На удивление директор даже не сказал ничего по поводу их отлучки. А когда Бануш заикнулся по поводу Вассы, заявил, что она взрослая и может сама решать, что ей делать.

– Если она взрослая, то чего он теперь ходит мрачнее тучи? – поделился Бануш сомнениями. – И я прямо уверен, что он её ищет. Просто нас пугать не хочет.

Про гаруд он тоже рассказал, но директор лишь отмахнулся.

«Знает, – поняла Солунай. – Знает про браконьера, про то, что он убивает в заповеднике. Может, это о нем он говорил с Еленой Васильевной. Но если так, то он же ранил болотника. А болота совсем рядом с приютом!»

За всеми этими беспокойствами времени страдать от любви или остерегаться директора катастрофически не хватало. Солунай даже пару раз забывала надеть шарф, но его приносил Бануш и укоризненно качал головой.

Возможно, она бы и привыкла постоянно ходить в нем, если бы не беспокойство за Вассу, которое не давало ей спать. Даже охота на феечек не принесла успокоения. Самую красивую белую Солунай в бутылке поставила в опустевшей каморке Вассы и поняла, что её царапало все эти дни.

Она бегом бросилась в кабинет директора.

– Александр Николаевич, Васса! – крикнула она, задыхаясь, и быстро, прежде чем он успел обрадоваться или испугаться, продолжила:

– Васса не могла уехать, у неё все вещи тут остались!

– Разумеется, Солунай, – директор выглядел плохо, он потер виски и поднялся на ноги, подходя ближе. – Мы первым делом проверили её комнату.

Солунай сглотнула, чувствуя, как ноги её слабеют, словно она оказалась посреди топей, а ближайший островок слишком далеко.

– Я ищу её, Солунай, – прошептал он, наклоняясь к её лицу, и в его зрачках Солунай отчетливо видела отражение своих глупых очков, шапки кудрявых волос и высунувшейся Алты. – И обязательно найду.

Он провел ладонью по её щеке, как иногда гладил самых маленьких детей. Взрослым его внимания уже почти не доставалось. И Солунай потянулась за его рукой, мечтая продлить ласку, чтобы она стала чем-то большим, чем просто поддержка одной из воспитанниц.

– Ты так выросла, Солунай, – продолжал негромко говорить директор, словно они не обсуждали пропавшую Вассу. – Кажется, совсем недавно ты была ребенком и вот совсем взрослая горгона, почти на пике своей силы. Удивительно.

Он провел рукой по её волосам, бесстрашно гладя пальцами и змей, и кудри.

Солунай закрыла глаза, впитывая каждый крошечный момент ласки.

– Тебе же жарко, Солунай, – голос стал настойчивее, и чуткие уши горгоны снова сыграли против неё. Она и впрямь почувствовала, как колет и жарит шарф.

Не открывая глаз, она принялась бороться с узлом на шарфе, вздрагивая как от тока каждый раз, когда её пальцы сталкивались с пальцами директора.

Кожу приятно охладил ветерок, Солунай привстала на цыпочки, собирая всю свою отвагу, чтобы коснуться губами директора – и будь что будет, не выгонит же он её из приюта! – как вдруг почувствовала, что его руки отдалились, а вокруг наступила неестественная тишина.

Она распахнула глаза как раз вовремя.

Сначала она поймала его взгляд – сосредоточенный, равнодушный. Потом увидела, как его левая рука словно получила призрачное продолжение в виде топора. И, судя по тому, что она успела увидеть, остроты совершенно не призрачной.

Солунай поняла, что не успевает ничего – ни снять очки, ни пригнуться или убежать. И она просто зажмурила глаза и сцепила зубы, услышав характерный свист холодного орудия.

А потом словно выключили звук. Такой тишины Солунай не помнила никогда, в приюте всегда кто-то был рядом, а с появлением змей и вовсе в голове было постоянное бормотание. Сейчас она не слышала и не чувствовала их, как не чувствовала рук или ног. Но испугаться не успела – звуки вернулись и все ощущения тоже.

