В драматическом произведении авторские ремарки, предназначенные для актера или режиссера, будут метаязыком по отношению к языку действующих лиц. Если слова действующих лиц и их содержание, то есть действие, передаваемое этими словами, назвать текстом драмы, то метаязык в традиционной драме не входит в текст. В драматических вещах Введенского авторские ремарки или метаязык входят в текст как неотделимая часть его: текст разделяется на собственно текст – слова действующих лиц (Т) и авторские ремарки – метатекст (М). В традиционной драме авторские ремарки поясняют текст и всегда совместны с ним. У Введенского метатекст (М) может быть даже несовместен с текстом (Т), как, например, в шестом Разговоре, и в то же время неотделим от Т: если М отбросить, меняется весь замысел пьесы. Любые два из десяти Разговоров отличаются также и характером отношения между Т и М. Эти отношения можно сравнить по признаку совместности, частичной совместности или несовместности Т и М, причем при совместности Т и М они объединяются, но не отождествляются, при частичной совместности и частичной несовместности они частично отождествляются, при полной несовместности они полностью отождествляются. Отождествление несовместного Т и М может быть двух родов: 1) текст сообщения один и тот же и как один и тот же – не один и тот же, то есть текст одновременно и метатекст; 2) Т и М – два разных несовместных сообщения, но предмет сообщения Т отождествляется с предметом сообщения М.

Можно построить спектр отношений Т и М. В средней зоне поместим Разговоры, в которых Т и М совместны, например четвертый и восьмой Разговор. Слева и справа от средней зоны поместим Разговоры, в которых Т и М частично совместны. Тогда крайние места в спектре займут «Последний разговор» и шестой Разговор: Т и М вполне несовместны и полностью отождествляются.

1. В «Последнем разговоре» нет авторских ремарок. Так как во всех девяти предшествующих Разговорах есть авторские ремарки, то отсутствие их в «Последнем разговоре» воспринимается как минус прием. Но и независимо от предшествующих Разговоров при чтении «Последнего разговора» создается двойное впечатление: пояснение последующим собеседником слов предшествующего, повторение слов, незаконченные фразы, продолжение фразы, начатой предшествующим собеседником, – всё это воспринимается именно как разговор трех разных лиц, объединенных общей темой и понимающих друг друга с полуслова. И в то же время в «Последнем разговоре» нет ни одного местоимения или глагола второго лица или первого во множественном числе. Сравним первую и вторую строку: ПЕРВЫЙ сообщает о себе, что он далеко пошел, ВТОРОЙ поясняет, что он пошел по дороге (в первом столбце). Оба говорят о себе: «Я». Кто же пошел по дороге – ПЕРВЫЙ? ВТОРОЙ? или они оба? В третьем столбце ТРЕТИЙ говорит, что он задумался, ПЕРВЫЙ начинает, ВТОРОЙ заканчивает сообщение о том, о чем задумался: «о чувстве жизни во мне обитающем». И снова спросим: в ком? в ТРЕТЬЕМ, ПЕРВОМ, ВТОРОМ? или во всех трех? Создается двойное впечатление: говорят три разных лица – те же, что и в предшествующих Разговорах, но каждый говорит о себе: «Я», даже говоря о том, о чем предшествующий задумался и что другой почувствовал. Все трое и думают и чувствуют одно и то же, но ни один ни разу не сказал: ты или мы и, говоря о другом, не сказал: он. Тогда и создается двойное впечатление: говорят три разных лица и одновременно говорит один с самим собою, один в трех лицах. Один в трех лицах – сам автор. В первой строке он, ПЕРВЫЙ, – сообщает о себе, что он из дому вышел и далеко пошел. В строках шестой и девятой он же, то есть автор, – ТРЕТИЙ и тоже сообщает о себе, что он задумался и что ничего не мог понять. ВТОРОЙ ни разу не начинает предложение, он всегда заканчивает предложение или период – строка вторая, пятая и восьмая. Если различать обозначающего, назовем его обозначателем предмета, который он обозначает, то есть обозначаемого, и то, что о предмете сказано, то есть обозначающее, то ВТОРОЙ ни разу не выступает в роли обозначающего, он или сообщает то, ч т о обозначается, то есть обозначаемое, – строка вторая, или сообщает то, что сказано об обозначаемом, то есть обозначающее, – строка восьмая. Но ПЕРВЫЙ выполняет не только функцию обозначателя: в строке седьмой он сообщает в наиболее общей форме обозначаемое: задумался о том, то здесь абстрактная форма предмета, мысли, то есть обозначаемого. В строках шестой и девятой ТРЕТИЙ выполняет функцию обозначателя. В строках третьей – четвертой – пятой то, что было обозначено ВТОРЫМ как дорога (в первом столбце), определяется далее ТРЕТЬИМ, ПЕРВЫМ и ВТОРЫМ – все трое здесь сообщают обозначающее.

