Вассу Солунай и Бануш ждать не стали. В приюте давно не было хлеба, Марта истратила всю добытую еще зимой муку. Нужны были спички, бензин и лекарства. Особенно лекарства. Солунай страшно стыдилась того, что часть лекарств истратили на неё. И так бы зажило, она же чудовище. Чудовища крепкие, не то что люди.

– Васса с утра до ночи носится со своим Доманегом, чуть ли не чешуйки на хвосте считает, – пожаловался Бануш, когда они вышли на болота. – Дурацким именем еще назвала!

– Да уж, не то что у нас имена, – с важным видом кивнула Солунай и прыснула от смеха. – Бануш, не ревнуй! Она наконец нашла своего полоза, конечно, она счастлива!

– Я не ревную, – Бануш надулся. – Странно, что ты не ревнуешь. Это с тобой она целовалась, между прочим.

– Не начинай, – отмахнулась Солунай. – Она вас всех дразнила, это и так понятно. Как этот там у тебя поживает?

– А то ты не знаешь, – фыркнул Бануш, снова приходя в отличное настроение. – «Этого», между прочим, зовут Никита. Он горе охотник и ни разу никого не подстрелил, о чем уже жаловался директору. Но стреляет вроде неплохо. Ничего полезного делать не умеет, скучный ужасно. Ходит только и ноет. И за тобой иногда следит.

– Зачем ему следить за мной? – нахмурилась Солунай. – И почему я не заметила и девочки мои?

– Девочки твои уже устали в волосах сидеть, да еще в такую жару. Того гляди, в спячку впадут, – ответил Бануш. – А не замечала, потому что сама постоянно вокруг директора трешься, всё заговорить боишься.

– Я не боюсь, но он обещал, что всё изменится, а ничего до сих пор не поменялось, – возмутилась Солунай. – Откуда мне знать, сколько еще ждать?

Идти вдвоем было привычно и спокойно, всё-таки они понимали друг друга с полуслова и не держали друг от друга тайн.

Они не сговариваясь решили пойти не в тот поселок, где жил Егор, а во второй. Небольшой крюк, но меньше опасности нарваться на неприятные вопросы. Статуи так и стояли недалеко от Красных ворот, так что мог кто-то и потерять Егора. А вот машины его уже не было. И поди пойми, куда делась.

Они впервые были в магазине, да еще с настоящими деньгами, поэтому выбирали долго. Глаза разбегались от всего яркого великолепия, а уж запах хлеба и вовсе едва не заставил Солунай расплакаться. Равнодушными они остались только к полкам с напитками, алкоголь в приюте никто не переносил, а все остальные напитки вряд ли можно было сравнить с их травяно-ягодными отварами и морсами.

Они уже расплачивались, когда в магазин вошло несколько человек. Одну женщину они даже узнали – Жылдыс очень походила на мать.

– Явились, чудовища, – с неожиданной ненавистью произнесла она. – Вам здесь не рады. Уходите в свой заповедник!

– Но мы никому не мешаем, – миролюбиво заметил Бануш, хотя зубы его угрожающе блеснули из-под приподнявшейся в улыбке губы.

Солунай поспешно сложила покупки в рюкзак. Они купили куда меньше, чем обычно брала Васса. Но им столько и не унести.

– Скажи это охотнику, машину которого пришлось убрать с дороги, чтобы туристы перестали задавать неприятные вопросы, – а это заговорил уже незнакомый мужчина.

– Вообще-то этот ваш… охотник пытался убить нашего директора, а потом и Солунай, – ответил Бануш. – И мы его не убили. Он еще вернется.

– Браконьер и убийца он, а не охотник, – пробурчала Солунай, закидывая рюкзак на плечи.

– Поэтому мы позволяем вам уйти, а не убиваем, – и этого мужчину Солунай не знала, а ружье в его руке навевало неприятные воспоминания.

– И, если я увижу вас рядом с моими детьми… – это явно мать близнецов. – То не посмотрю, что вы еще маленькие чудовища. Уходите и передайте им мое слово. Пусть возвращаются домой.

Солунай почувствовала, как под волосами заворочались змеи, учуявшие её ярость. К счастью, Бануш почувствовал её тоже, потому что схватил за руку и покачал головой.

– Мы уходим, – провозгласил он. – Пропустите.

И он силой повел Солунай за собой.

Уже на улице змеи вырвались из-под волос, заставляя собравшуюся толпу отступить. На них не нападали и даже ничего не кричали. Но в полном молчании провожали вплоть до границ поселка.

