М. Друскину
Бергсон считал, что реален только дух, реальность его – творческое усилие – он имеет здесь в виду необязательно художественное или научное творчество, это частные случаи духовной жизни, под творческим усилием он понимает именно жизнь. Но так как у человека не хватает силы духа, то часть его духовной силы слабеет и тогда материализуется: материя, материальный мир – это ослабевший, закостеневший дух. С этим же связано и его, Бергсона, понимание времени. Время, как живая длительность, – творческое усилие. С ослаблением духа материализуется и время – это память. Я не помню, как дальше это развивается у Бергсона, представление материи как ослабление духа красиво, но хотя у Бергсона и есть интересные мысли, в общем это идет отчасти от Оригена и еще раньше от гностиков, и, мне кажется, неправильно.
О времени, воспоминании и забывании. Бог ничего не забывает, забывание, я думаю, грех. Каждый человек что-то никогда не забывает. Тогда то, что он помнит, в каком-то смысле живет и сейчас. «В каком-то» – я не могу определить в каком, и всё же в этом «каком-то» есть и экзистенциальный момент, то есть элемент реальности, а не только психологический.
Время в воспоминании механизируется. «Что-то», что я не забываю, живо для меня и сейчас; это прошлое «сейчас», которого сейчас как будто нет, может оказаться для меня живым «сейчас», хотя оно как будто бы и прошло. Но время в воспоминании механизируется. Вот что я имею в виду. Все наши поступки, когда я их вспоминаю, кажутся обусловленными предшествующими событиями. Обычная жизнь человека тоже обусловлена, то есть механизирована: утром я встаю, умываюсь, завтракаю, иду на службу, исполняю какие-то обязанности, возвращаюсь домой, обедаю, отдыхаю, развлекаюсь – для всего этого не требуется даже сознания, принципиально можно построить робот, который всё это делал бы не хуже человека. Но бывает, что человек что-то подумал, или сказал, или сделал, сам или в встрече с другим человеком, чего никогда не подумает, не скажет и не сделает самый совершенный робот. Эти мысли и дела уже не обусловлены полностью предшествующими мыслями и делами, пусть это будут ноуменальные мысли, дела и встречи с людьми. Какую часть всей жизни человека занимают эти ноуменальные мысли, дела – я не знаю: у одного человека, может, 1 % или 0,1 %, а у какого-нибудь отшельника в пустыне, может, и 90 %. Но 100 % ни у какого человека не бывает, человек опутан сетью детерминированных временных рядов, по Бергсону – ослабевшим, окостеневшим, уже не живым духом – это не чужой дух, а его собственный – слабость его духа и в конце концов – грех.
Что-то, чего сейчас нет, иногда становится настолько живым в воспоминании, что мне делается страшно, оттого что его нет и всё же оно как-то есть. Я думаю, это связано со страхом Божиим. Это несводимо к чисто психологическим переживаниям. Есть некоторые мысли, некоторые воспоминания, представления или события, заключающие в себе какое-то страшное противоречие, которое человеческий ум и сознание не может вместить. Это противоречие или пропасть между смертью и сознанием, конечным и бесконечным, ничтожностью и величием. И тогда делается так странно, что человек бежит от этого. Кьеркегор говорит: когда страшно, время идет медленнее, когда страх дойдет до последнего предела, время остановится. Кьеркегор говорит здесь о «жале в плоть» апостола Павла. Жало в плоть у апостола Павла он понимает как память. Я думаю, что человек бежит от страшного, потому что он бежит от Бога. Человек любит не только Бога, но и себя и, любя себя, боится Бога.