В следующей схеме числа слева указывают номер строки в «Последнем разговоре», римские цифры обозначают ПЕРВОГО, ВТОРОГО, ТРЕТЬЕГО:

Схема поясняет сказанное о различии трех функций языка и сознания: обозначателя, обозначаемого и обозначающего. ПЕРВЫЙ выполняет в строке первой – функцию обозначателя, в строке четвертой – обозначающего, в строке седьмой – обозначаемого; ВТОРОЙ в строке второй выполняет функцию обозначаемого, в остальных случаях – обозначающего; точнее всего определена функция ТРЕТЬЕГО. Таким образом, три функции языка или сознания уже намечены в «Последнем разговоре», но еще не вполне дифференцировались, не вполне отделились одна от другой. «Мы имеем дело с интуитивным опытом семиотизации, с опытом, в котором эти три момента – обозначатель, обозначаемое, обозначающее – наличествуют, но не улавливаются, как отделенные во времени и пространстве. Можно предположить, что существует непрерывная связь между обозначаемым и обозначающим, когда невозможно отделить одно от другого».

Если в «Последнем разговоре» ПЕРВЫЙ, ВТОРОЙ и ТРЕТИЙ – три разных лица и одновременно одно лицо автора в трех лицах, трех функциях сознания, то понятно почему в «Последнем разговоре» нет авторских ремарок. Как разговор автора с самим собою, то есть автокоммуникация, «Последний разговор» есть авторская ремарка ко всем предшествующим Разговорам. Но одновременно это и разговор трех разных лиц. Так как фактически текст «Последнего разговора» один, то один и тот же текст противополагается себе же как метатекст, то есть текст (Т) отождествляется с метатекстом (М) или язык с метаязыком. О возможности подобного отождествления говорят М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорский в «Трех беседах о метатеории сознания». «Последний разговор» и вообще творчество Введенского подтверждает, что «какой-то язык может и сегодня порождать какие-то метаязыковые образования». Именно потому, что «Последний разговор» воспринимается и как разговор трех разных действующих лиц, и как разговор автора с самим собою, возникает некоторая устойчивая неустойчивость, некоторое движение мысли или «борьба с сознанием», в которой строится поэтическая модель метасознания. При этом Введенский пользуется тем же понятием или образом, что и авторы «Трех бесед». «То есть, образно говоря, мы шли (подчеркнуто мною. – Я. Д.) и само наше хождение индуцировало впереди нас то, что мы, воскликнув „ах!“ – обнаружили в виде предмета, независимо якобы от нашего хождения, но в действительности при этом наше хождение индуцировало впереди нас то, что мы застали в виде предмета. Есть такие предметы, и к ним можно отнести сознание и язык, которые могут естественным образом функционировать лишь при условии существования каких-то представлений (которые мы называем метапредметами) о самих этих предметах… Мы условимся называть такие метаобразования прагмемами…» – «Последний разговор» – прагмема, причем создается как «хождение»: путь, по которому я далеко пошел, в четвертой вертикали, этот путь уже прямо определяется как мысленный. Подобные прагмемы есть у Введенского и в других вещах, также и в последней его вещи «Где. Когда».

2. В разделе I приведена основная оппозиция:

Она может быть развита и углублена.

Из второй строки третьего и четвертого столбца ясно, что слова «далеко пошел» предполагают не материальный путь. Когда же читаешь «Некоторое количество разговоров» подряд, начиная с первого Разговора, то уже с первой строки «Последнего разговора» чувствуешь многозначительность и иероглифичность пути, по которому «я далеко пошел».

Первый член основной оппозиции (встал → пошел) развивается далее в строке 2–5, так получается пятиступенчатая пирамида иероглифов или иероглиф первого порядка («В1»). Второй член оппозиции (сел → задумался) развивается в строках 6–8, создается иероглиф второго порядка; строка шестая соединяет оба иероглифа словами: «под листьями», «возле них» (цветов), «поблизости» от птиц, облаков, предметов, «под небом». Это соединение или связь иероглифов первого и второго порядка не устраняет их противоположности, но, во-первых, определяет характер противоположения иероглифа в каждом столбце; во-вторых, дает первое предварительное топологическое определение иероглифа второго порядка.

