаясь в дым, в тени, в ничто.

– Нет! Стой! – Я рванулась вперёд, протянула руку – пальцы прошли сквозь её фигуру, не встретив сопротивления. Холод обжёг кожу – острый, болезненный, оставляющий ощущение пустоты.

– Не уходи! Пожалуйста!

Но она уже исчезала – контуры таяли, становились прозрачными, невидимыми. Только голос всё ещё звучал – эхом, шёпотом, последним вздохом:

«Ты найдёшь их, когда время замкнётся. Когда тот, кто потерял, наконец увидит. Когда пустая колыбель перестанет быть пустой.»

Слёзы текли по лицу – горячие, солёные, неостановимые. Руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Кто?! – Голос превратился в хрип, в рык, в отчаянный вопль. – Кто пел колыбельную до моей матери?!

Последний шёпот – такой тихий, что я едва расслышала, словно ветер донёс слова из другого мира:

«Тот, кто оплакивает дочь, которой никогда не было. Тот, чьё имя ты носишь, но не помнишь. Тот, кто ждёт триста лет.»

Тишина. Абсолютная. Давящая.

Фейри Забытых Слов исчезла – полностью, окончательно, словно её никогда не было. Только туман остался – густой, холодный, пахнущий дождём и забытыми могилами.

Я стояла посреди переулка, тяжело дыша, чувствуя, как сердце разрывается на части. «Тот, чьё имя ты носишь, но не помнишь.» Боже. Какое имя? Какое чёртово имя?!

Меня зовут Кейт. Кейт Морроу. Так записано в свидетельстве о рождении. Так звала меня мама. Так я представляюсь всю жизнь. Но… что, если это не моё имя? Что, если мама дала мне другое – чтобы спрятать, чтобы защитить, чтобы стереть следы?

«Она пела, чтобы спрятать тебя. Чтобы стереть следы. Чтобы никто не нашёл.»

Холод пронзил насквозь – ледяной, безжалостный. Ноги подкосились окончательно. Я вновь упала на колени – резко, больно, руки уперлись в мокрые камни, холодные, покрытые мхом.

И впервые за пятнадцать лет – с самой смерти матери – я заплакала. Не тихо. Не сдержанно. Навзрыд.

Рыдания вырывались из груди – болезненные, отчаянные, словно что-то внутри меня ломалось окончательно. Слёзы лились по лицу, капали на камни, смешивались с туманом.

Потому что мама знала. Она всегда знала. Она знала, что я не обычный ребёнок. Знала, что во мне течёт что-то, чего не должно быть. Знала, что кто-то ищет меня. И пыталась уберечь. Спрятать. Стереть следы.

Пела мне колыбельную каждую ночь – не просто песню, а заклинание. Защиту. Обет. «Я не отпущу тебя в их лёд.»

Но не смогла. Потому что от судьбы не убежишь. Потому что правда всегда находит. Потому что я уже здесь. С золотой меткой на запястье. С даром Видящей. С прошлым, которое я не помню. С триста годами, которых не должно быть.

Дыхание сбилось, превратилось в хриплые всхлипы. Я обхватила себя руками, сжалась, пытаясь остановить дрожь, которая проходила волнами – от затылка до пяток, неконтролируемая, отчаянная.

– Кейт?

Голос Оберона – низкий, встревоженный, яростный – прорезался сквозь туман, сквозь рыдания, сквозь хаос в голове. Резко. Жёстко. Словно удар.

Я подняла голову, вытерла слёзы тыльной стороной ладони – бесполезно, они всё равно текли. Он стоял в дверном проёме лавки – высокий, широкоплечий, силуэт, вырезанный из тьмы. В руке – кинжал в ножнах, блестящий даже в тусклом свете. На лице – ярость. Не холодная. Горячая. Первобытная.

