Пыль. Это первое, что я помню из детства. Она стоит столбом в луче света, пробивающемся сквозь приоткрытые ставни нашего старого деревенского дома.

Я лежу под кроватью на холодном дощатом полу, смотрю, как эти миллиарды частиц медленно кружатся и представляю, что это — танцующие феи в пыльных бальных платьях. И зовут их красиво, волшебно... А не так, как меня.

Мне шесть лет. Мой мир ограничен стенами этой избы, запахом навоза, топленого молока и вечным чувством тоски и голода, застрявшим под ребрами.

— Варька! Егоза ты драная, а ну бегом на сюда! — баб Люда, пыхтя, появляется на пороге, нетерпеливо притопывая носком своего видавшего виды тапка. — Горе мое луковое! Что? Опять лежишь, блаженная?

Она, покачиваясь, надвигается к моему укрытию, куда я спряталась, чтобы снова не заставили подносить и уносить бидоны с молоком. Шаг, второй, третий — и она пересекает столб с феями. Они испуганно разлетаются.

Я пытаюсь вжаться в стену, но баб Люда, опираясь на одно колено, всё же наклоняется и хватает меня за лодыжку. Тянет на себя. Тонкое ситцевое платье цепляется за торчащую шляпку гвоздя — и оно с треском рвется.

— Пусти! — дергаю ногой, пытаюсь оттряхнуть её от себя. Но она сильнее.

Подсознательно понимаю, что она не причинит мне вреда — она у меня добрая, хоть и громкая. Но все равно напрягаюсь, жду шлепка или подзатыльника. Но вместо этого баб Люда берет меня в охапку, крутит вокруг своей оси, приговаривая:

— Опять порвалось? Ничего, Варюшка, ничего, зашьем, будет, как новенькое, — отстраняет, смотрит жалостливо, как на потерявшегося котёнка, и вжимает в себя — мягкую, пышную. Начинает обнимать. — Родили тебя, дармоедку, на мою голову, да померли, алкаши несчастные. А мне теперь думать, чем тебя кормить, во что ряжать!

Я задерживаю дыхание, чтобы этот мерзкий запах коровьего дерьма, впитавшийся в мою бабку, не попал в нос, легкие. Не впитался и в меня!

Но он тоже сильнее. И я впервые ловлю себя на мысли, что ненавижу это.

Всё это.

— Баб Люд, давай уедем! Пожалуйста, ну давай!

— Куда ж мы уедем, Варька? А Маньку? На кого бросим? Идём, доить пора!

Она-то была на своем месте.

А я поклялась себе тогда — уеду! Вырвусь отсюда. Сбегу от этой пыли, от этого запаха бедности, от судьбы, предначертанной мне с рождения. Будущее Вари Лукиной из глухой деревни — ранний брак, пьяный муж, куча ребятишек и запах навоза, передающийся по наследству.

А я стану другой.

Буду красиво одеваться, хорошо пахнуть. И жить буду не в темной, ветхой избе, а в чистой, светлой квартире. И никто и никогда не узнает о том, что этот мрак был в моей жизни. Никто и никогда не будет смотреть на меня с жалостью, с какой на меня смотрела баб Люда, называя горем луковым.

Тогда я приняла решение — Варвара Лукина перестанет существовать.

И сейчас, в перерывах между консультациями сидя в гостиной своей — хоть еще и в ипотеке — квартиры в центре Петербурга, с блаженством констатирую — я это сделала.

Да, было долго и сложно.

Но сделала!

На каком-то подсознательном уровне я понимала — у кого знание, у того в руках власть. И я училась, как проклятая. Корпела над учебниками ради моей цели и ждала.

В конце концов, судьба всегда благоволит тем, кто умеет ждать и действовать. Где надо — улыбнуться, где надо — промолчать. Где надо — поддакнуть, а где надо — рискнуть. Я научилась читать не только книги, но и людей — их страхи, их слабости, их потаённые желания. Это стало моим хобби, а впоследствии — главным оружием. Ждать — не значит бездействовать. Это значит копить силу и выбирать нужный момент.

И я это сделала. Я уничтожила Варвару Лукину и создала на её месте Виолетту Волошину — успешную, красивую, влиятельную. Настоящую фею! Ту, которой восхищаются. К которой прислушиваются. Которой хотят подражать миллионы. Мои консультации расписаны на месяц вперед, мои онлайн-курсы бьют рекорды продаж, моё имя — бренд.