В первом столбце дом соединяется с моим «условно прочным существованием». Но ведь я уже вышел из дома и далеко пошел (строка первая), и прочность моего существования только условная. Так возникает уже в первом столбце конфликт между моим существованием и далеким путем.

В первом столбце ВТОРОЙ говорит о «своем условно прочном существовании». Во втором столбце слово свой относится к цветам мучителям (строка пятая), причем снова говорит ВТОРОЙ. Мыслями ВТОРОГО «об изображениях смерти и ее чудачествах» противополагается разговор цветов на своем цветочном языке. В природе смерть естественное явление, для человека – противоестественное: туземцы острова Маори считали смерть – оскорблением человеческого достоинства. «Изображение смерти», мысли о «ее чудачествах» могут возникнуть только у человека.

В третьем столбце снова ВТОРОЙ в строке восьмой говорит о «чувстве жизни во мне обитающем». Так создается оппозиция: во мне → вне меня. Эта оппозиция возникает во мне: я противополагаю себя птицам, занимающимся музыкой, порхающим облакам и предметам, окружающим путь по воздуху. Но сам путь по воздуху со всем, что его окружает, ничему не противополагается, он вне всякого противоположения.

В четвертом столбце два противоположения. В восьмой строке основная оппозиция: стихи ←→ действие или слово ←→ жизнь. Эта оппозиция слова и сознания – жизни может возникнуть только в сознании и в мысли. Поэтому и вторая оппозиция, то есть противоположение иероглифа первого и второго порядка или мыслей, окруженных звуками и пылавшим освещением, – мыслям о противоположении мысли – жизни, существует только во втором члене – в мыслях о противоположении мысли – жизни.

В противоположении мысли – жизни мысль принадлежит тому, кто мыслит, тогда и возникает оппозиция. Но мысли, окруженные звуками и пылавшим освещением, еще не связаны с носителем мысли. ПЕРВЫЙ сообщает, что он далеко пошел, ВТОРОЙ определяет этот путь в конце концов как мысленный, объединяющий в себе и прежние пути. В следующей строке мысли уже подлежащее предложения: они отделены от мыслящего, и тот, кто «из дому вышел и далеко пошел», вошел в сферу мыслей, окруженных звуками и пылавшим освещением; пользуясь терминологией авторов «Трех бесед», иероглиф первого порядка (строка 1–5) мы назовем сферой сознания: «соприкосновение со сферой сознания есть акт, совершаемый, может быть, ежедневно и ежечасно человеком. Можно показать, что любой акт, который на поверхности описывается как акт творчества, есть ситуация, в которой некто делает, входя в сферу сознания или выходя из нее. Четыре пути в их конкретизации в строках 2–5 можно понимать как «мировые события», полагаемые «существующими и конкретизирующимися в сознании», то есть входящими в «сферу сознания».

В роли обозначателя выступают только ПЕРВЫЙ (в первой строке) и ТРЕТИЙ (в шестой и в девятой строке). Состояние ПЕРВОГО, а также и весь иероглиф первого порядка, и состояние ТРЕТЬЕГО (в шестой строке) описывается в «Последнем разговоре» с помощью пространственных понятий. Но в первом случае пространственные образы понимаются условно, путь, о котором говорится в строках 1–6, не материальный; во втором случае буквально – слова «под листьями», «возле них» цветов и т. д. определяют мое место в мире и в жизни и мой кругозор. Иероглиф первого порядка – сфера сознания, иероглиф второго порядка – сознание, приуроченное к определенному месту и времени, к определенному носителю сознания, – по терминологии авторов «Трех бесед» – это состояние сознания, факт сознания или «случившееся сознание». Только в фактическом или «случившемся сознании» возникает противоположение фактического, то есть моего сознания, – сфере сознания. Сама сфера сознания – «псевдотопологическое понятие», «случившееся сознание» – топологическое понятие, так как приурочено к определенному месту и времени, где я нахожусь сейчас.

