— Лечебницей Морнов будешь заниматься ты, Сим. Сначала будешь приглядывать за стройкой, за поведением мастеров, соблюдением сроков и так далее. Когда начнётся работа, будешь следить уже за лекарями, за тем, чтобы они вели себя нормально, не халтурили, не пытались разводить клиентов, ну и, самое главное, не повыкалывали друг другу глаза.

Серафима молча поставила кружку на стол. Под её ладонью, лежащей на столешнице, пошло негромкое потрескивание, будто по стеклу снаружи ударил первый ночной мороз, и от края ладони к середине стола медленно потянулась тонкая ледяная дорожка.

— Сим, ты с магией-то поосторожнее. Надя обидится, если ей мебель начнёшь портить.

Она опустила взгляд на свои пальцы, медленно подняла ладонь и убрала её на колено.

— Артём, я вообще не руководитель.

— Знаю.

— И не начальница.

— Я в курсе.

— И не заведующая.

— Принял к сведению.

— И не распорядительница.

— Сим, может, закончим общаться синонимами и скажешь нормально, в чём проблема?

— Не хочу я возиться с лекарями.

Надежда у прилавка тихо фыркнула и тут же уткнулась в ценник с таким сосредоточенным видом, будто там было написано что-то поинтереснее цены на сушёный корень.

— А возиться придётся, Сим, потому что больше некому. Давай прикинем вместе. Надежда занята лавкой и алхимией, у неё на это времени точно не найдётся. Марек сейчас в баронстве, и когда вернётся, у него своих задач будет по горло. На Игнате общие финансы, Степан контактирует с ходоками, а Данилу я поставлю на тренировочное направление. Сизого я забираю с собой, а Маша…

Я усмехнулся.

— Маша это Маша. Она немного не командный игрок и такую задачу точно не потянет.

Серафима промолчала.

— А вот лекари, Сим, это совершенно особый народ. Маги с гонором, даром, амбициями и полной уверенностью в том, что они умнее всех остальных.

Я подался чуть вперёд.

— А вот с тобой, Сим, у них такой номер не пройдёт. Ты их один раз одёрнешь, они посмотрят, прикинут, с кем имеют дело, и будут работать как миленькие. Потому что тебя, Сим, разводить бесполезно, а перечить опасно. И они это поймут с первого взгляда.

— Я ж им всем уже через месяц задницы переморожу.

— Значит, будут работать бодрее. Холод, Сим, мобилизует.

Она отвела взгляд в сторону окна и прикусила губу.

Думала она, конечно, не про лекарей. С лекарями всё было заранее понятно и заранее неприятно, потому что работать с людьми Озёрова не любила и за последние несколько месяцев своего отношения к этому вопросу, насколько я мог судить, ни на грамм не поменяла.

Люди её раздражали, утомляли и отнимали время, которое она предпочла бы потратить на что-нибудь поинтереснее. На тренировку, например. Или на горячие источники в заведении мадам Розы, куда и я, если честно, не отказался бы наведаться. Желательно в её компании, с бутылкой чего-нибудь покрепче и без особых планов на вечер.

Так, стоп. Что-то меня не туда занесло.

Как там пелось: «первым делом, первым делом захват Сееечи, ну а девушки, а девушки потом».

Я мысленно одёрнул себя и вернулся к Серафиме.

Сейчас Сим думала о том, что я передаю ей целое направление, которое станет очень важным для нашего общего будущего. И она наверняка понимала, что рано или поздно ей всё равно пришлось бы брать на себя ответственность. Просто этот момент настал именно сейчас.

Серафима коротко выдохнула через нос, посмотрела на меня исподлобья и поджала губы.

— Ладно, уговорил. Только учти, Артём, я в это дело влезаю не потому, что ты меня убедил, а потому, что больше некому, и мы оба это знаем.

— Знаю, Сим. Спасибо тебе.

