Время мчится словно на ускоренной перемотке, и февраль наступает раньше, чем я успеваю это понять.

Эфир за эфиром я каждый день освещаю события в стране и мире для своих зрителей, пока события моей жизни пытаются войти в хоть какое-то русло.

В гримерной — помещении с высокими потолками и широким окном, выходящим во внутренний двор, темно. Окно зашторено плотной черной тканью для контроля света.

Вдоль одной из стен — гримерный стол и зеркало с рамкой из мощных ламп дневного света — софитов. Втыкаю вилку в розетку — они загораются.

Искусственное освещение, искусственное лицо в отражении. И жизнь тоже какая-то искусственная.

Эфир уже закончился, а я всё не могу отсюда уехать. Сижу, как истукан, перед этим зеркалом, опираясь локтями в столешницу, держусь за голову и пытаюсь осознать, что мы с Верой развелись.

Экран телефона то и дело гаснет, но я снова и снова касаюсь его пальцем, чтобы вчитаться в текст оповещения, которое пришло мне на почту.

«Уведомление о расторжении брака».

Зайцев, черт бы его побрал, и тут постарался на славу. Никаких проволочек, никаких полугодовых ожиданий. Двадцать лет совместной жизни — и вот тебе, получи, распишись.

Не понимаю своей реакции.

Я ждал этого. Я сам этого хотел, верно? Свободы. Счастья с другой женщиной. Так почему же сейчас во рту привкус пепла, а в груди — зияющая пустота, в которой, как в бермудском треугольнике, растворяется каждый мой вдох? Как будто не я собственной персоной несколько недель назад подтвердил согласие на развод, нажав соответствующую кнопочку на Госуслугах.

Дверь скрипит. В гримерку заходит уборщица, Тамара Ивановна. Увидев меня, она вздрагивает.

— Дмитрий Юрьевич? А вы чего тут? Все уже разъехались давно.

— Ухожу, Тамара Ивановна, — голос мой звучит хрипло и устало. — Просто засиделся.

Она смотрит на меня с нескрываемым любопытством и жалостью. Да, она тоже наверняка читала те статьи. Уверен, к их исчезновению в сети тоже причастен Зайцев. Так всё затерли, что и следа не осталось, хотя я был уверен, что интернет помнит всё. Плевать. Важно лишь то, что теперь все знают.

Все судачат, жалеют. И эта жалость для меня сейчас унизительнее любых сплетен. Хотя, казалось бы, почему? Не я первый, не я последний — крепкий брак среди нашей братии всегда был редкостью...

— Вы держитесь, — бормочет она, торопливо начиная вытирать пыль с подоконника. — Всё наладится.

«Держитесь».

Снова это слово. Я надеялся, что не услышу его больше после смерти мамы, но оно преследует меня, как проклятие.

Я резко встаю, отчего стул с грохотом отъезжает назад. Хватаю со стола телефон и ключи от машины.

— Спасибо, — бросаю ей через плечо и выхожу.

Иду по длинному коридору, где на стенах висят портреты ведущих — в том числе и мой. Я останавливаюсь, смотрю на свое улыбающееся лицо на фотографии и не узнаю того человека. Он был счастлив. Он был уверен в завтрашнем дне. У него была семья.

А сейчас я стою в недоумении и не могу решить, куда ехать — к дочери, в мамину однушку, куда она переехала после клининга, или к Вите?

Она ждет. В последние недели она стала еще заботливее, еще внимательнее. Она не говорит о Вере, не упрекает меня в моей подавленности. Она просто старается быть идеальной. И от этой идеальности меня начинает тошнить. Но я не знаю, как ей об этом сказать?

— О, Соколов! — раздается за спиной. Оборачиваюсь — Фёдор. — Ты еще не уехал? Отлично, как раз собирался тебя набрать.

Протягиваю руку для рукопожатия. После того случая у нас с ним установилось что-то между недоверием и холодным деловым перемирием. А учитывая, что Гринберг со своим расследованием тупо слился, ничего толком не объяснив, я до сих пор не могу избавиться от подозрений, кто заказал те фотографии.