3. Личное местоимение и глагол первого лица сильнее всего выделяются в строках первой, шестой и девятой, то есть там, где ПЕРВЫЙ и ТРЕТИЙ выполняют функцию обозначателя. Можно построить треугольник иероглифов, но не ситуационных, как в шестом Разговоре, а семантических:

Этот треугольник семантических иероглифов можно понимать и как круг: топологически треугольник и круг – одна и та же фигура. Тогда весь «Последний разговор» – четыре концентрических круга, причем в десятой строке начинается пятый незамкнутый круг. Поэтому замкнутость «Последнего разговора» в плане выражения есть его незамкнутость в плане содержания. Снова характерное для Введенского стремление к отождествлению противоположностей: замкнутость в одном плане с незамкнутостью в другом. Но текст всё равно один и тот же, и как один и тот же, он не один и тот же: замкнут и незамкнут.

Между [А] и [В] я поставил двустороннюю стрелку – знак бинарной оппозиции. Формально структурно это правильно:

Но сейчас меня интересует содержательное истолкование треугольника семантических иероглифов

Тогда сама эта оппозиция возникает только во втором плане, то есть в [Б]. Если первый член [А] понимать как «сферу сознания», в которую «некто» входит или выходит, то сама эта «сфера сознания» остается неопределенной и ничему не противополагается, только в фактическом сознании я противополагаю свое «случившееся сознание» чему-то другому, во что я вхожу или выхожу.

Уже с первой строки – «Я из дому вышел и далеко пошел» – предчувствуется выход за пределы обычного, устойчивого состояния. Он совершается в четырех столбцах – в четырех концентрических окружностях и в пятой, незаконченной (десятая строка) – и предполагает три момента: во-первых, то, из чего я вышел; дом в первой строке только предварительный ответ и скорее не ответ, а намек на ответ, который дается в строках 6–8 [Б]; во-вторых, как я выхожу – строка девятая [В], в-третьих, куда или зачем я выхожу – строка 1–5 [А]. Пояснение или комментарии к этим трем моментам или треугольнику семантических иероглифов я нахожу снова в «Трех беседах»: «масса процессов сознания или духовной деятельности 〈…〉 связана с разрушением существующих объективаций, с одной стороны, а с другой стороны – психологических кристаллизаций, которые приписываются в виде свойства субъекту. Происходит разрушение каких-то вещественных и объективных структур и структур субъективности. И вот, чтобы обозначить то нечто, ради чего разрушаются вещественные и психологические структуры, нечто, что 〈…〉 не имеет направления, не имеет лица, не имеет характеристики (потому что, если бы оно имело лицо, имело бы характеристику, оно уже было бы одной из субъективных и объективных структур), мы вводим неконкретизируемый символ (или оператор) „сферы сознания“ как обозначение этого предельного „нечто“, 〈…〉 мы должны вводить понятие о „сфере“ или „пустоте“, в которую всё это „устремляется“, сфере, не получающей никаких определений».

Треугольник семантических иероглифов

[Б] Строка 6–8. Субъективные и объективные структуры, то есть обычное представление жизни, которое Введенскому казалось непонятным и фантастическим.

[В] Строка 9. Разрушение субъективных и объективных структур, так, мне кажется, поясняются слова: «ничего я не мог понять», а также и вообще бессмыслица Введенского.

[А] Строка 2–5. Сфера сознания, в которую некто или нечто входит.

Это только схема, приблизительно комментирующая и круг семантических иероглифов «Последнего разговора», и его бессмыслицу: уже со второго столбца восьмой строки начинается разрушение «фантастического» представления о жизни, то есть субъективных и объективных структур. Строка же девятая каждого столбца непосредственно переходит в первую строку следующего столбца, вводящую в сферу сознания, в которую входят мировые события, в сферу сознания, соприкосновение с которой «есть акт совершаемый, может быть, ежедневно, ежечасно человеком». Тогда и непонимание и бессмыслица Введенского уже не негативные понятия, а получают положительное содержание.

Теория – модель некоторой действительности и, как модель, очевидно, упрощает ее и абстрагирует от некоторых свойств и качеств действительности. В первом разделе меня интересовали некоторые соответствия, параллелизмы, оппозиции и импликации в «Последнем разговоре», при этом я пользовался термином Л. Липавского «иероглиф». К сожалению, он не успел развить теорию иероглифического понимания искусства и жизни, в основном это передавалось в устных разговорах со мною, с Введенским, Хармсом и Олейниковым. Сохранился также один записанный Липавским разговор с В. Н. Проппом, где он косвенно касается и темы иероглифа. В разделе III для истолкования «Последнего разговора» я обратился к «Трем беседам о метатеории сознания» и неожиданно обнаружил там близкое к темам, которые интересовали и нас, о которых мы говорили и писали, хотя общая установка, терминология и язык «Трех бесед» нам были неизвестны. И еще большей неожиданностью оказалась возможность истолкования «Последнего разговора» с помощью метатеории, изложенной в «Трех беседах». Мне кажется, Введенский согласился бы с моей интерпретацией. Согласятся ли авторы «Трех бесед», я не знаю.