Но я опять отвлекся от того, что хотел сказать. Какие-то воспоминания живы у человека всегда, иногда потенциально, иногда более актуально, и когда вполне актуально, то делается так страшно, что человек бежит от них в механизированную жизнь, в жизнь робота – омертвевший дух. Но человек не помнит всего, как Бог. Эти живые воспоминания, не в переносном, а в реальном смысле живые, опутаны и сейчас мертвыми детерминированными рядами. Пусть это реальное событие, некоторый реальный факт, которого сейчас нет и всё же реально есть, будет Х. Он вспоминается так:
Таких рядов ты представь себе не два, а множество, Х – тот факт, который для тебя всегда остается живым, а эти ряды – мертвые, детерминированные, созданные твоим пониманием, твоим умом и в конце концов твоим грехом. В реальном переживании факта Х ты, я думаю, может, и безгрешен, ты касаешься вечной жизни, но, помещая его (Х) в временны́е ряды, ты снова падаешь с неба на землю. Касаясь Х, ты касаешься святости, помещая это Х в обусловленные временны́е ряды, ты уже невольно кого-то осуждаешь, а в конце концов – оправдываешь себя. От этого же бывает и то, что ты назвал путаницей жизни. Выход из этой путаницы только один: надо реально преодолеть время, а сущность его – возможность, обусловленность или детерминированность. Проявляется это в осуждении другого, ведь в осуждении другого я, может быть, сильнее всего утверждаю обусловленность, детерминированность, конечность: человек А является причиной неприятного для меня события В. Но само представление причинности, обусловленности есть проявление моего греха. Как выйти из этой путаницы жизни? Один и, может, главный путь указал Достоевский: я виноват за всех. Это можно понимать как утверждение соборности: каждый виноват за всех. Это верно, но, мне кажется, здесь есть и другой, более глубокий смысл: во всей путанице жизни, то есть в сложных и трудных отношениях моих ближних, в которых принимал деятельное участие и я, виноват именно я и только я. Рационально, формально-логически я этого не могу объяснить, потому что это и невозможно объяснить, так как это нарушает логику. Логика – это одна из форм или проявлений моего греха. Если я говорю: я виноват за всех, то «все» – это прежде всего определенные люди, с которыми я встречался и встречаюсь. Когда я говорю «виноват», я имею в виду самую последнюю вину – causa finalis, по терминологии Аристотеля. Например: положим, ты меня обидел. Непосредственный виновник – ты, это действующая причина – causa efficiens. Но потом я понимаю, что ты был тут только causa efficiens, а саusа finalis – я, я вызвал твой гнев, я явился для тебя соблазном, тогда твой грех лежит на мне. Здесь два момента: первый – объективный: твой грех лежит нa мне. Второй момент можно назвать субъективным. Но чтобы правильно понять его, надо отказаться от предрассудка, будто объективное более реально, чем субъективное. Наоборот, именно субъективное реально, а объективное не реально, сейчас это понимают даже физики, например Гейзенберг. Твой грех – на мне. Но чтобы он реально был на мне, я должен понять это и принять его на себя. Пока я теоретически утверждаю, что твой грех объективно на мне, ты еще не свободен от греха, я должен абсолютно субъективно, свободно и добровольно принять на себя твой грех. Это совершенно реальный акт, и если человек А принимает на себя грехи человека В, потому что не только психологически чувствует их как свои грехи, но ноуменально знает, что он и виноват, грех на нем. В этом, я думаю, реальный смысл смерти Христа. Он безгрешен, он взял на Себя реально грехи всех людей. Он по-настоящему реально понимал всю серьезность греха, понимал, что грешник сам себя наказывает, наказание – в покинутости. Слова Христа – «что Ты покинул меня» – не были отречением или разочарованием, но именно реальностью переживания греха как отлученности от Бога, пребывания в полной, абсолютной пустоте. Он серьезно взял на Себя весь грех мира, хотя и был безгрешен, потому и мог взять на Себя грехи всех людей, что был безгрешен, но, взяв на Себя грех, не мог не пережить адского мучения, заключенного в самом грехе, – полного отлучения от всех и от Бога. То, что Он на третий день воскрес, ничего не меняет в самом переживании греха, даже одна секунда адской муки – вечность.
Христос безгрешен, но, взяв на Себя грех, хотя и не виновен, принял на Себя и вину, и весь грех полностью, вплоть до проклятия за грех: проклят всяк, висящий на древе (апостол Павел). Я не могу взять на себя грехи всех людей, я могу взять на себя грехи 5, 10, 15 человек, но, как только я взял, они уже не виноваты, а я виноват, не в каком-то переносном смысле, а в совершенно буквальном. Я пытаюсь рационально объяснить это сознание моей вины за всех, привести логические доводы, они будут недостаточны, логически понять это невозможно; логика – одна из форм проявления моего греха, корень же греха лежит вне логики, вне искусственного мира, построенного логикой. Мой грех создает рациональный детерминированный космос, я вижу мир в рациональной детерминированной форме, потому что смотрю на него через свой грех. Тогда я говорю: всё обусловлено, в страдании, в путанице жизни виноват А, или В, или С. А между тем виноват один я, виноват тем, что смотрю на мир, на жизнь не sub specie aeteгnitatis, не в форме вечности, а в форме своего греха, то есть через свой грех. Своим грехом я замарал мир, тогда виновен я и только я.
Но это еще теория, надо не только теоретически, то есть объективно, взять на себя грех своего ближнего, но реально, то есть субъективно. И вот это субъективное, реальное принятие на себя греха своего ближнего логически, рационально понять абсолютно невозможно. Не умом я принимаю на себя грех своего ближнего, а всем существом своим, строем своей души, то есть сердцем. Слово – общее понятие, а принятие на себя греха своего ближнего – абсолютно индивидуальный акт, наиболее личный. Всякие слова об этом акте только направляют твое внимание на этот акт, а совершить его должен ты сам, то есть изменить строй своей души. Но уже и это сказано неверно. Во-первых, если ты должен, то уже не можешь. Долженствование принадлежит к возможному. От возможного к действительному нет перехода, но скачок. В главном человек совершает только невозможное. Во-вторых, пока ты сам решаешь совершить этот скачок от возможного к действительному или из возможного в действительное, ты его не можешь совершить. Потому что твое «само» принадлежит к возможному. Это всё равно что поднять себя самого за волосы. Но невозможное для человеков возможно для Бога. Не ты сам, а Бог вытаскивает тебя из возможного, то есть из твоего греха, в действительное. И снова: здесь верно и то, что сказал Августин, серьезно понимавший предопределение: Бог может всё сделать, кроме одного: спасти человека против его желания. Если ты не хочешь, чтобы Бог вытащил тебя из греха, и не веришь Ему, то Он и не вытащит тебя из твоего греха. Для нашего ума это антиномия – противоречие, для сердца нет здесь никакого противоречия.