А скоро обо мне начнут писать еще чаще. Чаще звать на телевидение. Приглашать на светские мероприятия. Скоро путь в высшую лигу, в настоящую элиту будет для меня окончательно открыт, когда я стану женой Дмитрия Соколова.

Не сразу я распознала, что он — то единственное недостающее звено в моем идеальном плане. В день, когда меня позвали на канал в качестве эксперта в каком-то ток-шоу про отношения, я была так воодушевлена, так хотела, чтобы меня заметили, что сама не заметила его.

И только спустя несколько недель, когда он сам обратился ко мне за помощью, я впервые по-настоящему его разглядела. Красивый, высокий, статный, с серо-голубыми глазами, правильными чертами лица, харизма из него бьет ключом — идеальный. В добавок ко всему — знаменитый, лицо телеканала.

Понравился.

А оказавшись по приглашению Веры в его доме, я по достоинству оценила и его богатство. Не крикливое, как у нуворишей, а благородное, старое, надежное. Каждый угол его дома излучает величие, аристократизм.

Дима сам — олицетворение аристократизма. Мужчина в дорогом костюме, сшитом на заказ. С безупречными манерами.

Такого ублажать даже не в тягость.

Женат, да. И было видно, что жену любит. Но это не стало бы для меня преградой.

Мой план тоже был безупречен.

Я вошла в их жизнь постепенно. Стала для Димы той, кто выслушает, поймёт, пожалеет, даст совет. Для его дочери, которая и так мной восхищалась, — наставницей. А для Веры — слишком наивной для своего возраста и положения супруги селебрити — подругой, которой можно доверить всё. Я вплела себя в их жизни так искусно, что они сами не заметили, как стали играть по моим правилам. И мне даже не пришлось особо напрягаться.

Лекарства... Да, это был рискованный ход. Но необходимый. Чтобы Дима окончательно разочаровался в своей вечно грустной, погруженной в себя жене.

Чтобы он сам потянулся к силе, к свету, к страсти.

Ко мне.

И ведь он потянулся. Уверена, он подсознательно чувствовал, что рядом с ним должна быть такая женщина, как я, а не бесцветная, безжизненная Вера Соколова, у которой даже подруг настоящих нет, до того она скучная.

Мы с ним подходим друг другу. Оба знаменитые. Оба яркие. Оба медийные. Мы будем друг для друга трамплином на новый уровень, а не якорем, которым всегда была Вера. Мы будем на обложках глянцев. О нас будут писать, нам будут завидовать.

Осталось только, чтобы он наконец выдворил свою психованную бывшую жену из особняка, чтобы моя победа была полной.

— Вита! — врывается в мои размышления его голос.

Не сразу понимаю, что он звучит не из спальни, откуда обычно Дима заходит домой, а из приемной.

Через секунду дверь кабинета распахивается. Он влетает весь взмыленный и с диким, совершенно растерянным взглядом впивается в меня.

— Виолетта Андреевна, я говорила, что у вас скоро клиент, но... — пищит за его спиной ассистентка, но тут же замолкает, поймав на себе еще один красноречивый взгляд моего мужчины.

— Всё в порядке, Алина, можете идти. — не отвожу глаз от Димы. Он нервно сжимает и разжимает кулаки. Его растерянный взгляд скачет по комнате.

Лихорадочно пытаюсь сообразить, что могло довести его до такого состояния?

— А как же клиентка? — не унимается Алина.

— Ты оглохла?! — срывается на неё Дима.

Ассистентка что-то невнятно мычит и закрывает дверь.

— Дим, всё в порядке? — встаю с кресла, чтобы подойти к нему. — Что ты...

— Нет, бл*ть, не в порядке! — шипит он, не дослушав. Отскакивает от меня к книжному шкафу. — Ничего, бл*ть, не в порядке!

— Дим, что происходит? Ты меня пугаешь!

— А то происходит, что моя бывшая свихнулась! Окончательно слетела с катушек!

Пытаюсь скрыть вырывающееся изнутри ликование. До этого момента он, несмотря ни на что, не говорил о Вере таким тоном, такими словами. Это бесило, раздражало, но я ждала.

Вглядываюсь в его глаза, чтобы найти в них ненависть, но вижу...

Боль?

Он не может найти себе места. Подходит к низкому столику у подоконника, на котором стоит графин с водой, стаканы и арома-лампа. Трясущимися руками берется за ручку графина, наливает себе воду, но не может унять дрожь и расплескивает жидкость мимо.

— Твою мать!