— А вот тут бы я на твоём месте не спешила с благодарностями. Посмотрим, как ты запоёшь через месяц, когда я прибегу сюда в окровавленном халате, спрошу, где по-тихому закопать человека, и сообщу, что одного из твоих лекарей можно уже не искать.

На мгновение в лавке повисла тишина, которую прервал тихий голос Сизого:

— Братан, я ж говорил, что Морозилка у нас самый настоящий маньячила. Может, не надо такое важное дело доверять этой нестабильной?

— Чего ты сейчас сказал, пернатый…?

Серафима обернулась и посмотрела на Сизого долгим нехорошим взглядом.

— Да ничего, ничего! — тут же заторопился Сизый и сделал вид, что с утра внимательно изучает доски пола под своим крылом. — Это я так, сам с собой разговариваю. Не обращай внимания!

Серафима ещё пару секунд смотрела на Сизого, а потом фыркнула, забрала со стола свою кружку и пошла к печке. Чайник на плиту она поставила чуть громче, чем нужно. В меру громко, чтобы ничего не треснуло, но ровно настолько, чтобы все присутствующие поняли, что девушка явно не в восторге от всего происходящего.

Себастьян на подоконнике медленно приоткрыл один глаз, посмотрел сначала на меня, потом на Серафиму, и снова прикрыл оба.

«Господин Морн, пара соображений, если позволите. Пока разговор ещё свежий в памяти».

«Слушаю…»

«Первое. Этой молодой девушке надо дать возможность справляться самой в первые недели, даже если будут ошибки. Если вы вмешаетесь в её решения в первый же месяц, она воспримет это как недоверие и закроется. А судя по тому, что я успел о ней услышать, закрытая и раздраженная госпожа Озёрова несколько… опасна для окружающих».

«Учту».

«Второе. Лекарей подбирайте с расчётом на то, что госпожа Озёрова будет с ними сталкиваться ежедневно. Один скандалист среди шести магов с пробуждённым ядром превратит её кабинет в филиал Мёртвых земель быстрее, чем вы успеете вмешаться. Так что постарайтесь брать тех, что поспокойнее».

«Здравая идея».

«И третье. Не забудьте про бумаги, господин Морн. Госпожа Озёрова, как я понял, боевой маг, а не юрист. Так что договоры найма, распределение долей с мадам Розой, условия оплаты лекарей — всё это нужно переложить на более компетентного человека. Иначе вы через месяц обнаружите, что лечебница построена, а юридически она принадлежит… никому».

«Понял, Себастьян. Спасибо.»

Пока я обдумывал слова Себастьяна, Степан взял в руки третий лист. Какое-то время молча его разглядывал, потом поскрёб подбородок и тяжело вздохнул. По одному этому вздоху было видно, что последний лист он ко мне нёс совсем не так охотно, как первые два.

— Степан, заканчивай вздыхать и излагай. У меня мало времени.

— Рад бы, Артём Родионович. Только случай такой… мутный, что ли. И не совсем понятно, есть ли тут вообще повод разбирать.

— Ну так начинай с начала, а там посмотрим.

Степан кивнул, собрался с мыслями и наконец заговорил.

— Вы знаете, кто такая Гюрза?

— Слыхал.

— Ну так вот. У Гюрзы ватага небольшая, пять душ, сама шестая. Уважаемая ватажница, если прямо говорить, несмотря на то, что баба. Ходит лет восемь, а последние годы водит команду за второй порог, иногда и глубже забирались, но нечасто. Два года назад, помню, сунулись они к дальним руинам, еле ноги тогда унесли. С тех пор так далеко уже не совались, ходили с оглядкой, и потерь у них, считай, до этой недели не было. Мужик её, Кузьма, у неё же в ватаге и ходил. Женаты были лет пять.

— Ходил?

— Вот именно, Артём Родионович. Ходил. Неделю назад пошли они к южной гряде, возвращаются, а Кузьмы-то с ними и нет. Гюрза рассказывает, что на болоте тварь выскочила, Кузьма в тот раз прикрывал отход, тварь его и взяла. Тело не вытащили, это понятно, как его из болота-то вытащишь. Ну и пришла она позавчера, принесла все бумаги и попросила выплату, как жена погибшего.