– Почему так? – зло пробормотала Солунай, когда они скрылись с глаз людей. – Он же обещал, что теперь всё будет по-другому. О чем это тогда вообще?

Бануш лишь покачал головой.

– Если честно, я не верю, что он имел ввиду что-то хорошее, – осторожно признался он. – Хорошее ведь легко можно рассказать, ты согласна?

– А я верю! – упрямо ответила Солунай. Дорога обратно была куда мрачнее, чем туда. Большую часть пути они молчали, лишь по очереди неся тяжелый рюкзак. Каждый думал о своем и делиться не собирался.

А в приюте стало только хуже. Они отнесли продукты Марте, где как раз сидела Айару и перебирала ягоды, принесенные из леса малышней. Не то, чтобы они ждали утешений, уж точно не от Айару, но она подтвердила то, во что верить вовсе не хотелось.

– Конечно, – сухие темные пальцы мелькали вместе с сизыми ягодами, похожими на вытянутые бусины. – Жылдыс и Ырысу давно пора вернуться к семье. Лес их вырастил, лес и отпустит. Взрослым людям тут не место. Даже чудовища иногда уходят, а уж люди должны все уходить. Разве вы забыли Ёлёнчи, Байану, Эзена? Они были немногим старше близнецов и давно ушли. И эти уйдут. Людям в приюте не место.

– Что-то ты не уходишь, Айару, – Солунай присела рядом и подтянула к себе тяжелую корзину с черемшой.

Надо же, малышня уже выросла, теперь кто-то другой ходит за черемшой и жимолостью, а она даже не заметила! Скоро и фей будет ловить новое поколение и, может, еще ловчее, чем они с Банушем. Стало грустно. Пальцы же привычно начали чистить дикий чеснок. Марте старались помогать все свободные руки. Кормить весь приют тяжело.

– Я говорю про выросших детей, глупая ты Найка, змеиная у тебя голова, только шипишь и не думаешь, – привычно обругала её старуха. – Мы не можем отсюда уйти. Да и не хотим. Но в первую очередь не можем.

– Это еще почему? – Солунай замерла. Бануш рядом тоже весь вытянулся. Неужели он тоже что-то не знал? Вот уж новости!

– Да мертвые мы, – равнодушно ответила Айару. – Все, кроме директора, успокой Дьяайык его душу.

– Это как? – любопытная Солунай украдкой коснулась руки старухи, но Бануш на это только глаза закатил. Ну правильно, сколько Айару таскала его за уши – и ни счесть! И руки у неё теплые были.

– Внутри умерли, – пояснила Айару. – Высохли, сгнили. Кому как не повезло. И снаружи такой человек долго не живет. Фрица нашего петля на ближайшем дереве ждала, он потому из своего флигелька носа не кажет – только ближе к воротам, как руки сами к веревке тянутся. Сколько он вас, мелких тварей, спасает от болезней и ушибов, всё перед своим богом грехи замаливает.

Айару сплюнула.

– Глухой у него бог, наши бы давно услышали.

Солунай давно перестала разбирать черемшу, а Бануш только глазами хлопал.

– Марта наша горемычная топиться шла, реки испугалась, болото не взяло. Вышла сюда, тут и осталась. Голод был в войну, последнее соседским детишкам отдала и в лес ушла. Говорит, будто за черемшой шла, чтобы накопать луковиц. Только я тот день как вчера помню, зима это была и лютая. Я здесь раньше всех появилась, всех помню. И тех, кто не выдержал, ушел и умер. И тех, кто остался. Когда я пришла, чудовищ еще мало было, да директор один кое-как справлялся.

– Какой директор, наш? – глупо спросила Солунай.

– А то чей же, – усмехнулась Айару. – Был еще один старик, но я его всего пару раз видела, а потом он тоже ушел. Амыр говорил, это прошлый директор был. Ну я что, я во все верю.

– Но… но ты говорила, что Александр Николаевич совсем молоденьким был, когда меня нашел, – голос у Солунай задрожал.

Айару цепко оглядела её с ног до взвившихся над головой змей.

– И ты во все верь, – усмехнулась она и снова вернулась к ягодам.

Пальцы мелькали быстро-быстро, а сама Айару бормотала себе под нос какую-то присказку, не иначе как на здоровье.

– Пойдем, Найка, – Бануш насильно поднял её со скамьи. – Пойдем. Если ты всю черемшу так измочалишь, пользы не будет.

– Как так? – они только вышли из кухни, как Солунай прорвало. – Это сколько ему лет, если Ганс и Марта тут с войны, а он еще раньше был?