Вижу, что он едва держится, чтобы не начать тут всё крушить.

Даже в самые тревожные времена не видела, чтобы желваки на его скулах так дергались. Сделав глоток, ставит стакан на стол.

Понимаю, что лучше не трогать его сейчас, может стать только хуже. Прислоняюсь к спинке дизайнерского кресла на тонких ножках, которое великолепно смотрится в кадре и обошлось мне в целое состояние. Продолжаю смотреть на своего мужчину. Он делает глубокий вдох. Шумно выдыхает и, сведя брови, хрипит:

— Вит, меня уволили.

— Что? — морщусь с ухмылкой.

— Уволили. — поднимает на меня взгляд и смотрит с такой обреченностью, что мне становится не по себе. — Выгнали с телеканала. Расторгли контракт одним бл*ть днём.

— Но почему? Дим, я не понимаю!

Мне вдруг кажется, что он меня разыгрывает. Это не может быть серьезно. Я жду, что он сейчас сядет в кресло, успокоится и скажет, что это просто недоразумение. Но то, что он говорит следом, еще больше сбивает меня с толку.

— А потому, что моей жене не понравилось наше с тобой ток-шоу, представляешь? Которое даже в эфир не вышло! На которое я вообще не собирался идти! Жопой чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет! Но нет, бл*ть, поперся!

Мотаю головой, пытаясь осознать услышанное, но не нахожу в его словах никакой логики.

— Причем тут Вера и шоу?! — отталкиваюсь от кресла, делаю шаг навстречу Диме. — Какое она вообще к нему имеет отношение?! Её тоже позвали, да?

— Да какая разница?! — отворачивается, как будто избегает смотреть мне в глаза. Слышу, как ухмыляется горько, надрывно. — Имеет — и всё! Ты была права, когда говорила, что у неё с головой не все в порядке. А я, идиот, сомневался, жалел её!

— Дим, подожди, — касаюсь его предплечья, чтобы развернуть к себе. — Объясни мне...

Провожу тыльной стороной пальцев по его лицу. Веду его к креслу, помогаю сесть. Опускаюсь перед ним на колени, беру его руки в свои. Он медленно дышит, пытается выровнять дыхание, но не может успокоиться, то и дело кривя губы.

— Несла какую-то ересь. — фыркает, смотря на меня непонимающе. — Что я ей дом оставил, содержу её! Наверное, таблетки совсем разъели её мозги!

Хочу найти слова, чтобы укрепить в нём эту мысль, но вместо этого почему-то из меня вылетает:

— Почему ересь?

Аккурат по Фрейду. Чёрт.

Ну ничего, исправлюсь.

— То есть? — хмурится, наклонив голову.

— Ну, как — то есть? — объясняю очевидное. — Разве это неправда? Ты же дом ей оставил. Да, временно, но... Она нигде не работает — на что она вообще существует? Не удивлюсь, если...

Но тут он вырывает свои руки с такой силой, что я теряю равновесие и заваливаюсь набок. Он вскакивает с кресла и смотрит сверху вниз так, будто готов растоптать.

— Так, стоп. — шипит. — Это ты?

— Помоги мне встать, — пытаюсь вернуть контроль. — И не повышай на меня голос.

Протягиваю ему руку.

Он грубо хватает меня за запястье и рывком ставит на ноги.

Впивается ногтями мне в вены и рычит в лицо:

— Это ты наговорила на том гребаном шоу про дом и содержание?! Отвечай, бл*ть, Вита?! Это твоих рук дело?

— Отпусти меня, ты мне делаешь больно! — чуть не плачу от боли. Но он будто меня не слышит.

— Ты?! — трясет меня изо всех сил.

К горлу подкатывает тошнота.

— А что я не так сказала?! — не выдержав, срываюсь и кричу ему в лицо. — Это же правда! Я хотела, чтобы все знали, какой ты...

— Какой я?! — отшвыривает меня от себя, разворачивается и в ярости смахивает со столика всё, что на нём стояло.

— Благородный, Дима! — кричу с надрывом. — Хороший, добрый!

В этот момент сама не верю, что говорю. От абсурдности происходящего начинаю нервно скрипеть зубами.

— Кретин! Идиот! Вот кто я! — его глаза горят каким-то незнакомым, страшным огнем. — Какого хрена ты об этом вообще заговорила?! Ты вообще понимаешь, что натворила?!