Мы с Серафимой переглянулись. По её лицу было видно, что и она сути проблемы пока не уловила.

— Ну а что не так-то?

Степан ответил не сразу.

— Да вот в чём дело, Артём Родионович. Если смотреть по нашим правилам складчины, то случай у Гюрзы чистенький. Взнос уплачен, ходок не вернулся, жена пришла за выплатой. Тут и обсуждать нечего, платить надо. А вот если смотреть по тому, что на самом деле вокруг этой истории творится, картинка получается совсем другая.

Степан передохнул и продолжил.

— У Гюрзы, Артём Родионович, уже года три мужик на стороне имеется. Лёшка-Тихий, у неё же в ватаге и ходит. И не то чтобы они особо прятались с этим делом — в Сечи вообще сложно что-то подобное утаить. С Кузьмой они последние полгода ругались так, что соседи через две стены слышали. Причём ругались серьёзно, а по-Сечински, то есть с угрозами и обещаниями друг другу всякого нехорошего. А на второй день после того, как вернулись из выхода без Кузьмы, Гюрза уже ходила с Лёшкой при всём честном народе. И даже вида не делала, что хоть немного горюет по бывшему мужу.

Он посмотрел на меня.

— И ещё одно, Артём Родионович. Я вчера через одного кума подкатил к двум её ходокам, которые с ней в том самом выходе были. Аккуратно так подкатил, не в лоб. Так они мне сначала в два голоса, слово в слово, пересказали версию Гюрзы, будто её перед этим вдвоём наизусть учили. А потом один из них замолчал, а второй взял свою кружку, выпил её в один глоток и тихо так, спокойно говорит: «Степан Игнатич, давай мы про этот выход больше разговаривать не будем.» И ушёл. Второй следом за ним, даже пиво не допил…

Серафима поставила кружку на стол и подняла на меня взгляд. Похоже, Степан прав — ситуация действительно выглядела скверно.

— А самое неприятное, — продолжил ходок, — что версия Гюрзы насчёт того, что Кузьма прикрывал отход, не очень бьётся с тем, как они обычно в выход шли. Прикрывал отход у них обычно сам Лёшка, потому что у него реакция быстрее, а Кузьма шёл в середине, он на болотах себя не очень уверенно чувствовал. Это ни для кого не тайна. Но если у Гюрзы спросить, она просто скажет, что в тот день решила попробовать поработать в другой формации.

Я молча слушал и вертел в голове картинку.

Формально случай у Гюрзы идеально чистый. Взнос уплачен, ходок не вернулся, прямой выгодоприобретатель у нас на пороге со всеми бумагами. По правилам, которые я сам же только что назначил, складчина платит и в чужие разборки не лезет.

Только вот если мы сейчас Гюрзе выплатим, то через неделю половина Сечи будет знать, что Артём Морн своими деньгами проспонсировал мокруху. А ещё через неделю у кого-нибудь обязательно щёлкнет в голове, что схема-то, в принципе, рабочая и простая. С ближайшим родственничком будущей жертвы договорился заранее, жертву в складчину вписал, в Мёртвые земли вывел, там же оставил, деньги получил, с подельником поделился.

А если подельник окажется размазнёй, так можно и не делиться вовсе, а припугнуть, чтобы молчал, или вообще прихлопнуть. И всё это будет куда дешевле любой Гильдии Теней, которая за такое заказное дело сотни золотых сдирает. А тут вся мокрая работа, считай, самими Мёртвыми землями и делается.

С другой стороны, складчина у нас не для того, чтобы в сплетнях копаться. Погиб боец в мёртвых землях — родственники должны получить выплату. Без вариантов. Откажешь сегодня Гюрзе на основании бабьих разговоров, завтра откажешь какой-нибудь честной вдове, потому что и про неё соседки что-то шептали. А послезавтра у нас в системе станет на сто клиентов меньше, потому что никто уже не будет верить, что его семья выплату получит.

