Идти легко — дорога до водопада уже укатана снегоходами.

Морозный, чистый воздух обжигает лёгкие. Всё вокруг покрыто толстым слоем пушистого снега и инея. Ветви деревьев сгибаются под тяжестью снежных шапок, образуя белые арки.

В пальто поверх теплого термо-комплекта не чувствую ни холода, ни ветра.

«Вспомни, что ты любила, что тебя радует...»

Не тороплюсь. Прислушиваюсь к тишине. Она здесь особенная. Звенящая, молитвенная.

Целительная.

«Приходи в себя. Сейчас — это самое главное...»

Не боюсь заблудиться — я этот маршрут знаю с детства. Останавливаюсь. Закрываю глаза. И переношусь во времени.

Не зима — май.

Мы с Димой идем к водопаду. Он ведёт меня за руку, и я даже не смотрю под ноги — знаю, что он не даст споткнуться. Между нами полное доверие. Полное слияние. Мы молоды. Смеемся, пытаемся перекричать шум воды и целуемся, пока от леденящей прохлады не немеют губы. И думаем, что это навсегда. Что наша любовь такая же сильная и вечная, как этот поток.

А теперь я иду одна.

Вместо шума волн — глухой шепот скованной в оковы стихии.

И передо мной не буйный поток, а гигантская ледяная скульптура. Летящая вниз вода зимой не полностью замерзает, она продолжает течь под огромными наростами льда, образуя громадные наплески, сосульки и сталактиты голубовато-белого цвета. Я будто попадаю в царство льда.

И в душе моей тоже — лёд.

«Ты пропадешь без меня, Вера!»

Глубоко вдыхаю, медленно впуская в сознание робкую пока мысль: та, прежняя Вера — не единственная, кем я могу быть. Я могу, как этот водопад, не сдаваться, а измениться.

Я не буду бороться за семью, которой уже не существует. Не буду унижаться, выясняя почему и как долго это всё длилось. Ответы на эти вопросы не залечат рану, они лишь оттянут восстановление.

Я буду бороться за себя. За то, чтобы выжить, снова стать собой. Не быть амебой, вечной жертвой, удобной, тихой половинкой чужой жизни.

Я могу быть сильной не вопреки, а благодаря этой боли, этому холоду. Этому предательству.

Я не сдамся. Не позволю своему горю и их лжи поглотить меня. Вернусь в свой дом. В свою жизнь. Да так, что они никогда этого не забудут...

С этими мыслями дохожу до излюбленного местными жителями камня для привала. Стелю пенку, сажусь. Снимаю одну толстую перчатку, роюсь в сумке, по одному выуживая из неё телефон, заряженный блок, термос с горячим чаем...

Рука моментально мерзнет — и я, вместо того, чтобы надеть обратно перчатку, машинально прячу её в карман пальто. Пальцы скользят по глянцу. Секундное непонимание сменяется догадкой — это буклет, который принесла мне в палату медсестра Лена.

Я так и не выбросила его тогда. Смалодушничала? Возможно. Перед выпиской схватила с тумбы и, сложив пополам, убрала в карман пальто.

Сердце на миг сбивает ритм, отчего дыхание тоже сбивается. Резко выдыхаю.

На буклете выведено контрастным шрифтом:

«Ты не одна! Мы справимся Вместе!» Красивые слова. Должны помочь, подбодрить, дать силы. Но я за ними вижу другое — обман.

Перед глазами — безупречная улыбка Волошиной, её голубые глаза, уверенная, гордая осанка. А в ушах — голос медсестры: «Кто вам вообще прописал эту схему?»

Комом в горле встают лживые слова Виолетты:

«Этика... Могут пойти слухи!»

«Ты сильнее, чем думаешь, Вера».

«Испытания либо разрушают отношения, либо закаляют их. Ваши — закалят. Я в этом уверена».

Лицемерие. Всё, что она проповедовала, о чем вещала — всё было лицемерием.

