Что будет, когда я умру? И прежде всего, сохраню ли я свою личность или нет? Когда я отвечаю, что личности не сохраню, и слава Богу, или, наоборот, что сохраню, всё это надо понимать не абсолютно. Грань, и щель, и всё прочее по существу имманентно – всё это мне доступно и есть сейчас, и только это и есть. Это самостоятельный мир иного бытия. Но когда и он для меня станет целиком, то есть после смерти, тогда уже может быть не только он, но и то, чего я не знаю и не могу знать. И вполне возможно, что есть будущая индивидуальная жизнь, и в то же время вполне возможно отрицать личное бессмертие, признаваемое христианами. Есть грань и щель. Есть грань и щель, и я ее знаю, даже когда саму по себе (тоже) только одну сторону, обращенную ко мне. Я знаю ее содержание, и ее содержание есть сторона, обращенная ко мне, – это Бог, то, что Он есть в Себе. И это мне открывается. Но другое и отношение того к другому – это для меня скрыто – для меня это небытие и Ужас. Это другое – необходимое условие иного бытия. Но я этого не знаю и не могу знать, и мое незнание и есть необходимое условие иного бытия. Здесь наступает прорыв в законченной системе. Есть множество миров и перевоплощений всего одного я, забывающего о прошлом. Но это я существует и как многие я – с какой бы стороны мы ни подошли к иному бытию, мы необходимо выходим за пределы одного я в небытие, в котором возможно и личное бессмертие. Поэтому будущая жизнь и смерть внезапно заинтересовали меня совсем с другой стороны. В щели и грани я знаю только то, что внутри. Их форма и отношение к другому – небытию – мне неизвестны. И они не могут быть известны. Но это ограничение моего познания, из всех известных мне ограничений наиболее радостное. На всякую радость и горе у меня есть выход – мне предстоит узнать величайшее – небытие – другое самой грани. Мне действительно предстоит путешествие в земли, о которых я не имею ни малейшего представления. И я могу надеяться, что всё это буду сознавать, что, даже оставаясь вечно в круге земных перевоплощений, я уйду в это новое и буду его видеть, а не только быть им. Откуда у меня эта надежда? Мне еще трудно найти ей доказательство. Кажется, будет так: это только надежда, но вполне допустимая и вероятная, и вероятность ее подтверждается отрицательно – невозможностью полного уничтожения личности и присутствием небытия. Но доказательство в этой области не может быть необходимым, но только вероятным. Если и грань не есть уничтожение личности, но только ее огранич[ение] сознательности и, возможно, самосознания – то есть сознания досмертной жизни, то и в небытии должно быть отрицание огранич[ения] грани – то есть его содержания. Получается так: если самосознание, то есть сознание границы видимого мира и истинного, теряется в грани, то есть если грань в себе, как мы ее знаем, то есть для нас, лишена формы, то небытие будет именно ее формой и самосознание – сознание всяких и всех границ – должно быть в нем [в небытии]. И там же – Бог. Все Его остальные свойства несущественны перед этим. Он там, и там Он – Отец, Бог – Личность, Которому я могу молиться. Поэтому я верю в Бога. И здесь высшее совершенство перед знанием. Здесь квадратная реальность веры. Объект ее допустим и вероятен, и потому я верю в Него абсолютно свободно – Он может и не быть, как может и не быть моего личного бессмертия, как это ни бессмысленно. И здесь вера – не тот иной вид реальности, но сверхбытие, даже сверхиное бытие. Может быть, потому я и не могу ничего сказать о той реальности, что она превосходит все мои силы. Я ее не могу знать, и нет там ничего ни как бытие, ни как иное бытие, ни как долженствование. Но оно должно быть, и должно быть еще больше, чем всякое иное долженствование и чем мое бессмертие. Оно сверхдолжное, и поэтому я должен допускать возможность неверия без нарушения какой бы то ни было реальности. Всё есть, а Бога может не быть. И тогда вера в Него будет абсолютно истинной и свободной. То есть никакая реальность не должна пострадать, если Его нет и всё же Он есть. Я верю в Него, но эта вера не создает никакой реальности. Он всемогущ, Он всё создал и всё может, но Он – там и мог ничего не создавать. Вера в Него должна быть абсолютно бескорыстной, и тогда Он поможет. Я верю. Есть Бог. Бог – и Отец, и подающий хлеб, и простирающий руки, и открывающийся мне в промежутке, и вытекающий из щели.

