Виолетта.

— Слушай, мозгоправ, — Сева расслабленно окликает Адама. — А как называется человек, который всеми силами пытается нам доказать, что ей всё равно на нас? — хмыкает. В неярком свете уличных фонарей его стакан блестит, как и металлический ремешок его дорогих часов. Несомненно, Сева выглядит неплохо. Даже лучше… Он выглядит потрясающе и на его профиль я залипала половину всего ужина. А вторую половину на Адама. Он всё же изменился за эти годы и стал статным и по-настоящему мужественным. Красивый.

И зачем им снова делить меня? Зачем снова и снова унижаться?

— Мне не нравится, что ты меня так вечно называешь, — кривляется Ад. — А это… Это простой игнор и страх открыться нам.

— Не надумывайте, я просто слежу за детьми, — отвечаю я.

— Ты сейчас перед собой ничего не видишь, — говорит Адам и не просто угадывает. Он словно бьёт меня фактом, уничтожая всю мою уверенность. Я вижу, как бегают дети на площадке, по-настоящему любуюсь видом, открывающимся с террасы… Но, действительно, ничего не вижу . Я лишь жду от них чего-то. Словно дикая лань, которая почувствовала хищников рядом и теперь пытается предугадать их действия.

— Вы хотели тут отдохнуть, отдыхайте. Я утром уеду.

— Ах, какая ж ты упёртая, — шипит тихо Ад. — Это всё только для тебя. Чтобы ты отдохнула, провела выходные на природе и с семьёй…

— Тогда… Что тут забыли вы? — хмурюсь я. — Почему нельзя было забронировать для меня и малых этот дом и просто…

— Хочешь, я прямо сейчас уеду? — негромко произносит Сева. — Уверен, ты всё сможешь объяснить детям.

— Серьёзно? — я нервно хохочу, напрягаясь. — Я не могу объяснить им, почему мы не вместе, а ты говоришь…

— Так всё же ясно — я мудак и бабник, — Сева прищуривается.

— Не для твоих дочери и сына, — с надрывом произношу я. — Или ты считаешь, что я сейчас стану говорить: «Ну, что ты, какой же ты мудак и бабник, милый? Идём в кроватку, я попробую доказать, что я лучше…»? Так? — зло шиплю, вскакивая с места.

Сева в гневе, но даёт мне право высказаться, прекрасно зная, что виноват.

— Прекратите оба. Ругань ничем не поможет, — тихо произносит Адам. Он обходит стол, садится рядом со мной, но не между нами с мужем. Хватает меня за руку, а я почти сразу же выдёргиваю ладонь из его хватки. — Ви, просто немножко попробуй…

— Знаешь, что, — я перевожу взгляд на Адама. — Иди к чёрту, мозгоправ.

Оставляю бокал вина и быстро иду к озеру. Убегаю, не в силах сдерживать свои слёзы. Сажусь на лавочку около кромки воды и опускаю голову, чтобы слёзы тут же стали капать на голые бёдра. Я дрожу, всхлипывая и кусая губы.

Только из-за собственных установок и обид я сейчас сорвалась на него… Я не думаю о его поступке с тех пор, как мы переспали втроем. Точнее, не чувствую уже такой злости. Я люблю Севу. Так сильно, что не могу теперь не винить себя в срыве. Мы все так или иначе совершаем ошибки. И Сева, действительно, сильно виноват передо мной. Но…

Я хочу ему верить.

И Адаму.

— Тш-ш, — меня прижимают к мужской груди, и я сама утыкаюсь в неё, вдыхая парфюм. Ад сжимает моё плечо и сразу гладит по голове, пытается успокоить. — Тебе так горько только из-за того, что ты его до сих пор сильно любишь, — констатирует факт мужчина, уверенно говоря мне это в волосы. Я вздыхаю, глубоко и рвано, немного успокаиваясь. С ним мне по-прежнему хорошо…

— Это ничего не меняет… Он ведь был с ней.

