Различаются тематические связи и структурные. Тематические связи разделяются на частные, объединяющие в одну группу не более трех Разговоров, и общие – объединяющие группы Разговоров в одно целое. Названия Разговоров и вообще вещей Введенского соответствуют теме или содержанию вещи. Это соответствие может быть явным – на уровне общеязыкового сообщения и неявным – текстовая семантика или функция текста не совпадает с субтекстовым значением. То же самое относится и к содержанию Разговоров: различные по жанру, например прозаический и стихотворный Разговор, и по субтекстовому значению могут оказаться близкими по текстовой семантике. Структурные связи обнаруживаются прежде всего в строении авторских ремарок и их отношении к словам действующих лиц, то есть М/Т. При изложении структурных связей я ограничиваю свою задачу изучением строения авторских ремарок и определением отношений М/Т, но иногда этого бывает недостаточно и приходится обращаться и к тексту (Т).
«1. Разговор о сумасшедшем доме».
Сумасшествие – недостаток или отсутствие ума. Но здесь есть и более глубокая текстовая семантика. Сравним первые три реплики действующих лиц:
«Первый. Я знаю сумасшедший дом (а). Я видел сумасшедший дом (в).
Второй. Что ты говоришь? Я ничего не знаю (а). Как он выглядит (с).
Третий. Выглядит ли он (с)? Кто видел сумасшедший дом (в)».
Как всегда, сохранены пунктуация и правописание Введенского: буквы в скобках поставлены мною. Сравним эти три строки:
В трех строках буквой «в» в скобке обозначено некоторое утверждение. Буква со штрихом вверху обозначает отрицание соответствующего утверждения. Как понимать это отрицание? Особенно характерно отношение предложений с ←→ с: «Как он выглядит ←→ выглядит ли он?» Отрицание предполагает несогласие с содержанием предложения. Здесь же отрицается не содержание предложения, а вообще предложение, то есть высказывание предложения. В этих трех парах предложений происходит как бы аннигиляция двух предложений. Что остается? Ничего. Но это не просто «ничего», а молчание: семиотическое молчание. По приведенной выше классификации Ю. М. Лотмана это молчание, которое можно назвать также бессмысленным молчанием, относится к пункту 7.
Приведу еще пример из этого Разговора:
«Второй. Я так и знал. Что он именно такой.
Третий. Я этого не знал. Такой ли он именно».
Сама конструкция последнего предложения ВТОРОГО и ТРЕТЬЕГО, перестановка слов уничтожает и субтекстовое, и текстовое значение. Что остается? Функциональное значение молчания.
Третий пример:
«Второй. Тут нет птиц. Есть ли тут птицы».
Каждое из этих предложений само по себе осмысленно и в плане общеязыкового сообщения, бессмысленна перестановка их, то есть вопрос, стоящий после ответа на тот же вопрос, тогда и происходит аннигиляция и вопроса, и ответа – семиотическое молчание.
Авторские ремарки М1 и М2 (то есть промежуточные). Я не буду подробно останавливаться на них. Сопоставлю только некоторые предложения из них:
М1 «…Никаких изменений не случается…»
М2 «…Уважай то, что случается. Но ничего не происходит».
Первое предложение из М₂ аннигилирует М₁: если никаких изменений не случается, то нечего и уважать. И также два предложения из М₂: его можно пересказать так: уважай то, что случается, но ничего не случается.
Последнее предложение из авторских ремарок М₁ и M₂, напоминает известное изречение: «Блаженны нищие духом». И в этом изречении, и у Введенского нищета духом и нищие мысли хотя и не вполне совпадают по значению, но в обоих случаях являются синонимами не глупости, но скорее мудрого молчания, причем не исключающего коммуникации, наиболее глубокой коммуникации в молчании.
«2. Разговор об отсутствии поэзии».
Здесь уже в общеязыковом значении сказано отсутствие поэзии и вообще звуков:
«А стихов нигде не слышно
Всё бесшумно всё темно».