Золотые глаза метнулись к переулку – быстро, внимательно, оценивающе, ища угрозу. Сканировали туман, тени, каждый угол. Потом вернулись ко мне. И что-то в них потемнело. Зрачки расширились. Мышцы напряглись – каждая, от плеч до кистей, готовые к бою, к защите, к уничтожению.

– С кем ты разговаривала? – Голос был тихим. Слишком тихим. Опасным. Каждое слово взвешено. Контролируемо. Но я слышала то, что скрывалось под контролем – ярость, готовую вырваться наружу.

Я посмотрела туда, где только что стояла женщина. Пустой переулок. Туман. Мокрые камни. Ничего.

– Ни с кем, – прохрипела я.

Ложь. Плохая ложь.

Оберон услышал её сразу. Я видела, как его челюсть сжалась. Как золотые глаза вспыхнули – ярко, опасно. Но он не стал давить. Не стал требовать.

Вместо этого медленно – осторожно, будто боялся, что я исчезну, словно я была сделана из тумана, из воспоминаний, из чего-то хрупкого – опустился на колени передо мной. Золотые глаза оказались на уровне моих. Близко. Слишком близко. Я видела золотые искры в радужке, видела тёмные ободки по краям, видела, как что-то клубится в глубине – ярость, беспокойство, что-то ещё, тёмное и собственническое, чего я не могла назвать.

– Что. Случилось. – Не вопрос. Требование. Твёрдое. Непреклонное.

Я посмотрела на него – на острые скулы, жёсткую линию челюсти, сжатые губы, золотые глаза. Сказать? Рассказать про песню? Про женщину из тумана? Про триста лет, которых не должно быть? Про "двое, ставших одной"? Про имя, которое я не помню? Нет. Не сейчас. Это слишком… личное. Слишком запутанное. Слишком страшное.

– Ничего, – выдавила я сквозь сжатое горло. – Просто… воспоминания.

Оберон смотрел на меня долго. Не моргая. Изучающе. Словно читал каждую микроэмоцию, каждую трещину в броне. Я видела, как его глаза скользят по моему лицу – по мокрым щекам, красным глазам, дрожащим губам. По разбитому выражению, которое я не могла скрыть.

Потом медленно – невыносимо медленно, давая мне время отстраниться, отказаться – поднял руку. Коснулся моей щеки.

Боже. Его кожа была тёплой. Не просто тёплой. Горячей. Живой. Такой реальной после туманного холода фейри, что я чуть не всхлипнула. Большой палец скользнул по моей щеке – медленно, осторожно, собирая слёзы. Кожа под его прикосновением вспыхнула – острый, жаркий контраст к холоду, который всё ещё сидел в костях. Его тепло разливалось – по щеке, по шее, вниз, к сердцу, растапливая ледяной комок, который застрял в груди.

Я закрыла глаза, чувствуя, как что-то внутри меня ломается окончательно.

– Ты ужасно лжёшь, Кейт, – прошептал он. Голос был хриплым. Низким. Интимным. Обволакивающим, словно бархат.

Я криво усмехнулась, сквозь слёзы.

– Знаю.

Молчание. Тяжёлое. Напряжённое. Его рука всё ещё была на моей щеке – тёплая, твёрдая, реальная, единственное, что держало меня на плаву.

Я прижалась к ней. Не думая. Не контролируя. Просто прижалась – щекой к его ладони, закрыла глаза, позволила себе секунду слабости. Одну секунду. Чтобы не чувствовать себя так, будто весь мир рушится. Чтобы не думать о песне, о триста годах, о прошлом, которое я не помню. Чтобы просто быть. Здесь. Сейчас. С ним.

Оберон замер. Полностью. Дыхание остановилось. Мышцы напряглись.

Я почувствовала, как его вторая рука медленно – так медленно, словно он боялся спугнуть меня – легла на мою шею. Осторожно. Но крепко. Пальцы скользнули в волосы, сжались – не больно, но уверенно, собственнически, словно он держал что-то драгоценное, хрупкое, своё. Большой палец лёг на пульс – там, где сердце билось яростно, отчаянно. Он почувствовал ритм – быстрый, сбивчивый, испуганный. Его пальцы сжались сильнее – едва заметно, но я почувствовала.