— Я бы с удовольствием оставил много всего, что вижу — при себе. Оставил бы много чего, что он мне сказал… Но…

— Что он тебе говорил? — я поднимаю голову и смотрю ему в глаза.

— Говорил, например, — Адам осторожно вытирает мои слёзы большими пальцами, — что любит тебя. Я подозреваю, что ему так же сильно и невыносимо без тебя, как и мне, — он улыбается, горько и как-то грустно. — Теперь уже… Мы оба не можем просто сдаться, Ви. У нас цель — добиться тебя заново.

— Ты только что признался мне в любви? — удивляюсь я.

— Это не так страшно, как я думал, — хохочет Адам, но я прерываю его смех. Сама поддаюсь и целую его, пусть и солёными от слёз губами, но всё же.

И он отвечает, тут же перехватывая инициативу. Переводит ладонь на шею, трогая волосы и всё больше и больше углубляя поцелуй, прижимая так сильно второй рукой, что, кажется, хрустят кости. Он успевает даже что-то шептать и между поцелуями глотнуть немного воздуха, чтобы делиться им со мной. А я… Постепенно сгораю в его руках.

— Вот вы где! — резкий и неожиданный голос мужа, и мы со скоростью света друг от друга отпрыгиваем. Я едва стою на песке, а Адам остаётся на скамейке, и тут же сводит ноги вместе, чтобы не так открыто демонстрировать своё крепкое возбуждение.

— Лины нет? — спрашивает Сева, даже не акцентируя внимания на том, что нашёл нас целующимися.

— Логично, что нет, — хрипло отзываюсь я, пытаясь сосредоточиться. Это сложно, учитывая бешеный стук в висках и горячее возбуждение во всём теле. — Что случилось?

— Малые не могут её найти, пришли ко мне спросить, не видел ли я Лину. Уже минут десять никто не видел её.

Это действует отрезвляюще. Я хватаю ртом несколько порций воздуха и меня резко бьёт осознанием — он говорит, что моей дочери нет поблизости. Он говорит, что она пропала.

Смотрю на мужа испуганно. Прижимаю к губам пальцы и чувствую, как волосы почти что встают дыбом.

— Сев… Сева, что делать?

— Не паникуй раньше времени. Найдём, — уверенно говорит он, берёт меня за руку и тянет за собой. — Чего расселся? — бросает Сева Адаму. — Пока дойдёшь, немного успокоишься и поможешь искать, — уверенно и холодно говорит, и я догоняю его, сжимаю мужскую руку.

С надеждой смотрю на его уверенный профиль и надеюсь, что он прав…

Мы первым делом оставляем сыновей в доме, запретив им выходить из дома. Включаем им мультики и просим официантку из ресторана последить за ними, пока Сева, вызвав охрану и администрацию комплекса, ушёл проверять камеры.

Мы же с Адамом разделяемся по территории. Несмотря на то, что мои мужчины пытались меня всячески успокоить, я трясусь, как осиновый листочек, панически придумывая самые худшие варианты развития событий. Перед тем, как уйти, Ад вливает в меня грамм двадцать виски и запихивает в рот маленькую канапешку, чтобы спиртное не так сильно в голову дало.

Но, кажется, мне хватает адреналина в крови, чтобы виски подействовал, и правда, как успокоительное.

Чем дальше я ухожу, тем страшнее мне становится за собственную дочку. И вопросов становится всё больше и больше. Её украли? Сама убежала? Испугалась? Растворилась в воздухе?

О, боже… А если она случайно видела, что я целовалась с Адамом? Это же ребёнок… Она может подумать, что угодно…

С каждым шагом страх одолевал меня всё сильнее. У меня заболели ладони от того, насколько сильно я впилась в них ногтями. Заныли челюсти, потому что я их не расслабляла. Мне так легче контролировать временами подступающую истерику и не поддаваться ей.

За последним домиком тропинка уходит немного вниз и в лес, где заканчивается освещение. Но гонимая каким-то ощущением, инстинктами или чем-то ещё, я всё иду и иду, постепенно привыкая к темноте и чувствуя, как осязание, зрение и слух становятся острее.