Она осторожно открыла глаза и успела увидеть, как истаял топор с руки Александра Николаевича, и он небрежно повел пальцами, словно возвращал им гибкость. Во второй руке у него появился чуть поблескивающий диск, который он осторожно положил на стол.

– Это… это всё? – прошептала Солунай и пощупала шею. Почему-то она почувствовала себя обманутой.

– Всё, – сухо ответил директор, не глядя на неё. – Я перестал по-настоящему убивать чудовищ задолго до твоего рождения, Солунай. Но остерегаться охотника, бояться до дрожи в коленях – это часть ритуала. Некоторые полагают, что это оберегает чудовищ от настоящих убийц. Я в это не особо верю, иначе они бы все жили вечно.

Весь мир влюбленной Солунай словно рухнул в один миг. Сухой равнодушный тон, ей глупые попытки остерегаться – какие они были смешные для него!

Она всхлипнула.

– Солунай… – начал директор, но она его уже не слышала. Разрыдавшись в голос, Найка выскочила за дверь. Поймав самый холодный и быстрый сквозняк и чуть ли не кубарем спустившись сразу на первый этаж, она выскочила во двор.

– Солунай! – услышала она выкрик директора из окна, но лишь сильнее замотала головой, заставляя змей рассерженно шипеть, и бегом понеслась к воротам.

Дальше она не раздумывая бросилась к болоту, самому спокойному и тихому месту, где она может просто поплакать и прийти в себя. Как теперь быть ей вообще? Если бы рядом была Васса, да она не раздумывая ушла бы с ней в горы. Сама бы утащила! А теперь? В лесу ночевать опасно, а возвращаться…

В этот момент одна из змей больно куснула её в ухо. Потом они все начали кусать её за уши и щеки, не будь она сама частью этих змей, наверное, тут же умерла бы от яда, а так она просто перестала плакать и шлепнула каждую нападающую по голове. Змеи обиженно зашипели и спрятались в волосы.

Солунай же снова всхлипнула и огляделась, пытаясь понять, где она оказалась. За что она любила их болото, так это за его круги. Если бегать бесцельно, уйти никуда было нельзя – так или иначе, ты кружил неподалеку от того места, где зашел. А за что она его не любила, так это за топи. И вот сейчас она оказалась в центре такой топи. Чудом она оказалась на небольшом сухом островке, за рукав дергала и царапала феечка, на чье гнездо Солунай едва не наступила. Чтобы отделаться от феи, Солунай встала на одну ногу и огляделась. Место было знакомым, но прямо сюда они с Банушем никогда не заходили – опасно.

Словно подслушав её мысли, кочка, на которой она стояла, стала проминаться под её весом, наполняясь жижей.

Отбиваясь от злющей феечки, Солунай покачнулась и едва успела переставить ногу на другой островок, который и вовсе таковым только казался – она провалилась по щиколотки.

«Утопнуть в болоте… Да Бануш меня на смех поднимет!» – промелькнула мысль. Стало страшно. Солунай поняла, что это совсем не шутки. Она не раз попадала в неприятности – ломала ногу, скатившись в овраг, едва не была съедена курами, а в прошлом году – болотником. Даже в яможор в глубоком детстве умудрилась провалиться, ладно хоть зимой, когда яможоры в спячке, и она успела выбраться раньше, чем он почувствовал близость теплокровной пищи.

Но она практически никогда не бывала одна. Маленькими чудовища выходили в лес в сопровождении директора или старших ребят. Потом она подружилась с Банушем и над ними взяла шефство более старшая Васса. Теперь же она могла погибнуть из-за своей глупости. И никогда больше не увидеть Бануша, Вассу, Айару… Александра Николаевича.

Спина и челюсти зачесались. Солунай почувствовала, как из нижней губы лезут клыки.

«О, у меня будут крылья, и я отсюда улечу!» – обрадовалась она. Но то ли крылья ей всё-таки совсем не «светили», то ли дело в том, что она перестала в этот момент бояться смерти, чесаться спина перестала сама по себе. Впрочем, стоять на одном месте было хуже, ноги проваливались всё сильнее, так что она приценилась к расстоянию до подлеска и большими скачками двинулась к нему. Пару раз она провалилась довольно глубоко, но только одной ногой, что позволяло ей двигаться. Она услышала шум слева от того места, к которому прыгала и оглянулась. Это промедление стоило ей прыжка.

