Он думал, что ничего не поймет и не почувствует, но реальность оказалась куда хуже. Он по-прежнему чувствовал свое тело, но не мог ничем пошевелить. Не видел, но слышал. Сколько ему придется таким пробыть? Неделю, две? Вечность? Как только Паша и Егор сумеют не сойти с ума, если они пробывали в таком состоянии до сих пор!

Зато он теперь видел глаза Солунай и это того стоило. Они напоминали море. Синие, глубокие, с легкой прозеленью ближе к краю радужки и почти черные у зрачка. Невероятно красивые. А еще он услышал прекрасный звук. Удаляющееся шипение Катеньки. Похоже, каменный он был ей не по вкусу. Жаль, что он не может это сам увидеть, но так даже лучше. .

– Прости. Мы в ответе за тех, кому однажды не дали умереть, – пояснила Солунай, подходя вплотную. Никите не нужно было ничего придумывать в ответ, и он просто слушал её голос. – Я знаю, что хочет Александрос. Он считает, что все должны учиться на собственных ошибках и думает, что ошибки у всех примерно одинаковые. И ты такой же как он. Но я так не думаю.

Дальше Никита слушал её дыхание совсем рядом и звуки леса вокруг. У него было время всё обдумать. Если бы горгона не входила постепенно в силу и могла контролировать окаменение, на этом можно было бы озолотиться. Сколько всего лишнего мигом улетает из головы, когда ты натурально ни жив и не мертв и всё, что можешь делать, это слышать и думать. Никита думал о матери, которая, наверное, уже рвется на Алтай, не получая от него весточку уже несколько недель. Об отце, который считает его лишь слабым и никчемным подобием себя – сыном хваткого родителя, на котором традиционно отдыхают гены. Он думал про охотника Амыра и охотника Егора. И про Солунай он тоже думал.

Никита почувствовал, что конечности снова его слушаются, когда их закололо словно иголками, и он машинально пошевелил рукой, чтобы прогнать это неприятное ощущение. Когда у него это получилось, он тотчас открыл глаза и обнаружил, что лежит на кровати под бревенчатым низким сводом. Повернув голову, он увидел Солунай, сидящую у окна и смотрящую на него. По крайней мере, он так подумал. В очках всегда было плохо понятно, куда именно она смотрит.

– Привет, – прошептал он. – Я хотел принести тебе цветов, но что-то пошло не так.

– Цветов? – повторила Солунай. – Мне?

– Ну да, – Никита попытался сесть, удалось ему не сразу. – Цветов. Ты красивая девушка, почему бы мне не захотеть подарить тебе цветы?

– Может, потому что я горгона? – излишне резко ответила Солунай. – Или потому что никому до тебя не приходило это в голову? И потом, ты что же, шел именно ко мне?

– Ну да, – Никита не на шутку расстроился. – А что, я неправильно вышел? Я выпросил у Бануша карту специально, чтобы добраться до тебя. Мы ведь так и не поговорили в приюте.

– Не понимаю, о чем ты собирался говорить, – пожала плечами Солунай, но голос её дрогнул. – Я не знаю, ты ли попал в меня тогда у Красных ворот. Это не важно, и я тебя не виню. Ты был напуган. Все были.

– Не об этом, – Никита призвал всё свое обаяние, жалея, что он не Пашка, который при всей своей заурядной внешности крутил девчонками как хотел. – Ты не поможешь мне подняться? Некомфортно разговаривать, когда я лежу.

«…А ты нет», – крутилось на языке, но Никита себя сурово одернул. Солунай явно не относится к тем, кто поймет и посмеется над таким каламбуром.

Солунай чуть помедлила прежде, чем подойти, но всё-таки сделала это. Она ухватила его поперек спины и с усилием поставила на ноги. Никита же воспользовался нечаянной близостью и сам обхватил её обеими руками, будто боялся не устоять на ногах. Любую другую девушку он бы тотчас поцеловал, невзирая на выступающие клыки, но с Солунай и тут было не просто.

– Я оцепенею, если попытаюсь тебя поцеловать? – прошептал он в приоткрытые губы горгоны.

– Да, – также тихо ответила она. – Но зачем тебе это?

– Просто ты мне очень нравишься, – он осторожно коснулся носом её щеки и замер так, продляя ласку. Его правая рука беспрепятственно скользила по спине верх и вниз и даже разбуженные змеи не препятствовали ему. Одна из них ткнулась ему в щеку своей мордой, но он был к этому готов и удержался. Не заорал и не отскочил в сторону. Хотя потереть место прикосновения хотелось просто нестерпимо.

– Я бы хотел остаться с тобой, – шептал Никита, даже не зная, какое слабое место уши горгоны. – Приносить тебе каждое утро цветы и целовать твою улыбку. Или увезти тебя в город. Ты бы понравилась моей маме, я уверен. Но я также понимаю, что из нас двоих ты никогда не выберешь меня.

Спина под его рукой напряглась.

– О чем ты говоришь? – вырванная из сладкой неги горгона была раздражена, но Никита и это предвидел. Горгона или нет, она в первую очередь неопытная девушка. А они все смертоносны, если их обидеть, ведь так? И с ними надо уметь разговаривать, если не хочешь попасть в неприятности.

– Директор Амыр, – Никита вздохнул. – Знаешь, почему он до сих пор не отправил меня домой? Меня ведь нет никакого смысла держать в заповеднике, я никому не навредил и не собирался даже!

– Почему? – голос Солунай стал суше, и она чуть отстранилась, но не настолько, чтобы Никита не мог продолжить гладить её по спине.