Обняв себя за плечи, я следую дальше, не зовя дочь, а прислушиваясь ко всем лишним звукам. Ещё шаг, и я цепляюсь второй ногой, лечу на тропинку и больно царапаюсь о выступающие корни кожей и шикаю от острой боли. Встаю на руки, тихонько всхлипываю и тут же замираю, услышав ещё и чужие всхлипы совсем рядом. Быстро поднимаюсь, опираясь на дерево, вытираю одну руку и вытаскиваю из карманчика сарафана телефон, чтобы осветить небольшую полянку.

Через два дерева слева я замечаю знакомую босоножку. Забываю про боль и уже через секунду падаю на колени рядом с дочкой. Кажется, я разбила колени, но это так не важно. Молча беру мою девочку и прижимаю к груди. Слёзы моментально льются из глаз. Наверное… От счастья.

Несмотря на то, что сама Лина не хочет обниматься. Вскоре она вырывается и отталкивает меня, плача ещё сильнее.

— Костя был прав… Ты, и правда, виновата в том, что папа теперь не с нами живёт! — её обвинения заставляют меня сесть на ноги и оставить телефон со включённым фонариком на траве. Я прекрасно вижу слёзы дочки и не понимаю до конца, почему она так говорит.

— Линочка…

— Нет… Просто оставь меня тут и не прикасайся ко мне больше! — кричит дочка. — Позови папу. Я буду с ним жить. А ты можешь уйти к этому Адаму! Ты и Ярика любишь больше!

— Что ты такое говоришь? — я быстро вытираю себе слёзы, чтобы лучше видеть дочку. — Я никого не люблю так, как люблю вас с Костей, малыш, — шепчу я, осторожно касаясь её ножки. Дочка дёргает ею, чтобы я убрала руку.

И я убираю.

— Не правда! Я видела! Видела, как ты с этим дядей целовалась! — Лина снова всхлипывает. А я понимаю, что одно из моих предположений оказалось верным — она, действительно, увидела наш поцелуй с Адом. Чёрт…

— Лина… — тихо шепчу я. — Моя малышка… У нас с папой непростой период. И… Я его люблю. Может, не так сильно, как ты его, но мы просто по-другому его любим, так что, наверное… Одинаково сильно.

— Так прогони Адама и пусть папа вернётся домой, — Лина хмурится. У неё так всё просто.

— Я не могу. Он — твой папа. И навсегда им будет. Но мне он муж, тот человек, который для нас — меня, тебя и Кости — был защитой и опорой. И мне нужно сейчас немного времени, чтобы определиться — можем ли мы быть дальше вместе… — возможно, я сильно сложно ей объясняю, но проходит пару секунд и она произносит:

— То есть, папа… Папа может загладить свою вину и снова жить с нами? — удивительно, но дочь меня понимает.

— Может, — отвечаю, потому что сама знаю — это правда.

— А зачем тогда Адам? — Лина сглатывает. Но хоть перестаёт плакать.

— Адам — моя первая любовь, зайка. Мы сейчас встретились и… Я его тоже люблю, — вздыхаю. — Это сложно объяснить. Чувства, вообще, сложно описать. Ты когда немного подрастёшь — поймёшь меня… Я надеюсь.

— А почему его не было столько лет?

— Он женился на другой девушке, и у него появился Ярик. Иногда в жизни не всегда всё идёт гладко. Не всегда мы можем быть с теми, кого любим.

— Мне нравится Ярик. Он не такой активный, как Костя… — вдруг говорит Линка. — Мам, но это не значит, что я не люблю брата. Как-то так… Да?

— Да, — улыбаюсь. — Если хочешь, мы можем видеться с Яром чаще. Ты же понимаешь, у него сейчас тоже непростые дни…

— Да…

— Пойдём? — я протягиваю ладонь дочке. — Папа очень переживает и ищет тебя, — улыбаюсь. Винить её сейчас в побеге — глупо. Отчасти, я прекрасно понимаю, почему она так поступила.