Падая лицом в трясину, она подумала, как очень странно, что директор её тут нашел.

Очнулась она в темноте от того, что Алты жаловалась ей прямо в ухо на то, что у неё болит шея.

– Ой, да ты одна сплошная шея кроме того места, где голова, – сердито прервал её голос директора. – Утопла бы вместе с хозяйкой-дурехой, лучше было бы?

Не сразу, но Солунай поняла, что вовсе не темно – просто её очки плотно залеплены грязью. Она подняла руки, чтобы протереть их и поняла, что сидит, прижатая к чему-то теплому.

– Фух, ну и напугала ты меня, – произнес директор прямо над ухом. – Утонула бы в болоте, да Бануш бы первый над тобой смеяться стал бы! Что за глупости сбегать! Хорошо еще, что твои змейки за тебя могут дышать. Что бы я делал, если бы тебя потерял?

Солунай не позволила себе прислушиваться к этим словам. Она только поверит, надумает себе и снова жестоко разочаруется. А это больно, больнее, чем, когда кусают феи или собственные змеи-волосы.

– Уйдите, – расплакалась она, вырываясь из его рук. – Я грязная и страшная.

Она схватилась за вылезшие клыки и попыталась прикрыть их ладонью. Но и ладонь была с тыльной стороны покрыта крошечными нежными чешуйками.

– Я чудовище-е-е! – простонала она, только сейчас окончательно понимая, что это так, а не иначе и ничто уже это не изменит. Как там говорил Бануш? Играть в людей, в обычных и нормальных? Что же, у неё это больше не выйдет.

– Чудовище, – согласился Александр Николаевич, так и не выпуская её из рук – хватка у него была как у медведя, поди вырвись! – Но вовсе не страшная, а красивая. Точно как твоя мама. Хочешь с ней познакомиться?

– Что? – Солунай показалось, что она ослышалась. Если же это завуалированное предложение умереть, то не слишком ли сложно вот так бегать за ней по болотам, вытаскивать и потом убивать.

– Твоя мать, – повторил Александр Николаевич. – Хочешь с ней познакомиться? Отец у тебя был простой человек, я едва успел его застать, когда был на островах. Он уже тогда был очень стар. Я и не думал, что у него с Мерпессой появится ребенок.

– Мерпесса… – повторила Солунай. – Так зовут мою мать?

– Ну да, – кивнул Александр Николаевич. Он достал кусок ткани и протер ей очки, стараясь даже случайно не стянуть их с лица. Но Солунай на всякий случай всё равно зажмурилась.

– А как так вышло, что вы были знакомы с моей матерью, но говорите мне это только сейчас? – в голове Солунай просто не укладывалось всё это. Хороша бы она была, если бы утопла в болоте, так ничего и не узнав!

– Солунай, – Александр Николаевич помолчал, словно не зная, как подобрать слова. – Ты не обижайся снова только. Но чудовища могут выглядеть похожими на людей, но вы совсем другие. Горгоны размножаются почкованием, как гидры. Не змеи-гидры, а обычные простейшие. Я понятия не имею, как в этом участвует отец, но факт остается фактом. И я только недавно абсолютно точно понял, кто твоя мать. Ты очень на неё похожа.

– Подождите-ка, но разве тогда мое имя Солунай? – девушка как могла отгоняла от себя мысль о том, что она по сути старше директора. Вообразить это было невозможно.

– Мать назвала тебя Кето, в честь бабки, – Александр Николаевич смущенно почесал нос. – Но я узнал, что ты – это ты, лишь после смерти твоей мамы.

– Я не понимаю, как это работает, – жалобно произнесла Солунай-Кето.

– Я объясню, – Александр Николаевич легко встал и поднял её на ноги. – Точнее, покажу. Но нам нужно вернуться в приют. Не отставай. И не лезь снова в топи!

Солунай смущенно хихикнула. И правда, что на неё нашло?