— Вера?

— Я здесь. — поднимаю глаза на темное беззвездное небо.

В голове без конца — события прошедшего дня. Мое импульсивное решение создало определенные сложности телеканалу, о чём максимально деликатно, но всё же сообщил мне директор. И хоть Александр уверил, что даст руководству канала контакты некоего Меркулова — одного из лучших кризисных менеджеров, чтобы быстро решить этот вопрос, я всё равно не могу не думать об этом.

Сижу на скамейке под своим дубом, подогнув ноги, накрытые шерстяным пледом. В руках — большая кружка с горячим чаем.

Телефон уже по привычке на громкой связи.

— Я подумал, разъединили.

Андрей облегченно выдыхает в трубку. Мои губы растягиваются в подобие улыбки.

— Просто задумалась. — аккуратно пригубляю напиток. Тепло мурашками расползается по телу. — Представляешь, такого давно не было, чтобы в марте — и ночью плюс двенадцать! Лет десять как минимум. Не удивлюсь, если у моего дуба раньше времени почки прорежутся.

Это уже стало традицией — наши разговоры по вечерам. Не каждый день, но уже каждую неделю. Или даже чаще.

— Считаю это хорошим знаком, учитывая, как поздно к нам в город приходит весна. Как говорил наш великий поэт, «отдайте мне метель и вьюгу...»

— «... и зимний, долгий мрак ночей!» — заканчиваю вместо него. — Наверное, он поэтому и оставался в Петербурге, что не любил весну.

— Зато любил дуэли.

— Лучше бы весну.

— Да, лучше бы весну.

Смеемся.

Замолкаем.

— И дубы любил, как и я. — Откинувшись назад, смотрю на ветви своего дуба, на котором совсем скоро должны появиться первые почки. — Мой хоть и не из Лукоморья, но всё равно со своей историей.

— Поделишься?

— Его мой прадед еще посадил. И по семейной легенде, жёлудь был взят от старого дуба в Ботаническом саду, который в начале 19 века сажали. Так что они с моим дубом — родственники. Мне иногда кажется, что он меня чувствует.

— Кажется, дуб — твоё место силы?

— Получается, что так.

Слышу на фоне звон приборов — Андрей ужинает.

Я уже знаю, что он это делает один, но не решаюсь спросить, почему. Может, слишком молод, чтобы заводить семью. Или, кто знает — слишком стар? Хотя, по голосу не скажешь... А может, он и не Андрей вовсе? И живет не в Петербурге, а на каких-то тропических островах, питается фруктами и морепродуктами, а в службе доверия работает удаленно? Наверное, я спрошу у него об этом как-нибудь.

Кто знает?

А пока...

— Андрей, что у тебя на ужин?

— Пюре и котлеты. А у тебя?

А я не ужинала сегодня. После того, что случилось на телеканале, о еде не думалось. Поехала к Власову на контроль — и вернулась домой. Не отвечаю — делаю очередной глоток чая.

— А я утром Алёнку в театр водила. — говорю после.

— Просто так?

— Почти. — улыбаюсь. — У нее был день рождения. Севастьянов позвонил, спросил, не могу ли я помочь.

Её папа не смог уехать с вахты, отрабатывает, чтобы уволиться и вернуться в Петербург на новую работу, а волонтер приюта был занят. Я была свободна.

— И как?

— Было весело. Девочка радовалась, смеялась. Потом мы ели сахарную вату, и она вся перемазалась. Отвезла ее обратно счастливую и липкую.

А потом разрушила карьеру человека, с которым прожила в браке всю жизнь. Пока не отпустило… Но об этом Андрею я тоже не рассказываю. Я вообще не говорю с ним о Диме. Мы говорим о книгах, о еде, о музыке — о чем угодно, но не о прошлом. Ни моём, ни его.

Не за чем.

Я не чувствую его своим врачом. Не чувствую себя его пациенткой.

Он тот, кто, как бы парадоксально это не звучало, случайно оказался рядом, когда я оказалась на дне. За три месяца из абстрактного голоса в трубке превратился во вполне реального человека. И время от времени я пытаюсь представить, какого цвета его волосы, какой формы его глаза.

Наши беседы для меня — не терапия, а простое человеческое общение.

И от этой простой мысли мне гораздо легче с ним разговаривать.