— Фёдор, — здороваюсь.

— Давай к сразу к делу. Со мной из программной дирекции связались. Хотят про тебя выпуск делать в «Судьба звезды» с учетом твоего семейного, эм-м-м, бэкграунда. Пойдешь?

— Судьба звезды? — Я фыркаю, не скрывая презрения.

Это же самое дно. Дешевая попса, слезливые интервью, выворачивание души наизнанку для рейтингов. Последнее пристанище для тех, чья карьера катится под откос.

И они предлагают это мне?

— Лицо проще сделай, — Федор качает головой. — Соколов, народ тебя любит. А та шумиха с блогершей только подогрела интерес к тебе. Людям хочется узнать твою версию. Не ту, что желтушные паблики сочиняют. А настоящую. Это шанс, Соколов. Ты можешь вывернуть все одним грамотным ходом. Контролируемый выплеск эмоций. Человеческое лицо. Это же золото!

— Мое человеческое лицо их не интересует, — отрезаю я, проходя мимо него к выходу. — Их интересует мое грязное белье. Чтобы я пришел и рассказал, как меня бросила сумасшедшая жена, а я, бедный-несчастный, нашел утешение в объятиях другой женщины. Чтоб все ахали и сморкались в платочки. Нет уж, спасибо. Найди себе другого дурака для этого цирка.

— Подумай, — не отступает он, следуя за мной. — Это не просьба, Соколов. Ты сейчас и так на тонком льду. Руководство и так проявило к тебе лояльность, вернув в эфир. Понимаешь, о чем я? Тебе нужно работать с имиджем. А каналу нужны высокие рейтинги!

— Мой имидж — это моя работа. — Я останавливаюсь у двери, ведущей на паркинг. Затхлый запах пыли и бензина лезет в нос. — А не участие в мыльных операх.

— Твоя работа — это быть лицом канала! — в голосе Федора прорывается давно зревшее раздражение. — А лицо не должно быть перекошено от личных драм. Разберись с этим, Соколов. Или тебя разберут другие. Антон, кстати, отлично вжился в твое кресло. Руководство его работой осталось довольно.

Последняя фраза — удар ниже пояса. Расчетливый, точный.

Сволочь. Он знает, куда бить.

— Я подумаю.

— Вот и молодец.

Я молча толкаю дверь и выхожу на улицу, оставляя его в позади.

Пытаюсь сосредоточиться на дороге, но его слова на повторе крутятся в голове. «Разберись с этим. Или тебя разберут другие».

Они уже меня разобрали. Мою семью, мою уверенность, мое будущее. Осталась лишь оболочка, которую теперь предлагают публично вскрыть и выпотрошить.

Кручу руль на автомате. Перекрестки, проспекты, трасса... Прихожу в себя только когда перед глазами проносится дорожный знак «Павловск».

— Твою мать! — рычу, стуча по клаксону.

Уже дважды за этот месяц машинально приезжаю сюда. Видимо, мой мозг еще не получил сигнала, что здесь я больше не дома.

Разворачиваюсь на промозглой дороге — благо, никто за мной не ехал, — и возвращаюсь в город.

По пути звоню дочери узнать, как она, где, чем занимается.

— Нормально, папуль. Я у Виты, болтаем.

Они вдвоем встречают меня чуть ли не у порога. Обе улыбаются широкой, красноречивой улыбкой.

— Что? — бросаю удивленно вместо приветствия.

— Да так, ничего, — переглядываются хитро.

Внешне они полная противоположность друг другу. Но каким-то странным образом моя дочь сейчас очень похожа на мою любовницу. Не могу понять, чем... Наклоном головы? Взглядом? Аурой?

Странно, что я этого раньше не замечал...

— Нет уж, рассказывайте.

— А Вите из твоего канала написали, — дважды ведет бровью Света.

— Как это?

