«Порядок в доме — порядок в мыслях, Верунь!» — раздается в голове любимый голос. Язык не поворачивается называть её свекровью. Она — мама.

Прислушиваюсь к мудрому совету.

Открываю все окна, чтобы выветрить душный сладковатый шлейф, который оставил за собой Дима, пока меня не стошнило.

Убираю с пола осколки стекла. Фото же, на котором Дима и Света играют в снежки, прячу в ящик комода.

Потом заказываю продукты с доставкой — до магазина не меньше часа пешком по местным дорогам, а я совсем не хочу выходить из дома.

Пока жду заказ, иду в душ — смыть с себя запах больницы и тяжесть прошедшего дня. На удивление — становится легче.

Собираю несложные круассаны-сэндвичи с красной рыбой, наливаю в высокий стакан немного яблочного сока.

Сажусь за стол.

И снова в голове простой алгоритм — поесть, выпить таблетку.

С большим усилием удается справиться лишь с половиной круассана. Выбрасываю остаток. Наблюдаю за собой, как будто со стороны.

Картина маслом — большой дубовый стол и «Девочка с персиками». Только вместо девочки — раздавленная предательством женщина, а вместо персиков держу в одной руке блистеры, в другой — смартфон, прокручивая на подкорке ироничное: как я дошла до такой жизни?

«Тебя не было. Совсем. Перестала меня видеть, слышать!» — обвинил меня Дима, и я понимаю, что он в этом не слукавил. Несколько последних месяцев были для меня какой-то агонией. И каким-то чудом я продолжала выполнять базовые функции, продолжала ухаживать за мамой.

Удивительно, но если в каких-то вопросах мысли от меня ускользали, то во всём, что касалось мамы, мозг продолжал работать, как часы.

Но ведь это состояние длилось всего несколько месяцев! Я не выпадала из жизни моей семьи на несколько лет, чтобы обвинять меня в безразличии и оправдывать этим измену и предательство!

Выдавливаю таблетку, подношу к губам.

И в этот момент телефон начинает вибрировать. На экране — незнакомый номер.

Отвечаю.

— Вера Николаевна?

Голос — знакомый, но никак не могу вспомнить, где я его слышала.

— Я.

— Это Лена.

— Какая Лена? — кручу между пальцами пилюлю.

— Медсестра. Свердлова Елена Викторовна.

Точно. Медсестра.

— Здравствуйте, Лена.

Странно, что она мне звонит. И откуда у неё мой номер?

— Нам так нельзя, вообще-то, но вы так быстро выписались, и у меня из головы не выходите. — слышу в её голосе одновременно тревогу и решимость. — Мою сестру напомнили.

— О чем вы? — подхожу к столу и наощупь опускаюсь на стул. — Откуда у вас мой номер?

— В личном деле подглядела. Всё сомневалась, ваш это номер или супруга вашего... Надеюсь, вы меня не выдадите. Вера Николаевна, я вам фотку в мессенджере отправила. Там анализы ваши. Только что пришли, и я...

Что-то в её голосе и в том, как она это произносит, заставляет меня задержать дыхание.

— Что с моими анализами? — спрашиваю растерянно.

— Я не врач, чтобы ставить диагнозы, но я же вас видела. Говорила с вами. А там — цифры какие-то дикие, Вера Николаевна. Мы ХМС провели, расширенную токсикологию. Вот, к примеру, в той же расширенной токсикологии, посмотрите! Там же концентрация раза почти в три выше нормы. И это в крови. А в моче и поте бы и больше показало.

— Не понимаю, какая концентрация?

— Концентрация ***а — это же ваш основной препарат, я слышала, вы его доктору называли. Вы Вадиму Петровичу говорили, в какой дозировке принимаете? Просто обычная дозировка не должна давать таких показателей, даже если вы принимали его годами. Такой уровень — это системно...

С опозданием до меня доходит смысл её слов. И по спине будто проходит разряд.

Цепенею.

— В три раза?

— Ну да. Это очень много. Такая концентрация токсична... А у вас это не один препарат. Вера Николаевна, вы меня слышите?