В трубке раздается шуршание, шаги, звук открывающейся двери. И относительную тишину внезапно разбавляют шум воды и крики чаек.

— Вера, а ведь я ни разу не был в Ботаническом саду. Долгие годы смотрю на него из окна, но никак не дойду. — неожиданно признается он.

— Кхм, что, прости? — прочищаю горло, сбитая с толку. Прикрыв глаза, прислушиваюсь к чайкам. Обычно они кричат так надрывно перед штормом...

— Он виден из моего окна. Я и сейчас смотрю на него.

— Неужели, ни разу?! — удивляюсь искренне. В детстве я часто там бывала с родителями. Но после их смерти так и не смогла туда вернуться.

— Всегда хотел, но никогда не было на это времени.

— Работа на горячей линии доверия занимает столько времени?

— Это волонтерство, — отвечает он после недолгой паузы. — Осознанный выбор, второе высшее... Но моя основная работа несколько иная, хотя тоже связана с поддержкой, в некотором роде.

— Значит, умение поддерживать — это у тебя профессиональное качество.

Или человеческое, — ловлю мелькнувшую мысль, но не произношу вслух, чтобы не смутить его.

— Слушай, а давай... — говорит он внезапно и тут же замолкает.

— Давай что?

— Давай... — слышу его глубокий вдох. — Давай когда-нибудь встретимся.

В трубке снова тишина. Длинная-длинная. Он терпеливо ждет. Я — прислушиваюсь к себе.

— Погуляем по Ботаническому саду? — говорю наконец.

— Почему бы нет?

— Давай. — сама себе киваю в темноту. — А как мы друг друга узнаем?

— Встретимся под родственником твоего дуба. Ты будешь в красном, а я в кепке, — смеется мягко.

Смеюсь в ответ.

Следующие несколько минут мы то ли в шутку, то ли всерьез обсуждаем нашу встречу. И останавливаемся на том, что пока в город пришло тепло, надо увидеться.

— Завтра у меня выходной.

— Ну тогда до завтра! — не до конца верю в то, что говорю.

— До завтра, — отвечает Андрей.

Мы прощаемся, кладем трубки.

Как забавно устроена жизнь...

Я возвращаюсь в дом и еще долго сижу в гостиной на диване, размышляя о том, как резко и стремительно изменилась моя жизнь за эти месяцы. Еще год назад я и подумать не могла, что буду жить одна в этом огромном доме. Что моя дочь и мой муж будут меня ненавидеть, а я не умру от этого.

Что мои дни будут наполнены не заботами о семье, а мыслями о разводе, работе. Об одиночестве, которое почему-то меня совершенно не пугает. О маленькой Алёнке, которая считает меня своей феей-крестной, и к которой я искренне привязалась.

О её папе Владимире, который через некоторое время вернется в город и станет моим личным водителем — должность, которую я ему спокойно предложила после того, как Зайцев проверил его личность. Они будут жить здесь, в гостевом домике, пока их двухкомнатная квартира будет в ремонте.

И об Андрее, чьё присутствие в моей жизни случилось так же внезапно и стремительно. Где-то в глубине души рождается гнетущая мысль, что я снова повторяю ту же ошибку. Возможно. Но хочется верить, что я — не та.

Засыпаю глубокой ночью тут же, на диване, накрывшись пледом. И просыпаюсь от того, что слышу какой-то странный лязг. Касаюсь экрана смартфона. Тот включается, я смотрю на время — шестой час утра. Прислушавшись, понимаю, что кто-то копошится в замке входной двери. Кто-то очень хочет войти, видимо, не зная, что я поменяла замки.

Первая реакция — паника.

Впервые жалею, что и в этом доме у нас электрический камин — кочерга была бы сейчас очень кстати.

Быстро иду на кухню, хватаю нож для мяса и медленно и осторожно возвращаюсь в прихожую — к интеркому, который установлен рядом с дверью.

Смотрю на черно-белый экран.

И вижу там Диму.

Стоит, закинув шею, смотрит в камеру над дверью.

— Вера, открой! — слышу и одновременно читаю на экране по его перекошенным губам. — Я знаю, ты дома! Открой, нам надо поговорить.

И по тому, как расфокусированно бегает его взгляд, как он хватается за стену дома, чтобы не упасть, я понимаю, что он пьян.