4. Различие языка и метаязыка является частным случаем различия языка и предмета языка. Если предмет языка – язык, то язык, предметом которого будет язык, станет метаязыком. Предмет «Последнего разговора» – поэтическая модель метасознания – прагмема. В шестом Разговоре соотношение между текстом и метатекстом иное: метатекст является в нем, во-первых, частью текста в общем смысле и, во-вторых, противополагается собственно тексту (Т), как антитекст. Я назвал метатекст (М) антитекстом, так как в шестом Разговоре М несовместно с Т: Т сообщает в словах действующих лиц о действии – «непосредственном продолжении» жизни в смерть; М сообщает в постоянно повторяющейся ремарке о бездействии: «Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи». Т и М полностью несовместны здесь, так как действие, сообщаемое в Т, синхронно бездействию, сообщаемому в М. Субъекты – в первом случае действия, во втором – бездействия, те же трое – ПЕРВЫЙ, ВТОРОЙ и ТРЕТИЙ – и так же время действия, сообщаемого в Т, – то же, что и время бездействия, сообщаемого в М. Через отождествление субъектов действия в Т и субъектов бездействия в М и также времен действия и бездействия отождествляется предмет языка Т и метаязыка М. Отождествление двух несовместных предметов – действия и бездействия – то есть предмет, в котором отождествлены два несовместных предмета, назовем метапредметом. Если трех действующих лиц обозначить буквой S, время – буквой t, субъекты текста и метатекста соответственно ST и SM, времена текста и метатекста соответственно tT и tM, предметы текста и метатекста – [Т] и [М] и несовместность – знаком перпендикулярности – ⊥, то метапредмет шестого Разговора может быть определен следующими формулами:

(1). Т ⊥ М Тождество (4) следует из тождества (2) и (3);

(2). ST ≡ SM при условии (1) тождество (4) и есть

(3). tT ≡ tM метапредмет шестого Разговора.

(4). [Т] ≡ [М] Из этих формул, конечно, не следует, что тождество (4) стало «понятным»; оно только точно формулирует тождественность нетождественного, потому что не только Т и М несовместны, но и их предметы, то есть [Т] и [М], тоже несовместны и как несовместные отождествляются. Тождество несовместного, то есть нетождественного для нашего ума, всегда останется непонятным и противоречивым, то есть бессмыслицей. Но бессмыслица – не отсутствие значения, а иное значение, в случае противоречивого тождества (4) это иное значение может быть определено как поэтическая метатеория смерти – метатеория, а не теория, потому что смерть интересовала Введенского не как биологический факт, а как факт сознания. Тема смерти всегда интересовала Введенского, некоторые его вещи целиком посвящены ей, например «Кругом возможно Бог», «Четыре описания», «Потец», «Где. Когда» и другие. Во втором разделе проведена некоторая аналогия между метатеорией смерти в шестом Разговоре и в «Четырех описаниях». Она может быть продолжена и дополнена, если обратиться к другим вещам Введенского. Но это тема отдельной работы.

В спектре соотношений между Т и М шестой Разговор и «Последний разговор» занимают крайние места: в шестом Разговоре М противополагается Т, как антитекст и отождествляются [Т] и [М], в «Последнем разговоре» текст один и противополагается себе же, как метатекст. В первом случае непосредственно дано различие Т и М и в Разговоре отождествляются несовместные [Т] и [М], во втором случае непосредственно дан один текст и как один – он не один: Т одновременно и М. В обоих случаях полностью отождествляется различное и несовместное, но в первом случае как тождественность нетождественного, во втором случае как нетождественность тождественного. Оба Разговора выделяются из всех десяти Разговоров: только эти два Разговора двумерны. Они выделяются и в другом отношении. Смерть для Введенского единственное событие в собственном смысле этого слова, поэтому шестой Разговор – кульминация в композиции всей пьесы: поэтическая метатеория смерти. «Последний разговор» – душа или энтелехия всего произведения – поэтическая модель метасознания; не случайно само название: «Некоторое количество разговоров». Разговор – язык, коммуникация, автокоммуникация – они неотделимы от сознания.