Я уже приводил последнюю строфу этого стихотворения, где музыка и стихи в земле противополагаются их отсутствию у людей. Я не останавливаюсь подробнее на этом Разговоре, меня интересует тематическая связь первого и второго Разговора: оба – Разговоры о неразговоре, но в первом неразговор – мудрое молчание или коммуникация в молчании, во втором – немудрое отсутствие музыки, стихов, звуков, противополагаемое музыке природы: отчасти тема та же, что и в Элегии: противоположение дисгармонии в человеке – гармонии в природе.
2. «3. Разговор о воспоминании событий».
«4. Разговор о картах».
Когда я ищу общую тему для Разговоров, я, конечно, отвлекаюсь от многих очень интересных и глубокомысленных особенностей текста, некоторое упрощение здесь неизбежно. Тогда первый из этих двух Разговоров можно назвать Разговором о невозможности вспомнить событие, второй – Разговором о невозможности начать событие. Тема четвертого Разговора – игра в карты. Каждый из собеседников предлагает играть в карты, каждый сообщает, как он любит карты, каждый говорит, что он готов немедленно начать игру. В этих разговорах и проходит ночь, игра в карты не состоялась. Но игра в карты здесь только субтекстовое сообщение. Вместо игры в карты можно подставить любое другое дело. Несколько раз повторяемую фразу «Давайте сыграем в карты» можно заменить любой другой фразой, аналогично построенной, например: «Давайте пилить дрова». Текстовое значение здесь – начало события, точнее, невозможность начать событие. Тогда третий и четвертый Разговор объединяются, как Разговоры о воспоминании событий и о начале события, в первом случае оказывается, что невозможно вспомнить событие, во втором – что невозможно начать событие.
В конце Разговора ВТОРОЙ говорит: «…мы все тут словно сумасшедшие». За ним повторяет и ТРЕТИЙ: «что до меня – сумасшедший». Эта аллюзия соединяет четвертый Разговор с первым.
3. Первый, пятый и седьмой Разговор связаны структурно: одинаковым строением авторских ремарок: (М1 ≅ 1М) ←→ M n. Пятый и седьмой Разговор окаймляют шестой, в котором речь идет о событии, которое для Введенского – единственное событие в собственном смысле слова: смерть. Первые три группы Разговоров можно назвать: Разговоры о неразговоре (1–2), Разговоры о псевдособытии (3–4), Разговоры о событии (5–6–7).
«5. Разговор о бегстве в комнате». Текстовая семантика субтекстового названия Разговора – «бегство в комнате» раскрывается в конце Разговора:
«Второй. О не смейся! Я бегаю, чтобы поскорее кончиться».
И далее:
«Третий. Я убегаю к Богу – я беженец».
«7. Разговор о различных действиях». В плане общеязыкового сообщения название Разговора скрывает его текстовую семантику. Авторские ремарки М₁ и М₂ маскируют дракой и питьем кислоты текстовую семантику. В тексте идет речь о неудачном зажигании свечи, соединяемой с поездкой «в далекую Лету».
Привожу отрывок из Разговора:
«Первый. Зажги ее.
Второй. Зажигай, зажигай же.
Третий. Совсем как в Париже.
Первый. Тут не Китай же.
Второй. Неужто мы едем.
Третий. В далекую Лету.
Первый. Без злата без меди.
Второй. Доедем мы к лету».
Напомню, что в предшествующем Разговоре сообщается, что собеседники уже умерли, хотя в то же время «сидели на крыше в полном покое». По-видимому, действие или поездка на лодке происходит уже после смерти или, вернее, за смертью. Замаскированная «различными действиями» – дракой и питьем кислоты – и вопросительной формой: «Неужто мы едем. В далекую Лету», эта поездка в «далекую Лету» остается как бы анонимной. Снова как в первом Разговоре возникает вопрос: действительно ли они едут в «далекую Лету», или это только обмен мыслями, как сказано в заключительной ремарке? Скорее всего, здесь стирается грань между словом и действием: разговор о поездке в «далекую Лету», может быть, уже и есть поездка в «далекую Лету».
В начале 30-х годов Введенский написал стихотворение, в котором сообщается о смерти героя. И после смерти и засмертной жизни наступает вторая смерть. Седьмой Разговор напоминает это состояние между первой и второй смертью.