Получается, что правильного ответа между «заплатить» и «не заплатить» просто нет. Оба варианта складчину убивают, только с разных концов. Значит, ответ должен быть третий.

«Себастьян, ты этих людей знаешь лучше меня. Если я сейчас выплачу Гюрзе все положенные деньги, как ходоки это воспримут?»

Кот ненадолго задумался.

«По-своему, господин Морн. Решат, что Морну главное бумажки, а справедливость и человеческое отношение его совершенно не интересует. Кто-то из них после этого точно задумается, что при грамотно составленных бумажках в Сечи открылись интересные возможности.»

«А если откажу?»

«Тогда хуже. Откажете Гюрзе на основе каких-то там слухов, значит, и с другими этот фокус провернуть сможете. А слухи в Сечи есть про каждого, кто живёт тут дольше полугода. Так что ходок, который это поймёт, взносы вам больше носить не будет.»

«Хммм… а если подвесить выплату?»

«Это, господин Морн, вариант, но тоже не без минусов. Ходоки к такой паузе отнесутся спокойно, так как будут понимать зачем её взяли. Только вот причина нужна хорошая, чтобы сразу приструнить всех недовольных».

Я посмотрел на Степана и коротко изложил ему то, до чего мы с Себастьяном только что дошли.

Степан слушал молча. По ходу несколько раз хмыкнул, один раз покачал головой, а когда я закончил, откинулся на спинку стула и пару секунд разглядывал меня восхищённым взглядом.

— А ведь чисто… И не подкопаешься никак.

— В том и смысл.

— И Гюрза ж ничего не сделает. Ну как она спорить будет? Скажет, что муж не сбегал? А откуда ей знать, если она сама же говорит, что он на болоте остался? Чем больше она будет настаивать, что Кузьма точно мёртв, тем страннее это будет выглядеть.

— Вот именно.

— Хитро, Артём Родионович.

— Не хитро, Степан, а практично.

Он крякнул и полез за пером.

— А в книгах-то как эту задержку записать? А то казённые крысы придут, спросят.

— Пишешь так. «Выплата по Кузьме, мужу Гюрзы, приостановлена до подтверждения факта гибели. Основание: тело не вынесено, имеются сведения о возможном самовольном уходе ходока за пределы Сечи.» И срок поставь недели четыре.

— А людей-то на поиск реально отправлять будем, Артём Родионович?

— Не будем, Степан. Через Мёртвые земли в сторону Урала решаются идти только совсем отмороженные, а наш герой в эту категорию явно не попадает. Будь он из таких, то не стал бы полгода терпеть любовника у жены под своей же крышей. Мужик с подобным характером решил бы этот вопрос радикально и гораздо раньше. А тут человек просто терпел и продолжал ходить с ними в одну ватагу.

— То есть вы думаете, он всё-таки мёртв?

— Думаю, что да. Но версия всё равно отличная. И выплата заморожена, и на убийство никому намекать не нужно.

— А зачем тогда четыре недели?

— А четыре недели нам нужны совсем для другого. За это время Лиса попробует разговорить ходоков из ватаги Гюрзы. У неё, Степан, на такие вещи совершенно отдельный талант.

— Они ей тоже ничего не скажут.

— Куда они денутся, — хмыкнул я. — Не стоит недооценивать нашу Лисичку.

Степан подумал немного, потом кивнул сам себе, признавая аргумент. Видно было, что с Лисой он лично не работал, но про её способность разговаривать людей уже кое-что слышал.

— Ладно, допустим. Но с Гюрзой-то мне что делать? Она ведь меня на следующий же день за эту задержку сожрёт. Подловит где-нибудь в переулке с ножом, и поминай как звали.

— Не подловит. Ты ей прямо и скажешь, что решение принимал не ты, а я. А если ей этого мало и хочется в кого-то ножом потыкать, пусть приходит ко мне. Посмотрим, как у неё получится.

Степан ещё раз посмотрел на свою папку, потом снова на меня, и вдруг хмыкнул в бороду.