5. В «Некотором количестве разговоров» авторские ремарки или метатекст отделяются от предшествующего и последующего текста двумя строчками. Поэтому при чтении, хотя бы про себя, необходимо выделять метатекст небольшими паузами. М читается обычно немного медленнее и спокойнее, чем Т; динамика, то есть звучность при чтении, и переход от одной звучности к другой в вещах Введенского вообще не должны быть слишком большими. Текст читается в пределах от mezzo forte до forte, реже mezzo piano, еще реже piano. Метатекст – от piano до mezzo piano; в шестом и третьем Разговоре М – читается сплошь piano; М и Т в отношении темпа, динамики и интонации всегда хотя бы немного контрастны, в пределах же Т и особенно М контрасты небольшие, в некоторых же случаях их вообще нет; так называемая выразительность чтения для вещей Введенского абсолютно противопоказана. В 1938 году Введенский учил Т. Липавскую читать его стихи. Он требовал чтения на одном «уровне голоса», выделяя местоимения и повторяющиеся слова и немного понижая голос и замедляя к концу некоторых разделов, особенно же к концу всего стихотворения. Контрастность М и Т особенно сильна в шестом и третьем Разговоре. В шестом Разговоре контрастность М и Т и тождественность авторских ремарок (рефренов) подчеркивает нетождественность и несовместность того, что отождествляется. В третьем Разговоре отношение между М и Т – обозначим его дробью М/Т – иное. Тема разговора – спор между ПЕРВЫМ и ВТОРЫМ, был ли вчера ПЕРВЫЙ у ВТОРОГО или не был. Спор не приводит ни к какому определенному результату, но, возникший по совершенно незначительному поводу, он выходит далеко за пределы темы спора; это относится преимущественно к доводам, которые спорящие приводят, доказывая свой тезис: многозначительность, глубина и ценность доводов резко контрастируют с незначительностью доказываемого тезиса.

Например:

«ПЕРВЫЙ. Тогда я сказал: (Я помню) по тому шкапу ходил, посвистывая, конюх, и (я помню) на том комоде шумел прекрасными вершинами могучий лес цветов, и (я помню) под стулом журчащий фонтан, и под кроватью широкий дворец 〈…〉 Тогда ты сказал, временно, совершенно изменив свое лицо: как же? как же? я это представляю. Я не настаиваю уже, что я был, но я представляю это. Вот вижу ясно. Я вхожу в твою комнату и вижу тебя – ты сидишь то тут то там и вокруг висят свидетели этого дела картины и статуи и музыка».

Оживленному спору (Т) противополагаются очень спокойные авторские ремарки (М); описание условий, при которых происходит спор: вечер, двое, запертые в комнате, горящая свеча. Свеча как ритуальный или религиозный иероглиф встречается не только у Введенского. В произведениях же Введенского свеча как иероглиф упоминается почти в половине его вещей, иногда как эсхатологический иероглиф, например в «Четырех описаниях» или в «Кругом возможно Бог».

Интонационно и динамически отношение М/Т в шестом и третьем Разговоре почти одинаковое, но значения М/Т иное: противополагается оживленность спокойствию, но хотя и субъекты и время М и Т одно и то же, они не совместны, авторские ремарки сопровождают Т (спор ПЕРВОГО И ВТОРОГО) и воспринимаются как некоторые многозначительные паузы в споре, придающие многозначительность и самому спору.

Привожу авторские ремарки, пропуская слова участников диалога. Подчеркнутые мною слова добавляют новую информацию по сравнению с предшествующими ремарками.

«Они оба важно поглаживали каждый свою кошку. На дворе стоял вечер. На окне горела свеча. Играла музыка.

Они оба сидели запертые в комнате. Ехали сани.

Два человека сидели в комнате. Они разговаривали.

Два человека сидели в комнате. Они вспоминали. Они разговаривали.

Два человека сидели запертые в комнате. На столе горела свеча.

Три человека сидели запертые в комнате. На дворе стоял вечер. Играла музыка. Свеча горела (вместо: горела свеча. – Я. Д.).

Они оба важно поглаживали каждый свою кошку. На дворе стоял вечер. На окне горела свеча. Играла музыка. Дверь была плотно закрыта».

В предпоследней авторской ремарке – «Три человека», потому что здесь впервые вступает в разговор ТРЕТИЙ. Может быть, поэтому же сказано: «свеча горела» вместо «горела свеча», как в остальных репликах. ТРЕТИЙ подводит итог спора:

«ТРЕТИЙ. Припомним конец вашего спора. Вы оба ничего не говорили 〈а〉. Всё было так. Истина, как нумерация, прогуливалась вместе с Вами 〈б〉. Что же было верного? Спор окончился. Я невероятно удивился».

