Машина несется по серой ленте шоссе. Свет фар разрывает снежную пелену.

Я не чувствую скорости. Не чувствую дороги.

Тревога и усталость после недосыпа не дают сконцентрироваться. В ушах стоит оглушительный звон и одно единственное слово:

Противен!

Противен!

Противен! — пульсирует в такт дворникам, бьющимся о стекло.

«Ты мне противен...»

Я вдавливаю педаль газа в пол. Двигатель ревет, вырываясь вперед. Внедорожник, ползущий в соседнем ряду, опасливо притормаживает, уступая дорогу.

Больно, черт возьми!

Слово жжет сильнее, чем унижение от ее взгляда — пустого, остекленевшего, без капли той нежности, что была в нем раньше. И эта боль добавляется к её безразличию и душит меня своими костлявыми пальцами.

— Сука! — с силой бью ладонью по рулю. Резко перестраиваюсь, подрезая какую-то иномарку. В ответ — протестующий, испуганный гудок.

Пох*р.

В голове только Вера. Благородная, воспитанная Вера. Где её благодарность? Где хоть капля понимания? Я же всё для неё делал! Тащил её на себе все эти годы, пока она горевала.

Она отшатывалась от меня — я оправдывал это.

Закрывалась от всех — оправдывал и это.

«У неё горе. Она не в себе!»

Да, потому что любил. Вера вросла в меня корнями, и мне до сих пор так и не удалось выкорчевать её из себя полностью.

Но всему же есть предел.

Терпению. Силам. Даже любви.

Да, я не спешил никуда уходить. Не хотел, не был готов.

Потому что знал — Веру нельзя оставлять одну, даже если её любовь прошла — не выдержит, пропадёт.

И потому что дал слово матери, которая будто предчувствовала что-то еще до того, как началась моя с Витой связь: «Мить, ты не оставляй Веру. Она тебе по судьбе!»

Пообещал.

С легкостью взял на себя обязательство, потому что тогда невозможно было представить иного. Тогда для меня никого, кроме Веры не существовало.

Тогда всё было иначе...

А теперь я стал пленником своего слова. И благодарен Вите за то, что она всё понимает. Не торопит, ждет меня.

Вита — другая. Её не надо спасать, тащить на себе. Наоборот — она сама стала моей опорой. Не смотрит на меня беспомощным взглядом, в котором тонет вся моя уверенность. С ней я чувствую себя мужчиной. Сильным. Желанным.

В ней каким-то невообразимым образом уживаются нежная, почти материнская забота и дикая, необузданная страсть.

Она видит меня насквозь. Чувствует, что сказать, чтобы погасить ураган, бушующий у меня в голове. В подтверждение моим мыслям в салоне раздается легкий, переливчатый звонок. На центральном дисплее высвечивается её имя и улыбающаяся фотография.

Жму на кнопку приема на руле, не сбавляя скорости.

— Алло, — выдыхаю устало. С ней — можно. Её не сломает моя слабость.

— Как ты? — её низкий, бархатный голос наполняет салон.

— Еду обратно.

— Как Вера? Она меня слышит?

— Она не поехала со мной.

Короткая пауза.

— Как она? — её тон не меняется, в нем нет ни ревности, ни злорадства.

— Не хочет меня видеть. — срываюсь в хрип.

— Не вини её, пожалуйста. Она просто не в себе. Ты же знаешь.

— Я знаю. Просто тяжело это слышать.

— Конечно, тяжело. Ты же живой человек. Но ты не должен принимать это на свой счет. Ты сделал для нее всё, что мог. Больше, чем кто бы то ни было. Наверное...

Она замолкает на секунду.

— Наверное — что?

— Наверное, тебе надо подумать наконец и о себе.

— Она хочет подать на развод.

— А ты?

Не отвечаю. Потому что не знаю, чего сейчас хочу.

— Думаешь, твоя мама хотела бы этого? Чтобы ты прожил свою жизнь только из чувства долга...

— Я не знаю! Черт побери, я не знаю, чего бы хотела моя мама! Она любила Веру, как родную дочь. Иногда мне кажется, что она даже меня не любила так, как её!

— Ты не можешь спасать всех, любимый. Не так. Не ценой своего счастья.

Из груди непроизвольно вырывается едкий смешок.

Счастье... Когда-то мне казалось, что это просто.

В детстве — мамина похвала. В молодости — поцелуй Веры. После — когда Света засыпала у меня на груди, доверчиво прижавшись щекой.

Еще недавно — всё было просто и понятно.

Теперь же счастье стало чем-то вроде математической задачи с нулевым решением. Если я выберу себя — я предам мать и сломаю Веру. Если выберу их — я уничтожу себя.

И где здесь место для счастья?

В каком из этих выборов оно спрятано?

Может, его и нет вовсе.

Может, это всего лишь красивая вывеска, которую мы вешаем на почетную доску собственных ожиданий. Мы всю жизнь бежим за ним, а потом упираемся лбом в холодный бетон и недоумеваем: жизнь-то прошла, а — где же оно, обещанное, долгожданное?

Счастье с Верой осталось там, в прошлом, растворилось в больничных запахах, в тиканье капельниц, в ночных кошмарах, которые мы перестали делить на двоих. Мы больше не команда. Мы — наблюдатели, а наше счастье — умирающий пациент. И никакая любовь не выживет в таких условиях.

А счастье с Витой... Оно острое, головокружительное, сводящее с ума. Оно — солнце. Оно пахнет страстью и дорогим парфюмом, а не лекарствами. Оно говорит на языке, который я так отчаянно хочу слышать — языке жизни, а не угасания.

Но я не могу избавиться от мысли, что это счастье я строю на руинах чужой боли. Вериной боли... Могу ли я быть по-настоящему счастлив, зная, что моё солнце отбрасывает такую длинную и чёрную тень?

Куда ни глянь — все дороги ведут в тупик.

— Дим? Ты слышишь меня? — голос Виты выводит меня из оцепенения.

— Да. Я здесь

— Я жду тебя.

Я вешаю трубку.

Впереди Петербург. Потом — её квартира. Тёплый свет, дурманящий запах её тела, приглушенная музыка, жар её дыхания, сладость её поцелуев, её руки, которые снимут любое напряжение.

На мгновение я закрываю глаза, представляя это.

И вынужденно признаю, что даже там, в этом тёплом, идеальном мире, который она мне дарит, я буду носить своё несчастье с собой.

Отравляя и её — ни в чем неповинную.

Разве, это честно?