— Артём Родионович. Я, если можно, по ещё одному делу.

— Говори.

— Я дочку собираюсь в столицу отправить учиться. Плата за год такая, что у меня за все последние годы столько не набралось. И, если по-честному, на нынешней ставке я её обучение всё равно не вытяну.

Он говорил ровно, без нажима, только на «по-честному» чуть запнулся.

— А сколько ты у нас сейчас получаешь?

— Да мы с вашим Игнатом сошлись как-то на двадцати пяти золотых. Я столько в среднем за месяц в прошлом году из Мёртвых земель выносил, вот и сейчас выходит ровно столько же.

— А работы с тех пор прибавилось.

— Как есть, Артём Родионович.

Я посмотрел на него и какое-то время ничего не говорил.

Степан за последние месяцы фактически стал моим главным человеком по делам с ходоками. Все ватаги, все атаманы, все базарные пересуды и вся тихая работа по вечерам у кабаков — всё это шло через него.

Если какой-нибудь ватажник приходил к нам с претензией, Степан брал это дело на себя. Если у кого-то в ватаге кто-то не вернулся, Степан первым оказывался у семьи. Если кто-то распускал слух, Степан его первым пытался решить проблему. И при этом получал он ровно столько же, сколько выносил из Мёртвых земель, продавая корешки да растения.

А Степан, надо отдать ему должное, не стал нагружать меня этими разговорами. Дал ситуации выстояться, доказал делом, что на нынешнем месте он не случайный человек, и только сейчас, когда дело припёрло, заговорил сам. Причём заговорил так, как и положено мужику, который себе цену знает и при этом в позу не становится: не упрашивал, а просто обозначил проблему и стал ждать.

Я отодвинул в сторону остывшую кружку и посмотрел на Степана.

— Значит так. С этого месяца ставка у тебя семьдесят золотых. И это только оклад.

Степан чуть приподнял брови и осторожно положил папку на колени.

— Дальше. В бумагах у нас с сегодняшнего дня ты числишься не ходоком на подработке, а начальником по делам ватаг. Звучит громоздко, знаю, но нужно, чтобы в казённых книгах твоя должность была внятно обозначена.

Степан хмыкнул в бороду.

— Понял, Артём Родионович.

— И третье. С каждой новой ватаги, которую ты заводишь в складчину, тебе идёт процент с первого взноса. Сколько именно — это уже к Игнату, у него голова под такие расчёты заточена лучше моей. В общем, чем больше ватаг ты к нам притащишь, тем жирнее у тебя получается месяц. Работай с умом — и себя обеспечишь, и дочку, и ещё на хорошую выпивку по пятницам останется.

Степан медленно выдохнул.

— Спасибо, Артём Родионович. Я…

— Степан, давай без этого. Ты у меня последние месяцы работал за четверть настоящей цены, так что благодарить тут, вообще-то, должен я. Считай, что мы просто закрыли старый долг, который я тебе задолжал по собственной расхлябанности.

— По дочке… — он снова чуть запнулся. — По дочке можно будет часть вперёд взять? За первый взнос в Академию надо до конца осени внести, а там сумма…

— Бери, — сказал я, не дожидаясь, пока он назовёт цифру. — С Игнатом сам согласуешь, он тебе это оформит как аванс в счёт будущих долей с новых ватаг. Если не хватит — добавим. Дочка у тебя одна и в Сечи ей делать определенно нечего.

— Одна, — согласился Степан. — Умная, зараза. Вся в мать.

Сизый на полу перестал изучать что-то у себя под крылом, поднял голову и посмотрел на Степана с неожиданной серьёзностью.

— Батя, а она у тебя на кого учиться-то едет?

— На лекаря, — сказал Степан. — Простого, без дара. У неё к этому с детства тяга.

— О, — уважительно сказал Сизый. — Это дело. Лекаря всегда при куске хлеба будут. Особенно у нас в Сечи.

— В столице, Сизый, — мягко поправила Надежда от прилавка. — Девочка в столицу едет.