Я сам виноват за всех. Снова пытаюсь истолковать эти слова. полностью объяснить их я не смогу. Все объяснения, которые я буду давать, только некоторое указание на путь, открывающийся человеку, если он хочет, чтобы этот путь ему открылся. «Я» в этом предложении именно я, я сам, только я. Если я виноват за тебя и реально ноуменально, не только объективно, но и абсолютно субъективно принял на себя твой грех, то виноват именно я, а с тебя основная вина снимается, я взял ее на себя. В той путанице жизни, которая создалась вокруг меня, виноват только я. Доводы, которые я сейчас приведу, чтобы доказать, что я виноват в этой путанице жизни, логически, может, и неубедительны, ноуменально же и субъективно, то есть реально, абсолютно для меня убедительны и несомненны.
Я виноват за всех, кого я знаю и знал, так как:
1. Я подчинялся своим прихотям, поэтому был соблазном для других. Я уже не говорю о своих непосредственных грехах, когда я уже непосредственно был и саusа efficiens прегрешения. Но и тогда, когда я непосредственно не был виновен и даже когда столкновения происходили не между мною и моим ближним, но между двумя моими ближними, я твердо знаю, они не виноваты, ни один, ни другой, они не ведали, что творили, а я ведал, когда судил их, или, что, может, еще хуже, отдалялся, считая, что это не мое дело, или, оберегая свой покой, не открывался им полностью, увлекаясь своими пустыми, ничтожными прихотями. Это моя вольная вина.
2. Но есть у меня еще другая – невольная вина, и всё же я виноват в ней, отвечаю за нее и сейчас расплачиваюсь за нее. Кафка сказал: если человек и не знает Божьего закона, всё же он виноват за его нарушение, вина не снимается. Я хотел и хочу открыться моим ближним и всё же не могу открыться. Открыться своим ближним – это не значит обязательно говорить или что-то сказать, но также и уметь слушать. И часто уметь слушать, ноуменально слушать, важнее, чем говорить. Я должен слушать и, может, даже просто слушая, молчать, но так, чтобы мое молчание не было пассивным фиксированием его слов, но ответом на его вопрос. Конечно, это не исключает и ответа словами. Уметь слушать – это дар от Бога, и всё же, если я его не имею, – я виноват, вина с меня не снимается, это моя невольная вина и всё же моя вина.
Когда я беру на себя грех моего ближнего, даже если я и не говорю ему этого, он это чувствует и знает, хотя, может, и не сознает, потому что я беру на себя его грех не в переносном, а в совершенно реальном смысле, я освобождаю его от греха, и тогда он и чувствует и живет уже иначе, реально меняется строй его души. Это и есть ноуменальное отношение между я и ты.
Я виноват за всех, сказал Достоевский. Достоевский, возможно, действительно считал себя виноватым за всех, а не только понял это, но теперь для меня «я» этого высказывания уже не «я» Достоевского, а мое «я», только мое, я сам, а его «я» – пример или образец для меня. Но я не могу обобщить это предложение, не могу сказать: это я – всякое я. Если я скажу: каждый должен считать себя виноватым за всех, – это предложение потеряет свою радикальность и экзистенциальность; если я виноват за всех, то с других вина снята. Это предложение не только единичное, но единственное, самое личное. Обобщая его, я перекладываю свой грех, свою вину и ответственность на других, раскладываю между другими вину и ответственность, которая целиком лежит только на мне.
Логика знает предложения общие, частные, единичные. Но есть еще и другие предложения, которых логика не знает, – абсолютно субъективные, единственные. Такие предложения относятся только ко мне, субъект их – я сам, и только я сам. И в ноуменальном понимании такого логически противоречивого предложения я прорываю грешную границу себя самого, разрываю «само» в себе самом. Я думаю, что в вере в искупительную жертву Христа, взявшего на Себя грех всего мира, заключена и моя личная жертва, когда я так же добровольно и свободно, как и Он, беру на себя грех моих ближних. Его жертва – жертва Безгрешного – дает силу, реализует мою жертву, жертву грешника. В этом сознании – я виноват за всех – я, грешник, реально объединяюсь с Ним, Безгрешным, или, как сказал апостол Павел: сораспинаюсь с Христом и облекаюсь в Христа.
〈1965〉