– Он хочет сделать из меня нового охотника за головами, – поведал Никита. – Хочет, чтобы я вернулся сам и стал новым директором. Даже мне понятно, для чего это.

Никита увлекся и не отказал себе в удовольствии продолжить поглаживать Солунай ниже, благо беспрестанные вылазки в лес и горы сделали её тело невероятно подтянутым и приятно округлым где надо. Никита с облегчением понял, что никакого хвоста или гребня не предвидится, как знать, может и чешуя у неё только на змеях. К этому можно и привыкнуть.

– И для чего же? – не выдержала до конца паузу Солунай, всё еще не отстраняясь. Поцеловать её хотелось всё сильнее, не столько ради поцелуя, сколько потому, что Никита привык именно так начинать соблазнение. Он старых привычек тяжело избавиться, даже если твоя потенциальная девушка ядовитее гадюки.

– Он хочет перестать быть директором, – пояснил Никита, с трудом возвращая себя на землю. – Он уже сделал так, чтобы ты перестала быть воспитанницей приюта, а когда он перестанет быть директором… он сможет признаться тебе. Не сейчас, смекаешь? Так что мне придется уступить.

– Ты уверен в этом? – Солунай наконец отстранилась.

– В том, что мне придется уступить? – уточнил Никита.

– Нет, – раздраженно отмахнулась Солунай. – В том, что он признается.

– Как я могу быть уверен, – Никита пожал плечами. – Это тебе нужно поговорить с ним начистоту. Потому что я не слишком гожусь для этой роли, но он определенно торопится. Для чего еще ему торопиться?

– Звучит довольно логично, – неуверенно произнесла Солунай. – А что по этому поводу думает Бануш?

Никита занервничал. Соврать и попасть пальцем в небо? Опасно.

– Я не спрашивал, – наконец признался он. – Бануш почти все время проводит с Жылдыс, кажется, ему она и впрямь нравится.

– Возможно, – Солунай помрачнела. – Я давно его не видела, так непривычно быть без него.

– Ты же не изгнанница и можешь явиться в приют, когда пожелаешь, – Никита пожал плечами. – Я же, если ты не против, с тобой не пойду. После окаменения у меня еще трясутся ноги. Надо передохнуть.

– Да, оставайся, – рассеянно ответила она. – Но аккуратнее, не уходи вглубь заповедника. Если так захочется прогуляться или цветов нарвать, то лучше переходи реку по камням вон там, ниже по течению. Там уже не наша территория, по-настоящему опасные твари туда не ходят.

Никита еще сильнее захотел расцеловать Солунай, но уже от радости. Ему даже не пришлось ничего придумывать!

– А какие цветы ты любишь? – спросил он, чтобы закрепить результат.

Солунай замерла около люка в полу, через который собиралась спускаться.

– Не знаю, – тихо ответила она. – Никогда не рассматривала их так.

– Тогда я соберу на свой вкус, – улыбнулся ей Никита.

Он улыбался еще некоторое время после того, как она ушла, и лишь после этого бросился к вещам. Ему повезло – вся его сумка, пусть и подранная жвалами Катеньки, была тут, включая телефон. Он попытался поймать сигнал и ему это удалось. Но фотографии не отправлялись в облако, да и позвонить никак не получалось. Так что он отправил маме смс, что жив, здоров и скоро всё расскажет. Хотел написать поточнее, где находится, но он к своему стыду даже не знал, есть ли у этого заповедника название. А выйдет он к Акташу или другому населенному пункту, он пока не знал. Сам же телефон место определить не мог.

Никита быстро перерыл скудные пожитки Солунай и добавил к двум головам кур цветастый оползок змеи, гребень из неизвестного материала и – вот же повезло! Фею в банке.

Теперь можно было бежать из этого проклятого места. Вернуться? О да, он вернется. Докажет отцу существование чудовищ и вернется. С хорошо вооруженным наемным «мясом» и вертолетами, которыми так любила в приюте всех пугать старуха. Отец точно оценит возможность сделать здесь парк развлечений с квестами для больших мальчиков. И, если земля тут не продается, её наверняка можно взять в аренду. Прописать, что никто не будет стрелять маралов в период гона или рвать чахлые полушники озерные и кындыки всех видов. Как будто они кому-то нужны, когда можно выкопать яможора или подстрелить птицезавра.

Никита начал весело насвистывать. Всё складывалось как нельзя лучше. Егор просто занимался ерундой и зря поставил на браконьерский бизнес. Всё должно быть четко организовано, опасность должна быть ненастоящая. Отец будет им гордиться, определенно. Да и фото, которых он наделал – их тоже можно будет продать. И никаких соперников – Пашка ничего не помнит о поездке и уже летит домой в Москву, если не прилетел, и всё благодаря Банушу. Опасный пацан, что уж там.

Что до Егора… Никита даже не собирался думать о нем. Пытаться их руками убить хозяйку гор, ну думать же надо! Это же франшиза Уральских гор, да все эти магнаты сувенирки локти будут кусать от зависти, когда их ящерка покажет себя во всей красе. А Никита был уверен, что с Вассой можно договориться. Она же неглупая девушка и, если захочет остаться в заповеднике, согласится с его условиями. Бить ногами её точно никто больше не будет.

Никита наконец спустился в пещеру и вышел в лес. Сначала он прислушивался к каждому шороху, но у реки осмелел. А когда по камням перешел там, где ему указала Солунай, то и вовсе стало даже дышаться иначе.