4. Пятый и седьмой Разговор окаймляют шестой, то есть входят в третью группу Разговоров. Одновременно седьмой Разговор входит и в четвертую группу. В шестом Разговоре отношение М/Т очень четкое и ясное, что, конечно, не равносильно «понятности». В седьмом Разговоре нет этой четкости, по сравнению с шестым Разговором он производит впечатление «упорядоченного беспорядка», в нем нарушено правило упорядоченности предшествующего Разговора, определенное формулой: М ⊥ Т; [М] ≡ [Т]. «При этом нарушение – само есть следствие правила, но иного» (там же). Новое правило дано приведенной выше формулой авторских ремарок. И всё же остается неясным и отношение М/Т и [Т], то есть предмет текста – поездка в «далекую Лету». Авторские ремарки М₁ и М₂ не поясняют текста, а скорее скрывают или маскируют его дракой и питьем кислоты; предмет текста остается как бы за текстом. В шестом Разговоре предмет и текста и метатекста имманентен соответственно тексту и метатексту, то есть [Т] имманентно Т и [М] имманентно М. В седьмом Разговоре [Т] остается трансцендентным Т. Чтобы понять [Т] и отношение М/Т, или, скорее, понять – не понять (потому что для Введенского понять и значит не понять), надо обратиться к восьмому и девятому Разговору.
«8. Разговор купцов с банщиком». В разговоре две части. В первой части – два стихотворных монолога банщика (первый – 25 строк, второй – 27 строк). Во второй части – разговор двух купцов с Елизаветой, Ольгой и Зоей, пришедших в баню мыться. Уже в первом монологе банщика за субтекстовым значением ясно чувствуется совсем иная текстовая семантика. Привожу отрывок из монолога банщика:
Мерцают печи
Вянут свечи
Пылает беспощадный пар.
Средь мокрых нар
Желтеют плечи
И новой и суровой сечи
Уже готовится навар.
Средь мрака рыщут
Воют свищут
Отец и всадник и пловец.
И дым колышется как нищий
В безбожном сумрачном жилище.
Где от лица всех подлецов
Слетает облак мертвецов.
Это описание бани скорее напоминает войну, о которой говорится в следующем Разговоре, или ад, и неслучайно Зоя, пришедшая в баню, спрашивает у купцов:
«Зоя. Купцы, где мы находимся. Во что мы играем?
Два купца. Мы находимся в бане. Мы моемся.
Зоя. Купцы, я буду плавать и мыться. Я буду играть на флейте.
Два купца. Плавай. Мойся. Играй.
Зоя. Может быть это ад.
Зоя кончила купаться, плавать, играть. Оделась и вновь ушла из бани. Банщик, он же банщица, спускается из-под потолка.
Банщик. Одурачили вы меня купцы.
Два купца. Чем?
Банщик. Да тем что пришли в колпаках.
Два купца. Ну что же из этого. Мы же это не нарочно сделали.
Банщик. Оказывается вы хищники.
Два купца. Какие?
Банщик. Львы или тапиры или аисты. А вдруг да и коршуны.
Два купца. Ты банщик догадлив.
Банщик. Я догадлив.
Два купца. Ты банщик догадлив.
Банщик. Я догадлив».
Это единственный Разговор (кроме заключительного), который кончается без авторской ремарки, то есть остается как бы открытым.
Неслучаен вопрос Зои: «Во что мы играем?» Глагол «играть» повторяется затем еще три раза. Но в бане не играют. Шутливое обозначение бани – маскарад. Этот эвфемизм построен, по-видимому, по противоположению; в бане раздеваются, в маскараде наряжаются, в бане обнажаются, в маскараде скрывают себя под маской. В заключительном диалоге купцов с банщиком банщик говорит: «Одурачили вы меня купцы… пришли в колпаках». Одурачивают, то есть обманывают, скрывая себя, – в маскараде. Колпаки, в которых пришли купцы, – маски. Понятен и ответ купцов: «Мы же это не нарочно сделали». В маскараде обманывают «нарочно», в жизни маскарад не «нарочный». На расхождение субтекстового сообщения – бани – и текстовой семантики указывают и последние слова Разговора о догадливости банщика: они относятся к читателю.