Чувствую, как внутри закипает ярость. Многодневное молчание давит. Обещание Олегу Анатольевичу не рассказывать никому и ничего — тоже давит. Всё, черт возьми, давит так, что не могу дышать! Но всё это меркнет перед злостью, которую я испытываю к самой себе.

Я же не глупый человек! У меня блестящее воспитание, образование, о котором можно только мечтать! Как я могла так ошибиться? Как позволила? Не заметила, недоглядела!

Хочется высказать всё, что накопилось внутри, но я одна. Вокруг меня ни души в радиусе километра.

«Ручаюсь за них» — вспоминаю слова медсестры. Беру в руки телефон и быстро, пока не передумала, набираю номер на буклете.

Считаю гудки.

Первый, второй...

Стоит подумать, что после третьего сброшу, как раздается:

— Телефон доверия. Андрей. Я вас слушаю.

Голос в трубке низкий, ровный. Спокойный.

— Х-хм. — Мой же тугой, натянутый.

— О чем вы хотите поговорить?

— С вами? — вырывается из меня резко. Лицо искажает гримаса презрения. Головой отчетливо понимаю — человек на линии не виноват в моем состоянии. Но только головой. В душе — зияющая дыра недоверия ко всем.

Буквально — ко всем.

Даже к самой себе.

Дура — вот кто я.

— Со мной, — спокойно отвечает... Андрей. — Расскажите, что вас тревожит?

— Триста дней. — прыскаю неожиданно и разражаюсь смехом. Острым, пронзительным. Неприятным, некрасивым смехом. И не могу остановиться — мои эмоции сейчас сильнее меня.

— Что — «триста дней»? — спрашивает он, терпеливо дождавшись, когда смех переходит в жалкие всхлипывания.

— Триста дней назад я за руку привела к себе в дом женщину, которая разрушила мою жизнь.

— Разрушила? — повторяет он за мной. Его голос остается спокойным, отстраненным. И эта отстраненность отзывается во мне глухим раздражением.

— Скажите, неужели вас этому учат?

— Чему именно?

— Равнодушию? Бесчувственности?

— Нет, нас не этому учат. Скажите, как я могу к вам обращаться?

Его тон не меняется — такой же мягкий, уравновешенный. И это выводит меня из себя окончательно.

— Не надо ко мне обращаться! Вы — самые подлые люди на свете. Психологи, психиатры, психотерапевты! Вы пользуетесь слабостью человека. Втираетесь к нему в доверие, влезаете в головы — чтобы после разрушить до основания! Уничтожить.

Замолкаю, задыхаясь.

Горло начинает саднить и царапать от морозного воздуха. Жду в ответ банальностей: «я вас понимаю», «вы не одна». Но он молчит. Слышно лишь его дыхание.

— Вы сейчас на улице? — спрашивает он наконец. — Я слышу, вам тяжело дышать.

— Да, — выдыхаю я, сбитая с толку этим странным, практически бытовым вопросом.

— Есть ли у вас рядом кто-то, кто может вас поддержать? Родственник, друг?

Горло сжимается в тиски. Переносицу щиплет, глаза жжет.

— Той, кого я считала другом, я платила за терапию, пока она спала с моим мужем. А родственники... — горько усмехаюсь. — Они восхитились моим смирением. И я не знаю... Я не знаю, что делать дальше. Куда идти?

— А вам и не нужно знать всего пути, — отвечает он твердо. — Для начала сделайте один...

В трубке воцаряется тишина.

Экран гаснет — батарея не выдержала долгого пребывания на морозе и разрядилась.

Подключаю блок.

Досада — вот что я чувствую в это момент.

Бессильная, жгучая досада.

«Для начала сделайте один...» — что?

Нервно жду, когда телефон включится.

Наконец, на экране высвечивается надкусанное яблоко — и я тут же набираю предыдущий номер...

— Телефон доверия, Марина. Я вас слушаю...

... и отключаюсь.