Когда говорят о вечном осуждении, то ко многим непониманиям присоединяется так же непонимание вечности. Думают, что вечность – это то, что остановилось на сейчас, или даже не так, а как вечное время, то есть опять-таки время. Вечность нельзя понять, но в вечности отношения иные, чем во времени, и вечность или вечное осуждение, во всяком случае, не бесконечно долгое во времени страдание. И, может быть, вечное осуждение значит, что завтра ты будешь в Царствии Небесном. Здесь нет времени, потому что ты осужден навеки, а завтра – уже в Царствии Небесном. Так как это не объяснение вечности, но только отрицание всех ложных определений, то можно предположить, что завтра ты действительно будешь в Царствии Небесном, но этого завтра нет. А что это значит, я не знаю, но если скажу, что завтра не наступит, или наступит, или как-нибудь иначе, то это будет рассуждение во времени. Также может быть, что это только другое время, в котором «всегда» и «завтра» находятся в таком же отношении, как в нашем «сегодня» и «завтра». И у нас есть только сегодня, и всё же завтра в каком-то отношении действительно, хотя его и нет. Если это не вечность, то, может, вечность – отношение многих времен. Во всяком случае, вечное осуждение не может быть бесконечно продолжающимся осуждением, если вечность не есть бесконечно продолжающееся время. Но из одного этого не следует еще, что все спасены. Хотя я думаю, что в самом конечном счете – все спасены.

Устраивая мир по нашему плану, мы замечаем, что наши представления не соответствуют ему. Тогда мы объявляем невозможность познания и отсутствие цели в мире и Творца.

Против греха можно сказать так: я совершил грех, но я совершил его по незнанию. Есть ли в этом грех? Если есть грех, то в чем? Грех не в поступке, а в намерении. Я его выбрал свободно, но я думал – [так] оно лучше. У меня были чистые намерения. Если есть грех, то не на мне, а на Том, Кто создал меня, не умеющего различить, что грех, что не грех.

Те, кто так рассуждают, не только не понимают намерений Творца, которых и никто не может понять, но и того, что нельзя этого понять. Им можно ответить: свобода заключается не только в том, чтобы выбрать, но и знать. Если вы не узнали, то грех на вас.

Тогда они скажут: Господи! Грешны, помилуй нас, как Ты помиловал ниневитян, «не умеющих отличить правой руки от левой, и притом множества скота».

Когда я думаю об аде, я думаю, Господи, за что же меня в ад, чем я согрешил? И конечно, это очень глупая и плохая мысль и напоминает фарисея, благодарившего Бога за то, что он не таков, как этот мытарь. Но сейчас я подумал, действительно я недостоин ада, но только потому, что этот ад – очень глупая выдумка. Дело в том, что вряд ли он так страшен. Или, может, мне он не так страшен. Во-первых, ощущения по известному закону притупляются, пройдет тысяча, другая лет, и я к ним привыкну. Во-вторых, у меня есть грешные мысли. Я им очень мало сопротивляюсь. В аду я им совсем смогу не сопротивляться. В-третьих, у меня есть плохие мысли о женщине. Но всё-таки я не знаю женщины, хотя многое другое и знаю. Там я, может быть, узнаю во всяком случае еще больше. В-четвертых, в аду у меня не будет сомнения в индивидуальном бессмертии. В-пятых, я получу также некоторое интеллектуальное удовлетворение, так как узнаю многое, чего теперь не знаю, и может быть, самое главное. Вот какие преимущества имеет ад перед нашей жизнью. Когда же я спрашиваю, за что же меня в ад, то тоже думаю, в этом вопросе нет ничего плохого. Меня там будут жечь, говорят мне. Господи, да я бы многое из этой жизни променял на поджигание пяток и считал бы себя счастливым! Но если мне скажут, вот ты в этой жизни имел многое такое, что с радостью променял бы на поджаривание, да еще, кроме того, и в будущей жизни тебя будут поджаривать. Тогда я с полным правом говорю: не смешивайте две вещи: я грешен и за это получаю уже в настоящей жизни и еще больше получу в будущей. Но вы хотите за одно воздать дважды: я знаю, что если не думаю об этом, и том, и о грани, и о Боге, а о чем-то ненужном, то это уже плохо и будет плохо потом – чем я хуже знаю Бога сейчас, тем Он меньше будет у меня потом. И это уже будет мучение несравненно большее, чем прижигание пяток. А мне еще говорят, нет, тебе еще и пятки будут жечь. Это несправедливо. Нет наказания, которое было бы слишком большим, если забываешь Бога, но Бог не может прибегать к человеческой мелочной жестокости. Это всё равно как сказать: здесь тебя блохи кусали, ты грешен, следовательно, на том свете Бог напустит на тебя вшей. Во всяком случае между и скорпионами, и вшами не такая большая разница. Но какая глупость думать, что вши исправят меня. И это нескромно. Но я думал, кажется, не так, когда говорил, за что меня в ад. Ад – материальные лишения. От многих материальных удовольствий я отказался – я не хвастаюсь этим, Господи, я знаю, что достаточно еще чревоугодлив, развратен в мыслях, может, даже больше, чем обычный средний человек. Но ведь я сделал какое-то усилие. И опять я этим не хвастаюсь, потому что знаю, что добрыми намерениями ад вымощен, я просто понимаю, что отказ от некоторых чувственных удовольствий не есть совсем лишение. Но в то же время я вижу, что хотя отказ от них не есть лишение, но, имея их, я что-то имею. И тогда я говорю – вот за это, то есть за то, что я понял, что отказ от некоторых чувственных удовольствий не есть лишение, но так же понимал, что, обладая ими, я имел бы некоторые удовольствия, отказ от которых сейчас только не есть лишение, то есть когда уже давно решено, что я их не хочу, но это решение я могу свободно нарушить, и тогда они будут для меня удовольствиями, вот тогда я говорю: несправедливо будет за отказ от некоторых, может, очень немногих удовольствий, но всё же свободный отказ от них, устроить мне большие чувственные неудовольствия.