– Я не знаю, Най, – Бануш развел руками. – Я удивлен не меньше тебя. И это я еще не видел коллекции голов, о которой ты рассказывала.

– Точно, коллекция голов! – Найка решительно двинулась по коридору. – Я поговорю с ними!

По дороге им попался Никита, который открыл было рот что-то сказать, но Солунай дернула головой, мол, не сейчас, и он отошел в сторону.

На двери в башню, как и прежде, висел замок. Но сейчас Солунай это не смущало. В конце концов, она же чудовище или как? Силы как у Вассы у неё нет, но она умеет ходить сквозняками и горными тропами, да и Бануш тоже. Ей просто нужно найти этот путь.

– Через окно и по стене, – подсказал Бануш. – Только я первый.

Пришлось уступить.

Сейчас Солунай поражалась тому, что не видела башню раньше. Они же столько раз с Банушем сидели на крыше и прятались тут от Айару! Но такая магия людей, чудовищам не понять.

В имеющееся узкое окно Бануш тоже полез первым. Когда Солунай протиснулась за ним, он стоял в центре комнаты с плотно зажмуренными глазами. Солунай достала фонарик и осветила пространство. Раздались возмущенные голоса.

– Всё нормально, безопасно, – выдохнула Солунай, увидев маму в очках. Не то, чтобы она представляла, как Мерпесса может от них избавиться, но рисковать другом не хотелось.

– А это мой племянничек, да? – восхитилась сирена. – Жаль, мы не сожрали тебя маленьким, мальчик.

– Тоже рад вас видеть, тетя, – на лице Бануша не дрогнуло ни мускула, и Солунай в который раз порадовалась, что не стала скрывать от него правду. Какой бы она не была.

– Кето, детка, – Мерпесса улыбнулась. – Почему ты здесь с ним? А как же Александрос?

– Я как раз по поводу Александроса, мама, – Солунай решила игнорировать разболтавшиеся головы. – Тут так много голов чудовищ, неужели их всех добыл он сам?

– Насколько я знаю, на самом верху три или четыре ряда – коллекция прежнего директора приюта, – Мерпесса поморщилась. – Но там реально неприятные личности, поверь мне. Вот Минотавр, зачем он тут? Без тела он просто бык и не самый приятный собеседник, кстати.

Солунай вдохнула и выдохнула. Всё-таки она права. Головы и приют как-то связаны.

– Эта коллекция и наш приют как-то связаны? – а ведь Бануш давно не лазил у неё в голове! Видимо, он просто думал также.

– Разумеется связаны, – голос был незнакомым, Солунай обернулась и увидела странную девушку, которую не заметила в прошлый раз. Узкие жабьи губы были едва заметны на остром лице, волосы были белыми и облегали голову точно шлем. И глаза без радужки, выпуклые и беспрестанно двигающиеся.

– Белая дева, – восторженно произнес Бануш. – Разве вы не призрак, который утаскивает людей?

– Я никогда не была призраком и девушкой из глупой легенды я тоже не была, – раздраженно ответила голова. – Но я прокляла этого охотника, который испоганил нутро мира своими убийствами. Я закляла его, что он больше никогда не сможет убить чудовище по-настоящему, не испытывая всего страха и боли. Я прокляла его руку, что она будет топором, но не сможет держать настоящий топор. Я прокляла его, что его жертвы всегда будут с ним, пока он не найдет способ обрести покой. Я прокляла его вечной жизнью. И что вы думаете?

– Начинается, – пробормотала сирена, но Солунай и Бануш не обратили никакого внимания. Они слушали.

– Он пролез сюда, в самую суть мира, где чудовища могли найти утешение и приют, и начал создавать здесь вот это здание. У него же была вечность, понимаете? А еще он привык, привык к боли и страху. Он убивал и наслаждался этими ощущениями. Ведь другие за сотни лет ему пресытились. В это место приюта попадали чудовища, но не росли сами по себе в лесу, где выживали бы только сильнейшие, а оказывались у этого человека, мне не хватает духу назвать его даже чудовищем. Он растил их, пока их внешний вид и способности не открывались наиболее удачным образом и пополнял коллекцию.

Солунай вцепилась в руку Бануша так, что он скривился, но молча терпел.

– К счастью, он почему-то решил, что должен оставаться на месте, и не покидал приюта до самого появления Александроса, – продолжала белая дева. – Ему он передал коллекцию и проклятия и обрел покой. Вот так просто! Он простил себя сам. Знаете, люди и такое иногда проделывают! Нам повезло, Александрос попал сюда не таким, как был тот. Он всего несколько лет убивал чудовищ. Тот, прежний, чье имя пусть сгниет вместе с ним, передал проклятие, но остался тут. А Александрос ушел. Его коллекция тут росла и росла – мы видели, как появляются новые диски, но на них не было голов. Он обошел проклятие по-своему. Он не добивал чудовище, довольствуясь тем, что отрубал голову, привязывая её к этому месту. И после смерти они все оказывались тут. А кто убивал их на самом деле – ему было неважно.