— А. Ну тоже нормально. В столице тоже люди, тоже болеют. — Сизый подумал секунду и добавил: — Но у нас всё равно лучше. У нас вон, братан сейчас лечебницу открывает. Пусть возвращается, место будет.

Степан посмотрел на Сизого, потом на меня, и на лице у него впервые за весь разговор проступила нормальная, человеческая улыбка.

— Через пять лет, Артём Родионович, я вам напомню про этот разговор.

— Напомни, Степан. К тому времени мы, может, уже и в столице лечебницу откроем.

Он аккуратно собрал свои листы обратно в папку, застегнул её и встал с табурета. Пиджак на нём в плечах опять натянулся так, что кружевной воротник рубахи встал дыбом, и я поймал себя на мысли, что первым делом после прибавки надо ему подсказать, где в Сечи обитают нормальные портные. А там уж пусть сам разбирается. Не маленький.

В этот момент над дверью нахально звякнул колокольчик.

— А вот и я, Артём Родионович. Соскучились по мне?

Лиса прошла в зал, на ходу сдёргивая с головы капюшон, под которым обнаружилась знакомая рыжая копна, неаккуратно заплетённая в косу, и острая мордочка с вечно прищуренными глазами. Оглядела зал, оценила состав присутствующих, ткнула подбородком в сторону Степана.

— Здорово, Игнатич. Что, нашёл дочке деньги на учёбу?

Степан поперхнулся и посмотрел на неё так, будто она ему только что в кружку плюнула.

— Ты, рыжая, откуда об этом знаешь?

— Да брось, Игнатич. — Лиса хихикнула в ладонь и плюхнулась на свободный табурет. — Я про всех знаю, кто рядом с господином Морном крутится. Так что про дочку твою, про столицу и про то, сколько там за первый взнос просят, я уже неделю как в курсе.

Степан крякнул в бороду и посмотрел на меня с видом человека, который искренне не понимает, как с этим вообще жить.

— Артём Родионович, это что у нас, каждый ребёнок в Сечи теперь так людей читает?

— Не каждый, Степан. Только этот.

— Лисичка, — мягко сказала Надежда от прилавка. — Ну ты хоть в лавке-то попридержи язык.

— Надежда Петровна, я попридерживаю.

— Лиса, — сказал я.

Она тут же посмотрела на меня, и всё её трепетание как рукой сняло. Осталась острая мордочка и прищуренные глаза, которые теперь смотрели прямо и очень внимательно.

— Слушаю, Артём Родионович.

— Есть работа. Мне нужно найти одного человека.

— В городе?

— Не совсем. То есть… не знаю.

— Имя?

— Не знаю.

— Где живёт?

— Не знаю.

— Чем занимается?

— Тоже не знаю.

Лиса прищурилась и склонила голову набок.

— Негусто, Артём Родионович.

— Негусто, — согласился я. — Но лицо я тебе покажу.

Я подтянул к себе чистый лист, взял с края стола уголёк и начал рисовать.

Рисовать я в прошлой жизни умел неплохо. Не Рембрандт, конечно, но для того чтобы по портрету узнали живого человека на улице, вполне достаточно.

Лицо девушки стояло у меня перед глазами так же чётко, как в ту минуту, когда оно проступило сквозь огненные всполохи в видении. Я начал с овала, потом наметил скулы, тёмные глаза, чуть приподнятые брови, тонкий нос, губы. Дошёл до подбородка, постоял, подумал, стёр линию пальцем и перерисовал мягче.

Само лицо восстанавливалось по памяти кусками, я его подправлял, стирал и возвращался к нему по второму разу, добиваясь сходства. А вот узоры легли на бумагу сами, до последней завитушки, от подбородка вверх по шее и до виска, по правой стороне. Ничего подобного я в жизни раньше не встречал, и глаз зацепился за них намертво.

Я развернул лист к девушке.

— Ну что скажешь, Лисичка, сможешь найти информацию об этом человеке?