〈а〉 В шестом Разговоре трое совершают действие и одновременно «они сидели на крыше в полном покое». В третьем Разговоре – двое разговаривали и одновременно «оба ничего не говорили».

〈б〉 Некоторую аналогию (но только аналогию) истины, прогуливающейся вместе с участниками диалога, можно найти у Кьеркегора: «Истина – абсолютная субъективность». Но субъективность истины и у Кьеркегора, и у Введенского не субъективизм и не психологизм, но их отрицание и одновременно отрицание их контрарной противоположности – объективизма; абсолютная субъективность – и вне противоположения субъективизма – объективизму, и вне субъект-объектного отношения.

6. Как уже было сказано, шестой Разговор – кульминация всей пьесы, он выделяется и структурно:

1). Приведенное на с. 465 заключение к пятому Разговору фактически уже не имеет к нему отношения и является переходом к шестому Разговору. «Поясняющая мысль» в седьмом Разговоре также относится не к седьмому Разговору, а «поясняет» шестой Разговор. Заключение к пятому Разговору и «Поясняющая мысль» в седьмом Разговоре окаймляют шестой Разговор.

2). И тематически, и структурно авторские ремарки во всех Разговорах различны, но некоторые из них аналогичны, например М/Т в третьем и шестом Разговоре. Структурно аналогичны авторские ремарки в первом, пятом и седьмом Разговоре. Если первую авторскую ремарку обозначить буквой и числом MI и последнюю – IM, промежуточные между ними M n, где n – 1, 2 или 3, то схему структуры авторских ремарок в этих трех Разговорах можно обозначить так: (MI ≅ IM) ←→ М n. Знаком «≅» я обозначаю тождественность или аналогичность первой и последней авторской ремарки, двусторонней стрелкой, как всегда, – противоположение или оппозицию. Снова пятый и седьмой Разговор окаймляют шестой по признаку структурного строения авторских ремарок. Из всех десяти Разговоров окаймлен только шестой Разговор.

В первом Разговоре четыре главные авторские ремарки и две небольшие в скобках. Привожу главные авторские ремарки:

MI «В карете ехали трое. Они обменивались мыслями».

М1 «Карета останавливается у ворот. Из-за забора смотрят пустяки. Проходит вечер. Никаких изменений не случается. Уважай бедность языка. Уважай нищие мысли».

М2 «Отворяется дверь. Выходит доктор с помощниками. Все зябнут. Уважай обстоятельства места. Уважай то что случается. Но ничего не происходит. Уважай бедность языка. Уважай нищие мысли».

IM «В карете ехали трое. Они обменивались мыслями».

В первом Разговоре MI ≡ IM. Тождественностью вступительной и заключительной авторской ремарки создается впечатление, что всё сообщаемое в Разговоре – только обмен мыслями трех ехавших в карете. Этому противоречит начало ремарки М1 и М2, а также разговоры ПЕРВОГО, ВТОРОГО и ТРЕТЬЕГО. В этом отношении первый Разговор как бы предопределяет шестой, то есть кульминацию. MI ≡ IM противоречит и несовместно с М n, где сказано, что карета остановилась, и в разговоре предполагается, что собеседники вышли из кареты, заключительная же ремарка предполагает, что всё это только обмен мыслями ехавших в карете. Тождественность вступительной и заключительной авторской ремарки в первом Разговоре превращается в тождественность всех авторских ремарок в шестом Разговоре. Несовместность MI и М n в шестом Разговоре станет несовместностью М и Т.

Авторские ремарки в пятом Разговоре:

MI «Три человека бегали по комнате. Они разговаривали. Они двигались».

М1 «Три человека сидели в саду. Они разговаривали. Над ними в воздухе возвышались птицы. Три человека сидели в зеленом саду».

М2 «Три человека стояли на горной вершине. Они говорили стихами. Для усиленных движений не было места и времени».

М₃ «Трое стояли на берегу моря. Они разговаривали. Волны слушали их в отдалении».

IM «Три человека бегали по комнате. Они разговаривали. Они двигались. Они осматривались».

MI снова тождественно IM. Последние слова – «Они осматривались» – соединяют пятый Разговор с заключением – переходом к шестому Разговору. Снова (MI ≡ IM ←→ (М1 → М2 → М₃) (односторонняя стрелка обозначает последовательность). Переход из комнаты в сад, на горную вершину, на берег моря и снова в комнату остается непонятным.