– Вы лжете, – неожиданно произнес Бануш. – Разве не бывало, что голова появлялась вскоре после диска?

Белые крупные словно вареные вкрутую яйца глаза повернулись на его голос.

– Ты прав, мальчик-сирена, – мягко ответила дева. – Думаю, сначала Александрос ходил с кем-то еще. Он бил своим топором, а тот другой, добивал. Но, полагаю, мало кому нравилось получать в качестве трофея безголовое тело. Александрос остался один. Потом он вернулся сюда. Сломленный, но не мертвый внутри. И приют стал таким. Он по-прежнему ждет пополнения коллекции и по-прежнему не убивает чудовищ сам.

Солунай помотала головой. Слишком много информации. Слишком! Что спросить? Сколько тогда директору лет? Зачем ему коллекция? Почему белая дева им всё рассказывает?

Но за неё всё решил Бануш.

– Он не полюбит Солу… Кето, так? – спросил он, и Солунай вспыхнула. От стыда, боли и возмущения.

– Нет, – ответил сзади директор. Он тяжело опирался на палку, но стоял. А они так увлеклись, что не слышали, как он вошел. Может, кто-то из голов видел, но промолчал. Предатели!

– Прости, Солунай. Я убил ту, которую любил. И дева права по поводу своего проклятия. Это больно и страшно. Я не смог бы привыкнуть.

– Но… – Солунай обернулась к матери за поддержкой, и та кивнула, придавая ей решимости. – Но я так хочу. И вы обещали, что всё будет по-другому!

– Я говорил, что всё будет по-другому! – торжественно произнес он. – И я не солгал. Ты свободна, Солунай.

– Что? – Солунай показалось, что она упала в бурную горную реку. И её холодно, а поток несет и бьет её о камни.

– Твоя мать просила дать возможность остаться в Заповеднике, – пояснил директор, кивая на Мерпессу. – Васса остается хозяйкой горы, она пробудет в приюте, пока не вырастет Доманег. Но все, кто может выдать себя за человека и держать в руках свою сущность, уходят отсюда. Ищут свой дом. Я не убиваю чудовищ, но и не держу их силой. Ты же можешь поселиться в башне, что над рекой. Времена неспокойные, мы не можем больше надеяться на болото. Нашему приюту нужна защита на границах.

«Нужна защита на границах, а не плохо управляемая горгона внутри», – додумала про себя Найка. Ей стало горько. Как же прав был Бануш! Лучше не будет, зря она надеялась на это. И как была права белая дева.

– Кто это был… кого вы любили? – непослушными губами спросила она, чтобы не стоять столбом, молча глотая слезы перед всеми этими головами, перед ним и перед Банушем. Одно счастье, что на ней очки! – Она здесь.

Но директор покачал головой.

– Тебе не нужно это знать, – ответил он. – Иди, Солунай. И будь свободна.

Солунай пошла. Она прошла мимо директора, ступая как деревянная кукла. Ни разу не обернулась, не попрощалась с мамой. Спустилась по лестнице. Тут её нагнал Бануш и крепко взял за руку. Рука у него была крепкая и горячая. Лучше всякий слов.

Но Бануш не был бы Банушем, если бы не открыл свой болтливый рот.

– Может и впрямь с Жылдыс начать встречаться, – пробормотал он.

Солунай смутно понимала сейчас, о чем он говорит, но ей показалось, что стоит ответить. Хоть что-то, отличное от удара по голове. Серьезно, её жизнь рушится, а он снова о себе!

– Мне кажется, Жылдыс достойна кого-то, кто её по-настоящему полюбит, – безжизненным голосом ответила она.

– Бла-бла-бла, – отозвался Бануш. – Чего тогда страдаешь по директору? Иди к Ырысу, ты ведь тоже достойна того, кто тебя любит. И я достоин. Поэтому почему бы и не Жылдыс. Ты еще можешь этого Никиту прощупать на вопрос любви. Он мутный какой-то, но, может, они городские все такие?

Но Солунай не хотела идти к Ырысу, не хотела «щупать» Никиту, что бы там не имел ввиду неугомонный Бануш. Её сердце было разбито. И она хотела покинуть приют. Благо идти ей теперь было куда.