— Да, Дим. — она подходит сзади, помогает снять пальто. — Предложили участие в ток-шоу о тебе. Я согласилась.

— Сюрприз! — вскрикивает при этом Света, явно не замечая моего замешательства. — И меня тоже! Правда, круто, пап?

И виснет на моей шее.

— Круто? — убираю ее резко. Она отшатывается, смотрит с недоумением. — Вам предложили выставить перед всем миром свое нижнее белье, а вы этому радуетесь?

— Пап, ты что...

Вита молчит, садится на подлокотник кресла.

— То, Света. То. — Стягиваю с себя пиджак, бросаю на кровать. — Не пойдем мы ни на какое шоу. Тем более таким составом.

— А что не так с нашим составом? — задумчиво произносит Вита. — Ты что, меня стыдишься?

Кажется, я снова её обидел...

— Пап, ты что?

— Не надо перекручивать мои слова. — понимаю, что переборщил. — Просто не время сейчас для таких шоу.

— Почему? — Вита смотрит на меня пытливо. Света стоит, обиженно надув губы.

— Что значит «почему»? Я не собираюсь быть клоуном на потеху публики.

— А давай посмотрим на это с другой стороны, — она встает с подлокотника, подходит ко мне вплотную. — Кто контролирует повестку, тот и прав. В сети сейчас пишут, что ты бросил больную жену. А молчание с твоей стороны воспринимают как знак согласия. А если ты выйдешь и спокойно, честно все объяснишь? Что ты — человек, который прошел через ад и не сломался. Который нашел в себе силы жить дальше.

— Это наша личная жизнь, — слабо пытаюсь я сопротивляться.

— У нас нет личной жизни, Дима, как ты этого не понимаешь? — она произносит это с легкой, идеально поставленной улыбкой. — Мы не принадлежим себе. Мы — публичные люди. Игнорировать это — значит позволить другим писать нашу историю за нас. А мы можем написать ее сами. Так, как это будет выгодно нам.

Она приподнимается на цыпочках ко мне, почти касаясь губами моего уха.

— Представь, — шепчет она, — ты выходишь в студию. Не оправдываешься, а начинаешь исповедь. Говоришь о долге, о верности, о любви. О человеческом достоинстве. О том, как годами пытался спасти женщину, которая сама не хотела спасаться. О том, как сам чуть не сгорел в этом аду.

Отстраняется, разворачивается на пятках и идет к кровати. Грациозно опускается на самый краешек и, вытянув спину, невесомо улыбается:

— И о том, как встретил человека, который дал тебе силы снова дышать. Не о любовнице, Дим. Ты расскажешь о второй половинке. Ты превратишь грязную сплетню в историю о силе духа и настоящей любви, которая побеждает все.

Смотрю на неё и не могу понять свои чувства. Она звучит гипнотически. До невозможного убедительно. Молчу.

— Люди верят в красивые истории. Им нужны герои. Ты будешь героем. — она делает легкий, почти незаметный кивок головой. — Соглашайся, родной. Сделай это первым, пока они не пошли за ответами к Вере.

— Вера не согласится на это. — отвечаю без сомнения. — Она не такая.

— Ты в этом уверен? — говорит без тени злорадства. — Уверен, что знаешь, какая она теперь?

Холодная, рациональная фраза Виты бьет наотмашь.

Не знаю, бл*ть.

Не знаю я, какая она теперь.

Вера теперь та, кто без сомнения указала на дверь собственной дочери.

— А если ей тоже уже предложили? А если она уже согласилась?

Я не могу знать этого наверняка, ведь о том, что они писали Вите и Свете, тоже не знал. Получается, я сейчас из-за своей гордости могу проиграть в куда большей войне, чем развод.

И атака — единственный шанс выиграть.

— Хорошо, — выдыхаю я, закрывая глаза.

— У-и-и-и, — пищит Света, хлопая в ладони.

— Я так горжусь тобой, — шепчет Вита, прижимаясь ко мне. — Ты делаешь правильный выбор.

Хотелось бы и мне в это поверить...