— Можно просто Вера.

— Вера, в таком сочетании и при таких показателях вас должно было либо колбасить, либо просто вырубать.

А меня и вырубало.

«Ты же была, как амёба!»

«Ты нас не слышала!»

Только я-то думала, что это — выздоровление, ведь мучительная тревога действительно притупилась.

— Вы сами не чувствовали перемен? Кто вам вообще прописал эту схему?

Вопросы впиваются в меня один за другим, но я не прерываю её. Лена — намеренно ли, случайно, — но попадает в цель.

Получается, это было не выздоровление. Меня сознательно лишили не только боли, но и всей палитры чувств, превратив в безвольную тряпичную куклу.

Чтобы легче было забраться в мой дом.

И ведь ей это удалось!

Виолетта обманом украла у меня моего мужа, мою дочь и мою жизнь.

А еще забрала у меня последние месяцы, которые я могла бы провести с мамой в трезвом, пусть и невыносимо болезненном, сознании.

В глазах — жар.

В руках — дрожь.

В ушах — раскаты грома.

Ненавижу!

— Неужели никто из членов семьи не замечал изменений в вашем состоянии?

Упираюсь взглядом в столб, на котором — фоторамки. Вот — я танцую с маленькой Светой на руках. Рядом — сидим с Димой в картинге за минуту до старта. Ниже — пою в караоке «нашу» песню в день рождения Димы.

— Не заметили...

А как бы они заметили, если все мои близкие околдованы Волошиной? Даже я.

Я же верила ей, как самой себе, ведь поначалу мне и правда помогало её лечение. До тех пор, пока она не заменила некоторые препараты...

«Она такая заботливая...»

— Понимаете, поэтому вам и было так плохо из-за пропуска. Это не просто синдром отмены, это конкретная ломка, Вера Николаевна. С таких дозировок слезать надо медленно и аккуратно. И под контролем своего врача.

— Медленно и аккуратно...

— Ну да. Вадим Петрович вам назначил терапевтическую дозу — и вы временно пришли в норму. Вы же в норме?

— Ну да. — усмехаюсь. — Я в норме.

Наверное, поэтому я удивилась тому, что наконец думаю? Размышляю, анализирую, почти как раньше. Потому что мой мозг вынырнул из медикаментозного тумана?

— Это точно не ошибка? — спрашиваю с надеждой.

— Хм, — коротко смеется Лена. — Я бы тогда не звонила вам. Мы перепроверяем такие цифры, чтобы исключить ошибки перед тем, как передавать полиции.

— Полиции?

— Ну да, приказ Минздрава.

Замираю. Неужели это всё на самом деле происходит со мной?

Не сразу распознаю стук в дверь. Иду в прихожую.

Олег Анатольевич стоит у окна и машет мне улыбчиво.

— Пожалуйста, только не выдавайте меня. Просто чутье мне подсказывает, что тут явно что-то не то.

Впускаю адвоката в дом, жестом показывая на телефон. Плотный, высокий, Зайцев, кажется, заполняет собой всю прихожую. Забираю у него из рук пальто и убираю в шкаф. Он начинает разуваться.

— Не волнуйтесь, Лена, я вас не выдам. — отвечаю обманчиво спокойно. — Спасибо за звонок.

— Не болейте! — и отключается.

Олег Анатольевич снимает и начинает протирать запотевшие очки. Его цепкий и всевидящий взгляд скользит по моему лицу, по дрожащим пальцам, по телефону, который я все еще сжимаю в руке.

— Чип и Дейл спешат на помощь, — произносит он со смешинкой в голосе, как в детстве. — Скажи мне, дочка, кто тебя обидел?

И жестом подзывая к себе, заключает меня в свои теплые объятья.

Несколько лет назад Олег Анатольевич принял решение передать дела своей юридической фирмы старшему сыну, уйти на пенсию и ездить по миру, о чем всегда мечтал, но из-за работы не мог.