Надвигается на меня, отшвыривая в сторону кресло. Оно с грохотом падает. Я не узнаю Диму. Сейчас он не аристократ, а какой-то дикарь — ничем не отличающийся от того же Воронина Витьки. Понимаю, что если он в таком состоянии дотронется до меня, точно покалечит.

— Хватит на меня кричать! — выставляю вперед руку, отступая к противоположной стене. — Я тебе не давала такого права!

— Я тебе тоже не давал права обсуждать на телевидении дом и деньги Веры! — с размаху всаживает кулак в стену в нескольких сантиметрах от мой головы.

— Господи, Виолетта Андреевна, что у вас тут...

Одновременно поворачиваемся к двери. Алина стоит бледная.

— Выйди! — выкрикиваем тоже одновременно.

Ассистентка тут же ретируется, выронив на пол какой-то конверт. Но её появление действует на нас обоих отрезвляюще.

— Сука! — цедит Дима, отшатываясь в ужасе. Смотрит на свои руки.

Пытаюсь сглотнуть горечь, накопившуюся в горле, но не могу. Ничего не могу! Не укладывается в моей голове то, что сейчас случилось... Суть его последних слов доходит до меня также с опозданием:

— В каком смысле, дом и деньги Веры? — произношу медленно.

— Хм, — скривляет губы в презрении. — В таком смысле. Дом, где мы жили — Веры. Всё, что ты видела — всё это принадлежит и всегда принадлежало только Вере. И даже этот гребаный телеканал, на котором я столько лет работал, думая, что хоть туда её деньги не добрались, оказывается, принадлежит тоже ей! Чертовой Вере Федотовой! И никаких прав на это у меня нет и никогда не было. Иначе, какого черта я бы тут ночевал? Теперь понятно, в каком смысле?

— То есть, как это — не было? — повторяю шепотом. От потрясения не могу сдвинуться с места. Зато челюсть ходуном ходит, отдаваясь в ушах ненавистным скрежетом. Вдох... Выдох... Твою мать, Варя, соберись! — Почему?.. Подожди, Дим. А ты?

— А я — всё тот же, что и раньше. — отвечает моими же словами. Дима смотрит на меня несколько секунд, будто пытается прочесть мои мысли. — Но теперь без денег и без работы.

Слышу в его голосе разочарование. Он выглядит опустошенным.

Плевать!

Мое разочарование гораздо оглушительнее. В одно мгновение на меня наваливается столько беспощадной правды, что я не выдерживаю под её тяжестью.

Какого черта ни он, ни Вера на наших сеансах не говорили об этом?! Какого черта они оба все эти полтора года молчали о том, что было важнее всего?! А Света? Она же со мной всем делилась!

Почему ни разу не сказала, как все обстояло на самом деле? Не знала, что ли?

— Это что-то меняет?

Смотрю на него молча. И вся его благородность будто развеивается. Как пыль. И передо мной стоит не аристократ с блестящими перспективами, а альфонс-неудачник.

— Понятно. — переступает через конверт, который уронила Алина.

Дверь закрывает тихо. Или это шум в моей голове не дает расслышать щелчок дверной ручки.

В ушах воскресает гомон голосов из прошлого: баб Люды, Витьки, Веры. Неразборчивая речь Марии Степановны, её испуганные глаза...

Слишком многое мне пришлось поставить на Диму. Слишком велик был риск! И внезапно всё, на что я ставила, оказалось иллюзией.

Самой банальной ложью!

Правда же всегда была на виду.

Чувствую себя обманутой, использованной. Как будто все вокруг знали, что я промахнулась, и молчали.

— Нет...

Не знала только я.

Сползаю на пол, не в силах больше держаться на ногах. Обхватив колени, смотрю, как сквозь не до конца опущенные римские шторы пробивается полоса света, в котором, будто издеваясь надо мной, кружит пыль. Тянется от подоконника до моих согнутых ног.

Как будто хочет сказать: «Эй, Варька! Думала сбежать? Смотри, я и тут тебя нашла!»

— Нет, — пружиной вжимаюсь в стену. — Не-е-ет. Ты не дотянешься до меня.

Рывком бросаюсь в сторону — в тень. Я снова там — под кроватью. Снова прячусь. Снова — Варька!

— Нет!

Рука скользит по конверту.

Делирий рассеивается.

Возвращаюсь в реальность.

Подцепляю пальцами бумагу, разворачиваю. Штамп, герб, название государственной структуры. Адресат — Волошина Виолетта Андреевна.

А внутри — официально и бездушно — постановление о возбуждении уголовного дела.