Три недели спустя.

Звонок от Александра поступает, когда я уже в машине — еду на контрольный визит к Власову.

— Вера Николаевна, проверьте, пожалуйста, входящие.

Смахиваю экран вверх, перехожу в мессенджер. В чате с управляющим — одно сообщение, ссылка.

— Что это, Александр?

— С нами связалось СБ «Элпром-Медиа». Как вы уже успели ознакомиться, у нас там контрольный пакет акций. И... Скажем так, это лучше один раз увидеть.

До клиники ехать еще примерно полчаса. Сбросив вызов, надеваю наушники и перехожу по ссылке.

Сначала в кадре появляется заставка шоу и крупными буквами — его название: «Судьба звезды». Затем — лицо ведущей, добродушное и одновременно до приторности сочувственное. Следом — кадры хроники: Дима в детстве, он и я на одной из красных дорожек, счастливые, улыбающиеся. Наши свадебные фото. Света маленькая на руках у Димы.

А потом...

Потом камера выхватывает темную фигуру в студии. Софиты включаются и освещают квадратное кресло: Дима сидит, откинувшись на спинку и смотрит на огромный экран справа от себя.

Мотаю головой в немом недоумении. Что это? Зачем?

Ведущая произносит несколько вступительных фраз и передает слово Диме. Тот начинает говорить что-то про самоотверженность в любви. Про то, как он тяжело переживал болезнь любимых людей.

Никакой конкретики, общими фразами, но так, чтобы не оставалось сомнений: он — мученик, взваливший на свою спину неподъемную ношу. Всё это действо сопровождается очень грамотным и трогательным монтажом. А от музыки, которую выбрали для сопровождения видеоряда, по телу расползаются мурашки.

— Приехали, — говорит водитель. Он ждет, что я выйду из машины, но нет — я не в силах не то, что с места сдвинуться. В эту минуту я не могу даже оторвать взгляд от происходящего на экране.

Знаю, что водитель меня больше не потревожит и будет спокойно ждать — такие правила в этом премиальном такси-сервисе.

Замерла. Не дышу.

Монтаж.

В кадре — другая комната. В кресле-двойнике первого — моя дочь.

— Мне было очень тяжело это осознать, — голос Светы дрожит, а в голубых глазах застыли капельки слёз. — Но я видела, как мама медленно угасает. Она перестала быть той, кого я знала всё свое детство. Она живет в каком-то своём мире, полном страхов и паранойи. Всё, что её интересует — её таблетки. Это уже не моя мама... Это очень страшно.

Ледяная волна прокатывается по спине. Не могу и не хочу осознавать то, что вижу. Я словно попала другую реальность — самую безжалостную из всех возможных.

Меня начинает бить мелкая дрожь.

Кладу телефон на колени и сцепляю пальцы в замок, чтобы успокоиться.

Монтаж: и в кадре теперь Виолетта — безупречная, собранная, в элегантном костюме цвета беж, с выражением спокойной, мудрой одухотворенности на лице.

В той же комнате, что и Света, но она там одна. Видимо, их снимали по очереди.

— Как специалист, я могу подтвердить: у Веры тяжелое пограничное расстройство личности, усугубленное детской травмой. Болезнь свекрови стала для неё триггером. Дима делал всё возможное, чтобы помочь ей. Но, к сожалению, болезнь эта очень коварная, она не щадит никого.

— Вы говорите, Дмитрий делал. — слышен голос интервьюера. — А делает ли он что-то сейчас? Поддерживает ли связь с матерью своей дочери? Помогает ли ей?

— Дима очень благородный человек. Я восхищаюсь его самоотверженностью и добротой. Дима оставил Вере всё, включая дом, в котором они жили. И, конечно, он ей помогает финансово. Вера не работает и продолжает жить в их доме.

— И вы с этим согласны?

— Я бы перестала его уважать, поступи он иначе.

Я выдергиваю из ушей наушники. Звук исчезает, но немое кино на экране продолжается. Монтаж: Дима смотрит на изображение Виолетты на большом экране. Его взгляд в этот момент наполнен таким облегчением и благодарностью, что у меня сводит желудок.