В «поясняющей мысли» к седьмому Разговору упоминаются львы, тапиры и аисты, и в том же порядке они упоминаются в конце восьмого Разговора. В конце девятого Разговора снова заходит речь о купцах. Так соединяются седьмой, восьмой и девятый Разговоры, все три Разговора – маскарад, скрывающий за субтекстовым значением названия Разговора его текстовую семантику: анонимность засмертной жизни.
«9. Предпоследний разговор под названием „Один человек и война“».
Весь Разговор, посвященный воспоминаниям о войне 1914 года, носит иронический характер, скрывая текстовую семантику. В нем четыре стихотворных отрывка. Первый – пародия на газетные статьи того времени.
«Второй. Немцы грабят русскую землю
Я лежу
И грабежу
Внемлю.
Немцам позор Канту стыд
За нас
Каждый гренадер отомстит.
А великий князь К. Р.
Богу льстит.
Наблюдая
Деятельность немцев
Распухал
Как звезда я.
Под взором адвокатов и земцев
Без опахал
Упал
Из гнезда я».
Пародийность с привлечением бытовых подробностей (К. Р., адвокаты, земцы) и ироничность проводится и дальше, в особенности к концу, когда возникает спор, кто был красивее одет: гусары, уланы, гренадеры или драгуны. Только в начале, в конце и местами в середине сквозь субтекстовую пародию и иронию пробивается текстовая семантика.
В начале Разговора:
«Первый. Я один человек и земля.
Второй. Я один человек и скала.
Третий. Я один человек и война…»
Второй стихотворный отрывок:
«Первый. Что же такое
Нет что случилось
Понять я не в силах
Царица молилась
На запах левкоя
На венки
На кресты
На могилах
Срывая с себя листы
Бесчисленных русских хилых».
Перед каждым из четырех стихотворений в этом Разговоре предшествующий собеседник говорит: «Я продолжаю», а читает стихи следующий собеседник. И в конце, после спора о том, кто был красивее одет, ПЕРВЫЙ говорит: «Я продолжаю». Но вместо ожидаемых стихов ВТОРОЙ произносит многозначительную фразу, казалось бы, не имеющую никакого отношения к теме «Предпоследнего разговора»:
«Второй. Почему нам приходит конец, когда нам этого не хочется».
Последнее предложение в девятом Разговоре соединяет его с седьмым Разговором о поездке в «далекую Лету» и объединяет седьмой, восьмой и девятый Разговор: центральный из них о бане-маскараде, все три посвящены одной теме – анонимности засмертной жизни. Одновременно это предложение соединяет «Предпоследний разговор» с «Последним разговором»: открывает или намекает на иероглифичность слова, которым кончается «Некоторое количество Разговоров»: «Конец».
Напомню связь первого, пятого, седьмого и десятого Разговора:
I. Поездка в карете и обмен мыслями. Уже в первом Разговоре возникает мысль: не есть ли действие, сообщаемое в Разговоре, только «обмен мыслями»?
V. Бегство в комнате обнаруживается в конце Разговора как бегство к Богу. Но для этого не надо бегать в буквальном смысле, и окончательно совершается это бегство именно в неподвижности (физической). В кульминационном шестом Разговоре оно совершается в действии и одновременно в «полном покое».
VII. Поездка на лодке и обмен мыслями. Эта поездка проясняется в Разговоре как поездка в «далекую Лету», причем снова возникает мысль: обмен ли это мыслями, или действительная поездка, или действие отождествляется с мыслями.
Х. Все эти вопросы, возникающие во время чтения Разговоров, намеки и последняя фраза в девятом Разговоре ведут к «Последнему разговору» – тождеству языка и метаязыка или разговора трех разных действую1цих лиц и разговора автора с самим собою. И одновременно «Последний разговор» снова топологический или псевдотопологический: «Я из дому вышел и далеко пошел» и дальше: «Тут я встал и опять далеко пошел». Этим предложением заканчивается и вся вещь. Так «Последний разговор» соединяется с первым и по-новому освещает и поездку в карете, и бегство в комнате, и поездку на лодке, и обмен мыслями. И также заключительное слово – «Конец» – звучит иносказательно: может, это causa finalis – последняя причина или цель.