Авторские ремарки в седьмом Разговоре.

MI «Но всё-таки они трое ехали на лодке, ежеминутно, ежесекундно обмениваясь веслами, с такой быстротой, с такой широтой, что их дивных рук не было видно».

М1 «Они начали драться и били молотками друг друга по голове».

М2 «Они пьют кислоту отдыхая на веслах. Но действительно вокруг всё непрозрачно».

IM «Так ехали они на лодке обмениваясь мыслями, и весла, как выстрелы мелькали в их руках».

Снова MI и IM противополагаются двум средним ремаркам, но здесь они не тождественны, а аналогичны, причем имеется и оппозиция, отмеченная мною разрядкой. В этом случае схему авторских ремарок можно записать так: (MI ↔~ IM) ←→ (М1 → М2). Знаком «↔~» я обозначаю семантическую оппозицию, члены которой реально не несовместны: одновременно можно обмениваться и веслами, и мыслями.

Отмечу еще одну топологическую или псевдотопологическую особенность первого, пятого, шестого, седьмого и десятого Разговоров.

Ни в одном из других Разговоров так ясно не подчеркнуто в начале и в конце состояние движения или покоя.

7. Три Разговора – второй, четвертый и восьмой – отличаются от других составом действующих лиц или характером авторских ремарок. Во втором Разговоре во вступительной ремарке сказано:

«Двенадцать человек сидело в комнате. Двадцать человек сидело в комнате. Сорок человек сидело в комнате. Шел в зале концерт. Певец пел».

Весь Разговор – стихи, которые певец поет. Каждую из 7 строф прерывает авторская ремарка:

«Певец сделал паузу. Появился диван. Певец продолжал».

В следующей строфе:

«Певец сделал паузу. Диван исчез. Певец продолжал».

Эти авторские ремарки чередуются.

Авторские ремарки, прерывающие отдельные строки пятой строфы, сообщают реакцию слушателей, в одной из ремарок названных народом. Здесь тоже три действующих лица: поэт, народ или слушатели певца – и появляющийся и исчезающий диван, прерывающий чтение или пение стихотворения.

В восьмом Разговоре действующие лица – БАНЩИК и ДВА КУПЦА, говорящие всё время в унисон. Помимо того, появляются эпизодически возникающие лица: Елизавета, Ольга и Зоя; авторские ремарки тут более «обычные», что, однако, не исключает звезды бессмыслицы.

В четвертом Разговоре действующие лица – те же, только ТРЕТИЙ получил фамилию САНДОНЕЦКИЙ. Имена действующих лиц стоят не слева, как всегда, а в середине или в конце фразы. Привожу начало этого Разговора:

«А ну сыграем в карты: закричал ПЕРВЫЙ».

Было раннее утро. Было самое раннее утро. Было четыре часа ночи. Не все тут были из тех, кто бы мог быть, те, кого не было, лежали, поглощенные тяжелыми болезнями у себя на кроватях, и подавленные семьи окружали их рыдая и прижимая к глазам. Они были люди. Они были смертны. Что тут поделать. Если оглядеться вокруг, то и с нами будет то же самое.

«А ну сыграем в карты, закричал всё-таки в этот вечер ВТОРОЙ».

Авторских ремарок, помимо приведенной и слов: сказал, закричал и короткой заключительной ремарки, – нет.

Случайно или нет, но номера этих трех Разговоров – степени от числа два: 21, 22, 23.

Девятый разговор окаймлен вступительной и аналогичной ей заключительной авторской ремаркой. В тексте только одна ремарка в скобке:

«ПЕРВЫЙ (выглядывая в окно, имеющее вид буквы А)…»

Аналогичная ей ремарка и в первом Разговоре:

«ХОЗЯИН СУМАСШЕДШЕГО ДОМА (смотрит в свое дряхлое окошко, как в зеркало)…»

Так перекликается «Предпоследний разговор» с первым. Может, потому окно, в которое выглядывает ПЕРВЫЙ, имеет вид буквы А, то есть первой буквы алфавита.

В спектре отношений М/Т второй, четвертый, восьмой и девятый Разговоры войдут в центральную зону: шестой и десятый, как я уже сказал, займут крайние места слева и справа; первый Разговор – налево, седьмой – направо от центральной зоны; положение пятого Разговора в спектре определить труднее, во всяком случае в центральную зону он не входит.