«Пусть кто-то другой дальше спасает этот мир, — смеялся он в нашу прошлую встречу. — Да и за тебя я уже спокоен, Верочка. Муж у тебя хороший. Свекровь — мировая женщина. И ты себя в обиду не дашь, я в этом уверен».

В последний раз мы виделись еще до болезни мамы. И, конечно, я тогда выглядела совершенно иначе.

Конечно, он знал о том, что происходило со мной после — мы с ним общались время от времени. В последние месяцы всё реже и реже, но всё же в общих чертах Олег Анатольевич был в курсе моей жизни.

Но мой звонок из больницы и отчаянное «Дима мне изменил» стали для него неприятным сюрпризом.

— Ты почему такая бледная, девочка? — встревоженно хмурится Олег Анатольевич, пока я накрываю нам стол к чаю. Он следит за моими движениями, пока я ставлю перед ним вазочки с орехами и сухофруктами. — Рассказывай, что случилось. От и до.

Я сажусь напротив. И рассказываю.

Всё.

С самого начала.

Про слова Кати на поминках. Про моё состояние после. Про больницу, про Свету, про Диму. И напоследок про то, что узнала от медсестры. Показываю ему сообщение от неё с анализами.

Всё это время он молчит. Лицо не передает эмоций — профессиональный навык, отработанный годами. Но я вижу, как дергается его кадык. Как он щелкает суставами сжатых в кулак пальцев.

Заканчиваю рассказ.

Не смотрю на него — отвожу взгляд. Почему-то мне стыдно перед ним, как будто я провалилась на сложном экзамене. А ведь он был уверен, что я в состоянии себя защитить...

— Так... — после недолгого молчания произносит он. — Значит, так.

Смыкает пальцы в замок перед собой и поднимает на меня тяжелый взгляд. И как будто сбрасывает с себя образ добродушного пенсионера, снова превращаясь в того самого Олега Зайцева, которого я знала с детства — железного адвоката, не проигрывавшего дел. Человека, который был ближайшим другом моего отца, а впоследствии стал моим защитником.

Тем, кто коршуном бдил, чтобы ни я, ни мое наследство, размер которого потрясал, не стали добычей охотников за сокровищами. Конечно, в детстве я этого не понимала. Мне было достаточно, что он был рядом — как невидимая связь с моими родителями.

Он заменил мне отца. Он благословлял меня в притворе храма перед нашим с Димой венчанием.

И из больницы позвонила я ему не как адвокату, а как единственному оставшемуся в этом мире близкому человеку.

— Первое: ты никому не звонишь. Ни Диме, ни Свете. Ни с кем не общаешься. Второе: мы немедленно находим тебе другого врача. Чтобы он привел в порядок твой организм, вывел всю эту дрянь и назначил адекватное лечение. Я беру это на себя.

Я молча киваю, чувствуя, как какая-то часть меня, словно онемевшая от предательства, начинает потихоньку оттаивать от его уверенного, спокойного тона. Как будто сквозь плотный туман безнадежности пробивается первый робкий луч надежды.

— И третье, Верочка. — продолжает он тише. — Мы собираем доказательства. Все. Эти анализы, назначения Волошиной — всё, что сможем найти. Мы запросим официальные заключения. Пройдем экспертизы. Это не шутки, Вера. Это уголовное дело.

— Уголовное, — повторяю я, не в состоянии до конца осознать происходящее.

— Покушение на жизнь с использованием служебного положения, — четко выговаривает он. — Причинение вреда здоровью. Злоупотребление доверием. Нарушение врачебной тайны, этики... Да много чего. Эта особа очень серьезно ошиблась, решив, что имеет дело с беззащитной жертвой.

Он встает, подходит ко мне и кладет свою тяжелую, теплую ладонь мне на плечо.

— Это дело на мне. А пока ты приходи в себя, дочка. Сейчас это самое главное. Вспомни, что ты любила, что тебя радует. Но ни в коем случае не рассказывай никому то, о чем узнала. Понятно?

— Понятно, — тихо, но твердо говорю я. Не спрашиваю, почему — это очевидно и без слов.

— Молодец, — он одобрительно хлопает меня по плечу. — А теперь пей свой чай.