Никита устал от приюта. Он сфотографировал украдкой всех интересных обитателей, выпросил у Марты парочку самых интересных черепов. Он устал и по-настоящему хотел домой. Сколько можно торчать тут? Его не держали взаперти, не наказывали и не давали работ сложнее, чем выполняли самые маленькие дети. Бануш в комнате появлялся редко, а после ухода Солунай и вовсе стал ночи напролет пропадать с круглолицей Жылдыс, которая, в отличие от него, просто светилась от счастья. Впрочем, говорили, что через несколько дней близнецы тоже уйдут из приюта и будет ли Бануш бегать тайком к поселку или наоборот, девица носиться через болото – непонятно. И не интересно, если уж на то пошло.

– Отпустите меня, – проныл Никита, очередной раз напросившись в кабинет выздоровевшего директора. – Я никому не расскажу, что вы тут находитесь. И про чудовищ не расскажу.

Тут он врал, конечно. Но к чему ему быть честным с чужим и, чего уж греха таить, неприятным человеком? От Бануша он знал, что Солунай ушла именно из-за директора. А Никита только начал привыкать к её экзотической внешности!

– Не расскажешь, – миролюбиво согласился Александр Николаевич. – Но дело не в этом. Ты охотник за головами, понимаешь? Новый. Пока совсем слабый. Но ты станешь им. Я почуял это в тебе, как и любовь к Солунай, которая слабо прикрыта страхом.

– Вы ошибаетесь, я не люблю чудовище, – возразил Никита. – Не спорю, она мне нравилась раньше. Когда я не знал, кто она такая.

– Конечно, не любишь, и именно поэтому она тебя не окаменила, – засмеялся директор. Глаза его оставались холодными. Неприятный тип, Никита едва сдержался, чтобы остаться на месте. – Чудовища чуют любовь к себе, она их слабость. Хочешь, я расскажу тебе, что будет дальше? Ты еще поживешь тут, привыкнешь. А потом решишь сбежать. Если тебя не сожрет Катенька и ты не утонешь в болоте, не разорвут куры или не высосут яможоры, ты сможешь уйти. И потом вернешься. Обязательно вернешься.

– Но почему нельзя меня просто отпустить? – разозлился Никита. – Нас будут искать! И меня, и Пашку.

– Пашку твоего, как он только раскаменится, обработает Бануш, – отмахнулся директор. – Зачарует так, что тот будет уверен, что Егор завел вас в Шамбалу. Это и отсюда далеко, и надо мне одному типу привет передать, мое горячее спасибо за то, что помереть не дал. А пока тебя ищут, ты заматереешь и сумеешь выбраться, не растеряв все конечности.

– А просто вывести не проще? – Никита потер виски.

– Тогда ты не найдешь обратной дороги, – как маленькому втолковывал Александр Николаевич.

– Да почему вы думаете, что я вернусь? – выкрикнул Никита, но замолчал под взглядом директора.

– Потому что когда-то я вернулся, – пояснил тот. – я был таким же молодым дураком, как ты. Разве что половчее, но время было такое, знаешь ли. Однажды мне повезло, я вытащил русалку. Было это далеко от этих мест, русалки там не дебелые утопленницы, но и не красотки с хвостами и ракушками на грудях. Девчонка как девчонка, только ноги и руки зеленые, чешуйчатые и с перепонками. И лицом больше на лягушку похожа. Утопить меня хотела, но не рассчитала. Я её оглоблиной оглушил и домой притащил. А хозяин наших мест был охоч до диковинок, на радостях меня отпустил. Мне бы тут еще каких тварей поискать, да освободить отца с матерью, сестру хоть старшую. Но я был молодой, рванул оттуда и всё. Свободному тоже непросто, да только удачлив я был без меры. Скоро стал диковины живые и для царского дворца добывать. Не жадничал, чаще мелочи какие-то отдавал. Перо, чешуйки. Начнешь живыми тварями таскать, так быстро еще больше потребуют. Сумел и за море однажды выбраться, но потом занесло меня в Сибирь. А я всё еще был молодой и глупый, понимаешь? Вот и сбежал, как только получил вечную жизнь и всё, что ей сопутствовало. Не получил бы, раньше бы вернулся. А так поизносился по миру, да пока не потерял свою любовь, не вернулся. Не стоит за мной один в один повторять, не стоит.

– А что с вашей любовью стало? – неожиданно для себя спросил Никита. Александр Николаевич молчал.

– Постойте, а сколько вам лет, – Никита понял, что его беспокоило в рассказе. – Царь? Который это? И что значит вечная жизнь?

– Побудь еще здесь, – вместо ответа произнес тот, глядя в окно. – Не захочешь просто так уходить. Тогда точно вернешься.

Недовольный Никита вернулся в свою комнату. Точнее, в комнату Бануша. Он вспомнил это, потому как хозяин комнаты был тут же.

– Слушай, а куда Солунай ушла? – спросил Никита, чтобы поддержать видимость приятельских отношений. – Я так и не понял.

– Да есть одно место, – Бануш неожиданно оживился. – А что, навестить хочешь? Интересно получится может. Только осторожен будь, чуть что – глаза закрывай. Она там очки не носит.

– Да я не найду в жизни, – печально ответил Никита, пытаясь унять бьющееся сердце. Что если Бануш его выведет к границе заповедника?

