Некоторые слова, например «Страшный суд», «вестники», можно понимать буквально или в переносном смысле, и я думаю, лучше буквально. Но может быть, еще лучше так: не пытаться объяснить всё, строить систему, но найти некоторую подробность и исследовать ее. Если что-либо существует или только предполагается существование некоторой вещи, я не стал бы доказывать это предположение. Я искал бы признаки или подробности этой предполагаемой вещи. Она существует по предположению, существование ее не может быть доказано, но некоторая подробность, относящаяся к этой вещи, может быть исследована. Существование некоторой подробности, относящееся к этой вещи, достовернее, чем существование этой вещи. Например, Страшный суд. Как он будет происходить? Это относится к существованию некоторой вещи, и об этом я ничего не знаю. Но я заметил некоторую подробность, относящуюся к этой вещи: на Страшном суде нельзя много говорить. Мне кажется, здесь есть три основания: в многословии есть нечестность или ложь. Если же это искусство, то опять ложь и на Страшном суде нельзя думать об искусстве – это несерьезно. Если же это рассуждение или убеждение – то это не умно. Я повторю подробнее эти три основания: предположим, что на Страшном суде я стану оправдываться. Это отвратительно и нечестно. Это первая ложь. Предположим, что я придумал красивую речь и произнес ее на Страшном суде. Это искусство. Это несерьезно – вторая ложь. Предположим, что я стану убеждать или доказывать кому-то, может быть Богу, что я должен бы поступить так, а не иначе. Я буду искать какие-то доказательства или доводы. Это напоминает спор: я заметил что-то и стал говорить. Другой тоже заметил и тоже начал говорить, и возник спор. К концу спора мы убедим друг друга или не убедим – это всё равно, но вдруг мы увидим, что не о чем спорить, то, что мы заметили, давно потерялось и мы даже не помним, что заметили. Я хочу сказать, что некоторая подробность не сохраняется во время спора в рассуждениях или при доказательствах. Мы можем узнать некоторые подробности, относящиеся к какой-то вещи, но теряем их, начиная рассуждать. Мы начинаем рассуждать, пытаясь перейти от некоторых подробностей к самой вещи. Я удивляюсь Мудрости, создавшей это.

На Страшном суде нельзя много говорить. Может быть, там надо сказать несколько слов. Например: я мог колоть руку гвоздем повыше кисти и не ощущать боли. Или: полпути я не оглядывался по сторонам и шел переулками. Может быть, при этом надо еще что-то сделать. Может быть, их надо только подумать, или их надо придумать еще до смерти, и хорошо умирать тому, кто их знает.

Еще у меня есть предположение, как там держаться: серьезно и с глупым и растерянным видом.

〈Первая пол. 1930-х〉