В коридоре они столкнулись с близнецами. Очень злыми близнецами.

– Это правда, что родители хотят нас забрать? – первая спросила Жылдыс. Ырыс просто напряженно смотрел на них, будто от ответа зависела его жизнь. Хотя, так оно и было.

– Айару уже рассказала? – вместо ответа спросил Бануш. – Вот болтливая старуха!

– Она еще сказала, что мы должны идти, иначе нас начнут искать с вертолетами, а вертолеты над заповедником совсем лишнее, – добавила Жылдыс. – Это нечестно! Они бросили нас маленькими и хотят забрать, когда мы стали взрослыми. Это нечестно!

Бануш отпустил руку Солунай и взял в свою ладошку Жылдыс.

– Нечестно, – проникновенно произнес он. – Но вы хотя бы будете недалеко. И всегда сможете приходить. Солунай тоже вот выперли из приюта.

– Куда? – Ырыс наконец нарушил молчание.

– Много будешь знать, не успеешь состариться, – Бануш был сама любезность, не давая подруге и рта открыть.

– Вот правду Елена Васильевна сказала, что это как выпускной, – вздохнула Жылдыс и пояснила. – Мы ей сказали, что нам придется уйти и она, видимо, чтобы приободрить, рассказала, что в школах бывает выпускной.

– И заплакала, – добавил Ырыс. – Мы не успели спросить, почему.

– Какая-то тайна, очень интересно! – добавила покрасневшая Жылдыс, руку которой Бануш не просто не выпустил, но и начал поглаживать своей.

– Никаких больше тайн, – прервал её Бануш. – Нам с Солунай на сегодня хватило.

Он всё-таки пошел с ней, хотя Солунай предпочла бы собираться в одиночестве. Но тактичность у Бануша была совершенно особенной, тут ничего не поделаешь.

– Можем попросить утром Марту приготовить пирог, попрощаешься со всеми, проводим тебя до ворот, – вещал Бануш, болтая ногами на больше-не-её кровати. – А хочешь, не придется уходить? Я могу зачаровать директора, и он забудет об этом решении. Хочешь, зачарую так, что он в тебя влюбится?

Солунай задумалась.

– Спасибо, но нет, – наконец ответила она. – Я чудовище, а он человек. Он ясно дал мне понять. И мне не хочется такой любви.

– Зажралась ты, Найка, – беззлобно ответил Бануш и наконец-то поднялся с кровати. – Утром рано не уходи, чтобы все успели попрощаться, хорошо?

Солунай кивнула.

Это же не вранье, если она не собирается уходить утром, ранним или поздним? Она уйдет сейчас, как только стемнеет.

Едва стемнело, Солунай взяла вещи и осторожно выбралась во двор. Она еще из окна видела Бануша, но не боялась, что друг заметит её. Всё его внимание отвлекала Жылдыс, с которой он целовался прямо на ступеньках. К счастью, выбраться из приюта можно разными способами. И мимо парочки Солунай проскользнула легко. А вот ворота у приюта одни. Не лезть же через дыру болотника, в конце концов!

И у ворот её поджидал Ырыс.

– Уходишь? Я так и знал, – немногословный и надежный Ырыс. На глаза Солунай навернулись невидные из-за очков слезы.

– Хочешь проводить? – спросила она.

Он покачал головой.

– Мне не стоит знать, где ты живешь, – произнес он. – Мои родители… тоже могут снова начать охотиться.

– Да, – также тихо ответила Солунай и коснулась рукой его щеки. – Извинись за меня перед Банушем. И перед Вассой.

Она вышла за ворота и уверенно сняла очки, спрятала в карман. Расправила волосы, выпуская счастлива зашипевших змеек.

Пусть ночь, она прекрасно видит в темноте. Нет никого страшнее её здесь, И ей нечего бояться. С каждым шагом Солунай становилось всё спокойнее и радостнее.

Уже начало светать, когда впереди она увидела башню. Ну как башню – небольшой домик на сваях, построенный над пещерой. Забраться к ней непросто и только через эту пещеру. Хорошее место. Высоко, хорошо видно всё вокруг. Даже башни приюта виднеются в болотной дымке.

Солунай забралась наверх и открыла дверь висящим тут же ключом. Ключ повесила на шею. Теперь она тут хозяйка. Комната и небольшая кухня. Кровать, полка для книг. Пустая. Сундук с какой-то утварью.

Солунай застелила постель принесенным бельем и повесила занавеску из своей комнаты. Здесь будет хорошо жить. Спокойно. И больше никаких разбитых сердец. Никогда. А она собиралась жить очень долго.