– Вот ты всё-таки такой неприспособленный, как тебя в охотники угораздило пойти, – проворчал Бануш и вытащил небольшой сундучок. – Ты если не утонешь, то с горы свалишься. Серьезно, тебе вообще заповедник противопоказан.

– Полностью согласен, – поспешил обрадовать его Никита.

Бануш вместо ответа вытащил кусок чьей-то выделанной кожи с очень аккуратно прорисованной картой.

– Мы тут, – ткнул он пальцем. – Найка тут. Карту потом вернешь или оставишь у неё. Договорились?

– Конечно, – дрожащими руками принимая карту, ответил Никита. Сам он не сводил взгляда с троп, которые были все обозначены ярким цветом и все опасности на карте тоже отмечались дополнительно. Сокровище, а не карта! – Я ей цветов отнесу. Букет.

– Да хоть бы и тарелку супа, – равнодушно ответил Бануш. – Ядовитых только цветов не нарви, а то ты можешь, дурила.

Никита его уже не слушал. Он заталкивал вещи в сумку.

– Я буду настойчив, – с горящими глазами бормотал он. – Буду ночевать у подножия её башни, пока она не пустит меня насовсем.

Он сам не верил в бред, который нес, но Бануш благосклонно кивнул и заметил:

– Только это не совсем башня, ты там сильно не разочаруйся. И ружье возьми на всякий случай. Иди к воротам, я его тебе вынесу.

Никита сам не верил, что будет так просто, но он смог вынести все свои вещи, пару черепов некрупных «кур» и даже ружье Бануш ему и правда отдал. И кто после этого дурила?!

Карту Никита тоже сфотографировал на телефон. Заряда оставалось совсем мало, хоть он и нещадно экономил. Но нужно было лишь добраться до любого поселка. Только и всего!

Сначала Никита собирался пойти другой тропой. Той, что вывела бы его напрямую к Красным воротам и оставленной там машине Егора. Да, ключей у него нет, но он хотя бы попытается найти запасные, к тому же там часто проезжают туристы.

Но потом он вспомнил сухой шелест хитинового панциря Катеньки и содрогнулся. Что если она всё еще караулит там? Даже с ружьем ему не хотелось встречаться с таким монстром.

Да и Бануш мог пойти следить за ним, с него бы сталось. Так что лучше и правда отправиться в логово горгоны. И цветы не забыть, да. Чем черт не шутит, может, она сама его выведет из заповедника. Вот забирать её в город он бы теперь не решился.

Он нервно хохотнул, вспомнил мамины слова по поводу бесправной невестки. Да уж, горгона бы такой точно не стала. Но отца он всё-таки любил, да и не представлял, как объяснить его бизнес-партнерам каменную статую на его месте. Если только и их превратить в статуи. Солунай как оружие точечного поражения!

Он так развеселился, что едва не вляпался в яможора и только то, что тварь сыто рыгнула, обдав его гнилостным духом, заставило его сосредоточиться. Опасную поляну он прошел легко. Самое сложное было болото в начале, но он шел точно по непонятным ему ранее знакам. А чем ближе он был к гнезду горгоны, тем спокойнее становился лес. Похоже, всё опасное зверье перебралось подальше, признав за ней главную хищницу.

Очень удачно.

Никита только успел обрадоваться, как на него с дерева упал огромный паук. Наверное, такие водились в Австралии, но никак не на Алтае. Не сдерживая вопля от омерзения, Никита сбросил наконец тварь с плеча и тотчас влип в какой-то куст. Куст так яростно зашевелил своими тонкими веточками с острыми шипами, что Никита с еще большим воплем ринулся в сторону, оставляя в кустах пол рукава. Похоже, он поторопился насчет зверья. Точнее, зверье отсюда может и перебралось. Но, вероятно, не из-за Солунай.

Охрипший от криков Никита присел на поваленное дерево лишь после того, как тщательно оглядел его и убедился, что это только дерево, а не известный науке древовидный крокодил, и дрожащими руками расправил карту, пытаясь понять, где он находится.

Он слишком поздно понял, что шелест не в его голове, а прямо за спиной. Только и успел, что вскочить и оглянуться.

Глазами он встретился с голубыми красивыми глазами под изогнутыми ресницами на хорошеньком по-кукольному личике. Пухлые губки бантиком, фарфоровая кожа. Тем чудовищнее было видеть, что это личико плотно прирастало к огромной жирной многоножке, настоящая пасть которого находилась чуть ниже подбородка фальшивого личика. И острые жвалы взбудоражено двигались даже когда сама многоножка стояла не двигаясь. Теперь Никита понял, почему её звали не Катя, Кэт или Катерина. И это была последней его вменяемой мыслью, потому что в следующее мгновение Катенька молниеносно бросилась на него. Никита не пытался бежать, понимая, что не успеет, но успел сунуть в жуткие жвала свой мешок с вещами, хоть ненадолго отсрочив свою смерть.

«Директор ошибся, – мысль летела стремглав, пока Никита боролся с оборачивающейся вокруг него жуткой тварью. – Не быть мне охотником за головами. И следующим директором тоже не быть».

Он из последних сил пытался вывернуться, но многоножка сжималась в клубок, давя его почти как огромная змея, только еще и царапая своими отвратительными лапами.

– Смотри! – раздался крик. Совсем близко.

И Никита широко открыл глаза вместо того, чтобы смириться с ужасной смертью и закрыть.