Впрочем, может, у меня и бывает плохая мысль, что здесь я отказывался от чего-то и за это меня следует благодарить, не знаю.

Еще об аде. Есть какой-то низший вид свободы – свобода пьяницы, оборванца, развратника и какого-нибудь сутенера. Здесь хорошо, что нет никакой двойственности. Я думаю, вором или разбойником, или грабителем делаешься потому, что устаешь или не хочешь никакой так называемой нравственной борьбы. Так ведь ад это и есть. Там я имею право быть плохим. Я знаю, что добродетель сама по себе хороша и т. д., но ведь, пока ее нет, я только должен быть добродетельным. Добродетель трудна – это глупости, добродетель – самое легкое, и даже легче зла. В ней тоже нет двойственности. Но трудно то, что к ней нет перехода, и неизвестно, как стать добродетельным. Добродетель здесь в точном смысле, то есть когда кроме Бога ничего нет. Когда Бог есть, то ничего больше не нужно, но когда нет Бога, то кажется, что нужно очень многое, и это трудно, потому что хочешь тогда не Бога, но желание иметь Бога, и в то же время хочешь не желания обладать другими вещами, но самые эти вещи и обладание ими. Так вот, в аду этой двойственности тоже не будет.

Но, может быть, скажут, ад – это не материальные мучения, а какие-то другие. Но какие? Какие-нибудь эмоциональные? Но этого рода адские мучения по сравнению с земными, этого же рода, во-первых, ни для кого не страшны, уж хотя бы потому, что доказывают бессмертие. Поэтому же несправедливы.

Но просто осуждение и мучения без специального определения? Здесь я, прежде всего, должен говорить только от самого себя: люблю ли я Бога, хочу ли Его? Я грешен, я лгу, плохо отзываюсь о людях, я чревоугодлив, часто предпочитаю удовольствия, которые не следует предпочитать, у меня развратные мысли, и это я изменяю Богу в некоторых вещах и иногда люблю больше не Бога, но я хочу любить Его, и хочу хотеть любить Его больше всего, и хочу хотеть Его больше, и, может, я хочу Его больше всего, и я хочу кончить эту жизнь и освободиться от всех хотений и желаний, кроме желать Его, и я думаю: если отец ваш земной, когда вы попросите у него рыбы или хлеба, даст ли вам камень вместо хлеба, то неужели Отец Небесный, который лучше, даст мне камень вместо хлеба?

Что еще нужно? – я думаю, так каждый человек скажет, и каждый любит больше всего Бога, даже не зная Его Имени. И может быть, и даже скорее всего, разница между тем, кто верит в Него и кто не знает даже Имени Его, меньше, чем между верящими в Бога и умершим и знающим Его. И верящий тоже не знает Его Имени, но называет своим человеческим, но всякий Его видит и имеет, и когда видит, то что-то говорит или бормочет, и я Его сейчас видел, Он был Отцом, подающим хлеб, простирающим руки, распространяющим и распространяющимся.

Благодарю Тебя, Господи.

〈 Сер. 1930-х 〉