– Когда будешь готова рассказать, – произнёс он низко, хрипло, и голос прошёлся по коже, оставил след, впитался, – я выслушаю.

Что-то тёплое и болезненное шевельнулось в груди. Сжало горло.

Я кивнула, не открывая глаз.

– Хорошо, – прошептала я.

– И Кейт?

– Да?

Его губы коснулись моего лба. На мгновение. На выдохе. Тёплые. Мягкие. Нежные. Такой контраст его обычной властности, его ярости, его жёсткости, что сердце пропустило удар.

– Если кто-то угрожает тебе… – Голос стал тише, жёстче, в нём прозвучало обещание – холодное, жестокое, абсолютное. – Скажи мне. И я уничтожу их.

Не метафора. Не преувеличение. Обещание. Произнесённое с такой уверенностью, такой непреклонностью, что по спине пробежали мурашки.

Я открыла глаза, посмотрела на него. Золотые глаза горели – яростно, безжалостно, в них плясали огоньки, словно пламя готово было вырваться наружу. Лицо было жёстким. Непреклонным. Линия челюсти – острая, как лезвие. Лицо короля, который уничтожал врагов без колебаний. Лицо мужчины, который защищал своё.

Что-то сжалось внизу живота – острое, жаркое, неуместное. Несмотря на слёзы, на холод, на хаос в голове. Я не могла не почувствовать это. Его близость. Его тепло. То, как его пальцы держали меня – крепко, уверенно, словно он никогда не отпустит.

– Хорошо, – прошептала я. Голос вышел хриплым. Сломанным. Но твёрдым.

Он кивнул – коротко, резко. Потом медленно поднялся и протянул мне руку. Большую. Сильную. Покрытую шрамами. Ладонь развёрнута вверх – приглашение.

Я взяла её. Его пальцы сомкнулись вокруг моих – крепко, уверенно. Он потянул меня легко, словно я ничего не весила. Я поднялась на ноги. Они всё ещё дрожали, но держали.

Он не отпустил мою руку. Просто стоял и смотрел на меня – долго, внимательно, изучающе, словно искал трещины, раны, угрозы. Его большой палец скользнул по моему запястью – медленно, задумчиво – и прошёлся по золотой метке, которая всё ещё пульсировала тусклым светом. Тёплая. Живая. Его метка. Знак претензии, который он поставил на меня. Знак связи, которую я не понимала, но чувствовала каждый раз, когда он был близко, каждый раз, когда его кожа касалась моей.

– Пойдём, – сказал он наконец. – Нам пора выбираться отсюда.

Голос был твёрдым. Окончательным. Решение принято.

Я кивнула.

Но песня всё ещё звучала в голове – тихо, проникновенно, разрывая сердце.

«Спи,

Моё дитя из янтаря…

Я твой берег,

Ты моя заря…»

Мама. Прости. Прости, что не смогла остаться в сиянии земных огней. Прости, что иду туда, от чего ты пыталась меня уберечь. Прости, что не помню, кто я на самом деле. Что не помню своё настоящее имя. Что не знаю, кто оплакивал меня триста лет. Но я узнаю. Клянусь, я узнаю.

Я сжала руку Оберона сильнее – единственное, что было реальным, твёрдым, надёжным в этом мире, который рушился вокруг меня. Он сжал в ответ. Крепко. Уверенно. Словно обещание.

Я развернулась и последовала за ним.

Но песня всё ещё звучала в голове. Тихо. Проникновенно. Навсегда. И вместе с ней – вопросы, на которые я боялась узнать ответы.

Триста лет. Двое, ставших одной. Падающие листья. Пустая колыбель.

Кто я? И что мама от меня скрывала?