— Разворачивайтесь! — Чуть ли не выкрикиваю в салон. — Знаете адрес телеканала?

— Да, — коротко отвечает водитель.

Звоню в клинику Власова, переношу запись на вечер. Звоню Александру и прошу тоже подъехать.

Мне не приходится ждать его: хоть и из разных точек, но мы подъезжаем к зданию телеканала практически одновременно. Он открывает входную дверь, пропускает меня вперед.

— Расскажите, почему вам прислали эту запись? — Я не узнаю себя. Не узнаю свои реакции. — Когда это было в эфире?

Мне не нравится ярость, бурлящая во мне, и которую я не могу обуздать. Но я отдаюсь ей полностью.

— Должно было выйти вчера, Вера Николаевна, но СБ заблокировало. Формально они не имеют, конечно, на это право, у них другие компетенции. Но фактически кто-то узнал о готовящемся выпуске, который содержит, дословно, «компрометирующие материалы в адрес одного из акционеров канала» и передал СБ. А они уже решили, что надо и нам об этом сообщить.

— Понятно.

На самом деле, меня мало интересует, каким путем это шоу дошло до меня. И совершенно не волнует, что почувствовали герои выпуска, не дождавшись его в эфире.

Единственное, что меня на самом деле интересует, как мог Дима так низко опуститься.

Как могла моя дочь...

— Зайцев уже знает?

Кивает.

В кабинете программного директора меня встречают сначала с непониманием — прежде я никогда не появлялась здесь — и где бы то ни было в контексте работы мужа — без самого мужа. И тем более не в качестве главного акционера — об этом мало кто знал, так как я никогда и нигде не представлялась как наследница Федотова, владелица одного из крупнейших фондов. Я для всех и всегда была Верой Соколовой — супругой Дмитрия. За мужем — не впереди него.

Но первое удивление быстро схлынивает.

Александр сообщает, кем я являюсь.

Сообщает, почему мы здесь.

— Соколов еще в здании? — спустя минут десять спрашивает программный директор кого-то по телефону. Дождавшись ответа, добавляет: — Плевать. Вызывай, пусть едет обратно.

— Вера Николаевна, если хотите, я сам...

— Нет, — не позволяю Александру договорить.

Я хочу сделать это лично — посмотреть ему в глаза. Увидеть в них крах его гордыни, когда он поймет, что даже здесь, на этом телеканале — его самом большом достижении в жизни, — он просто работал на меня.

Я хочу сделать ему по-настоящему больно.

Хочу, чтобы его любовнице было больно.

Чтобы те, кто чуть не уничтожили мою веру в людей наконец поняли, что у них ничего не получилось. Александр продолжает о чем-то говорить с директором, но я не слышу ни слова.

Погруженная в мысли, подхожу к окну. Поднимаю взгляд на небо — тяжелое свинцовое полотно, бесконечное и долгое, через которое не могут пробиться лучи солнца. Не могу отвернуться. Смотрю, смотрю, будто вбирая в себя эту гнетущую, безграничную тяжесть.

Она душит, давит на грудь, и мне приходится совершать над собой огромное усилие, чтобы сделать самое простое и естественное — дышать.

Вдох, выдох, снова вдох — и по кругу.

Теряю счет времени.

С первым стуком в дверь изо всех сил сжимаю веки.

Со вторым — разжимаю их.

Слышу, как щелкает дверная ручка.

Как резко выдыхает директор. Мне кажется, я даже слышу собственное сердцебиение, хотя знаю, со стороны я — олицетворение уверенности и спокойствия.

Пусть так и будет.

— Пётр Михалыч, раз уж я вам так внезапно понадобился, потрудитесь ответить, почему вчера в эфир не вышло... — Дима не договаривает. Я чувствую на себе его взгляд. — Вера? А ты что тут делаешь?

Отворачиваюсь от окна и успеваю поймать мгновение, когда раздраженное выражение стирается с лица Димы, и на смену ему приходят мимолетная улыбка, шок и растерянность.

— И тебе добрый день, Дима.