— Да… Мам, я немного поцарапалась, — едва она это говорит, я беру телефон и свечу фонариком на ножки. Да, дочка тоже счесала коленки, но ничего страшного нет.

— Тогда иди ко мне на руки, — я улыбаюсь. Отдаю ей телефон, чтобы она светила нам на дорожку, а сама очень крепко перехватываю дочку и на пару секунд вдыхаю её запах. С ней всё хорошо… Боже, с ней всё хорошо!

Когда выходим на освещённую дорожку, выключаем фонарик. Я пересаживаю её к себе лицом и прижимаю покрепче, чувствуя, как она обвивает меня ручками и ножками.

И мы неспеша идём. Дочка просит рассказать об Адаме. И я, вспомнив о нашем первом свидании, рассказываю ей историю. Он тогда нарвал у своей бабули цветов, обнёс ей все клумбы. Принёс мне, а после нехотя признался, что бабушка ему надавала оплеух за её любимые цветы.

Сейчас это смешно и даже глупо. Но тогда мне было жутко стыдно перед его бабулей.

А Линке история понравилась. Она посмеялась вместе со мной.

— Сев, Виола нашла Лину, отменяй полицию! — слышу я голос Адама недалеко. Он подбегает, вырубает звонок и кидает телефон в карман брюк. — Почему вы такие грязные? Что случилось? Малышка цела? — мужчина переживательно нас осматривает, видит разбитые коленки у обоих и хмурится.

А мы просто рассматриваем его. Наблюдаем, как у него быстро сменяются чувства на лице, едва он задаёт новый вопрос.

Но, на самом деле, я представляю, как мы выглядим.

— Всё хорошо, выдохни, — успокаиваю его я.

— Как? Вы выглядите так, словно сражались вдвоём с медведем… Идём, надо вас осмотреть и смыть грязь с ран, — Адам кивает на дом.

Мы вместе идём внутрь, а там — сразу в ванную. Ангелину сразу опускаю в ванную и начинаю прохладной водой с душа мыть её ножки.

— Я могу как-то помочь? — Адам стоит всё это время и ждёт хоть каких-то указаний.

— Нет, спасибо, — я поворачиваюсь и тепло ему улыбаюсь. — Иди немного успокойся, ты бледный, как мел. Я пока помою Лину, и мы вместе выйдем.

— Может… Пижаму принести?

— Да, пожалуйста, — киваю. — И кинь рядом с ванной, ладно? — улыбаюсь снова. Больше потому, что счастлива.

— Конечно, — Адам выходит.

А я осторожно снимаю грязное платье с Лины, начинаю помогать ей мыться, потому что она слабая и очень сонная из-за таких путешествий. Мы почти молча купаемся, я тоже успеваю принять душ, пока зайка чистит зубы. А едва мы готовы выходить, я — в халате, она — в пижаме, к нам залетает наш перепуганный папа.

Несмотря на то, что мы в ванной, он подходит, осматривает пристально моё лицо и после садится на корточки и вглядывается в лицо дочки, осматривает её, видит разбитые коленки у обеих и только вздыхает.

— Я чуть не поседел за этот час, — шепчет Сева, прижимая к себе дочь и поднимая её на руки. — Линка, больше никогда так не делай, умоляю тебя.

— Я не буду, — дочка сжимает его шею. Я же просто лбом утыкаюсь в его плечо и вздыхаю. Чувствую на макушке его лёгкий поцелуй.

— Пошли. Я почитаю вам сказку.

На укладывание детей спать у меня уходит не больше получаса. Ангелина вырубается сразу, а парни ещё немного балуются, а потом тоже засыпают крепким и сладким сном. И едва все трое мирно засопели, я выхожу из спальни, тут же сталкиваясь спиной с Севой. А уже около лестницы стоит и Адам, напряжённо ожидая меня.

Они оба ждали, пока я уложу малых. Чтобы… Что?