— Не понял, что здесь происходит? — Его брови ползут вверх. Он бросает быстрый взгляд на директора, ища поддержки или объяснения, но тот лишь опускает глаза.

— Ты знаешь, я сегодня посмотрела одно очень трогательное шоу. — Специально делаю паузу. Замечаю, как напрягаются его плечи. — Историю о благородном муже и его сумасшедшей жене. Очень вдохновляюще.

Он замирает. Растерянность превращается в недоумение.

— Что за бред ты несешь?

— Этот выпуск мог бы стать жемчужиной коллекции телеканала.

— Ты о чем?

— Трое против одной. Очень благородно, Дима. Я поражена твоей добротой и самоотверженностью. Оставил мне дом, содержишь, да?

Он сердито поворачивается к директору:

— Что за херня здесь происходит?! Пётр! Тебе не кажется, что ты должен объяснить, почему посторонние в твоем кабинете оскорбляют твоего сотрудника? Ты же видишь, что моя жена не в себе, и молчишь!

— М-м. Она не ваша жена, Дмитрий Юрьевич, — тихо, но четко произносит Александр, качая головой — Насколько владею информацией, ваш брак официально расторгнут. А Вера Николаевна является мажоритарным акционером холдинга «Элпром-Медиа», которому принадлежит данный телеканал. И ваш контракт считается расторгнутым с данного момента. По статье. За действия, порочащие честь и деловую репутацию холдинга. Служба безопасности проводит вас для оформления документов. Ваши вещи будут доставлены вам позже.

Дима в ужасе округляет глаза. Вижу, как дергаются его зрачки. Как он отчаянно пытается вернуть контроль, но сдается под давлением.

— Ты не можешь. — только и получается у него произнести.

— Могу, Дима. И только что это сделала. Радуйся, милый. Ты свободен. От меня, от своего благородного долга передо мной. А заодно от всего, что получал по умолчанию, оставаясь моим мужем.

— Вера!

— Все, что у тебя было, Дим, — произношу, подходя к нему вплотную. Его неизменный парфюм и смешавшийся с ним шлейф сандала бьет в нос. Хочется отвернуться, но я не поддаюсь порыву — выпрямляю спину. Он немного выше меня, но в этот момент — сжавшийся, сгорбленный, кажется ниже. — Твоя карьера, твой статус, твое мнимое превосходство — все это было построено на моих деньгах и на наследстве моей семьи, пока ты играл в звезду экрана.

Я вижу, как сжимаются его кулаки, как он отшатывается, будто от удара под дых. Унижение, которое он испытывает сейчас, я ощущаю на собственной коже. И от того, что к этому причастна я, почему-то становится... Мерзко.

Я не чувствую облегчения.

Мне мерзко от осознания того, что с нами стало.

— Ты не смеешь... — шипит он. — Я всю жизнь строил карьеру сам! Мое имя, мою репутацию — я строил всё сам!

— Пусть эта мысль тешит твое эго и дальше, Дима. — произношу голосом, который едва узнаю. — Ты уволен.

В кабинет заходит мужчина в черном костюме. Переглядывается с Петром Михайловичем. Я отворачиваюсь к окну.

— Можешь идти, Соколов. — говорит тот.

— Вера! — рычит Дима. — Вера, посмотри на меня! Вера, это уже за гранью, ты не можешь! Я всё строил сам, слышишь?! Сам!

И хоть я ни на секунду не сомневаюсь, что Дмитрий Соколов, которого я всю жизнь любила, никогда бы не пошел работать на этот телеканал, знай он, что это часть моих активов; хоть акции Элпром-Медиа были куплены всего пару лет назад и без согласования со мной, — именно то единственное, что он действительно построил сам, я, не моргнув, сравняла сейчас с землей в отместку за то, что он и его любовница решились окончательно уничтожить мою личность перед всем миром.

— Построил раз, построишь снова. — бросаю, не оборачиваясь.

— Какая же ты оказалась дрянь!

Дожидаюсь, пока за ним захлопнется дверь. И только тогда позволяю себе первую слезу, которую тут же смахиваю. Нет. Я больше никогда не буду плакать.